Имя Зинаиды Апариной в советской судебной системе звучало почти как отдельный приговор. В криминальной среде ее называли Зинкой Вышкой и Зинкой-Червонец - прозвища грубые, но очень точные. За ними стояла репутация судьи, которая не заигрывала ни с подсудимыми, ни со следствием, ни с общественными настроениями. Если вина была доказана, приговор у Апариной оказывался предельно жестким: либо десять лет и больше, либо высшая мера.
За десятилетия работы через ее зал прошли убийцы, насильники, рецидивисты, милиционеры-преступники и фигуранты самых громких процессов своего времени.
При этом суровость Зинаиды Александровны не была служебным темпераментом ради красивого образа. Она принадлежала к той редкой породе судей, которых одинаково опасались и подсудимые, и следователи, работавшие спустя рукава. Если в деле оставались дыры, нестыковки или просто слабая доказательная база, Апарина без колебаний отправляла материалы на дополнительное расследование. Она не выносила обвинительный приговор только потому, что «в целом все ясно». Для нее либо существовала доказанная вина, либо дела как такового еще не было. Но если доказательства складывались в цельную картину, снисхождения ждать не приходилось.
Впечатляла в ней не только принципиальность, но и память, о которой ходили почти легенды.
Уже в преклонном возрасте она могла в деталях вспомнить процессы, прошедшие за десятки лет до того: лица подсудимых, реплики, эпизоды, логику следствия, поведение прокуроров и даже бытовые обстоятельства. Она вообще любила вспоминать прошлое, и в ее рассказах всегда чувствовалось не любование собственной биографией, а какое-то очень ясное ощущение прожитой эпохи.
Апарина говорила, что мечтала стать судьей с детства. В ее воспоминаниях дореволюционная или ранняя советская провинция звучала почти неправдоподобно тихо: мимо здания суда можно было пройти и не заметить никакой жизни, потому что тяжелых уголовных дел в маленьком городе почти не случалось.
Родилась Зинаида Александровна в небольшом городке Куйбышевской области. Когда она решила поступать в юридический институт, то, по собственному признанию, ни одного живого юриста прежде в глаза не видела. Но это ее не остановило. В 1936 году она окончила школу, блестяще сдала экзамены и поступила в институт, где оказалась единственной вчерашней школьницей среди гораздо более взрослых студентов.
Для девушки из провинции это уже было событием почти невероятным, но еще важнее то, что она изначально шла в профессию не за статусом, а именно за работой. После учебы она была готова ехать куда угодно - лишь бы в суд.
Первым серьезным этапом стала Сызрань.
Туда молодую выпускницу направили сразу старшим судьей, и сама эта деталь уже многое говорит о состоянии системы того времени. По ее словам, когда она приехала на место, в суде несколько месяцев вообще не было судьи, а уголовные дела лежали на полу стопками до потолка. Так выглядело начало ее службы. Именно в Сызрани она вынесла свой первый приговор. Ирония судьбы заключалась в том, что дело, которое ей тогда досталось, не было ни кровавым, ни громким по привычным для дальнейшей ее биографии меркам: речь шла о краже нескольких помидоров с овощного лотка.
Молодому парню она тогда дала условный срок. Позднее Апарина вспоминала этот эпизод с улыбкой и любила повторять фразу, которую услышала тогда от подсудимого: мол, вам их судить не пересудить.
Потом пришла война, и вместе с ней пришла совсем другая судебная практика. Апарина вспоминала, как работали в неотапливаемом здании суда, как замерзали чернила, как приговоры приходилось писать на обороте старых обоев, потому что бумаги не хватало. И именно в эти годы ей пришлось столкнуться с делами, в которых повседневная бедность и военное выживание постоянно сталкивались с уголовным законом. Людей судили за хлеб, за нитки с фабрики, за все то, что в мирной логике выглядело бы мелким хищением, а в военной становилось вопросом режима и дисциплины. Это была та школа судебной жизни, после которой у человека либо появлялась жесткость, либо он ломался.
В 1944 году судьба привела ее в Москву
Мужа перевели в Генеральную прокуратуру, а саму Зинаиду Александровну назначили народным судьей в Сокольническом районе. Именно здесь начались уже те дела, которые сформировали ее профессиональную репутацию. В столице ей впервые пришлось работать с убийствами, сексуальными преступлениями, тяжелейшими историями, которые невозможно было забыть даже при всей ее профессиональной выдержке. Она вспоминала женщину, сжегшую собственную дочь ради продуктовых карточек, вспоминала маньяка из парка «Сокольники», вспоминала дела, в которых преступление уже нельзя было объяснить только нищетой или срывом. Здесь судья сталкивалась уже не просто с нарушителями закона, а с настоящим человеческим мраком.
Особое место в ее биографии занял Мосгорсуд, где она рассматривала самые резонансные уголовные процессы столицы.
Новый уголовный кодекс 1960 года вновь закрепил смертную казнь за убийство, и именно Апарина стала одним из тех судей, которым доставались дела с самыми тяжелыми последствиями.
Она вспоминала, например, процесс по делу Шимко - водителя, который в состоянии сильного опьянения врезался в остановку на Садовом кольце, убив восемь человек и ранив еще пятнадцать. Для нее в этом деле принципиальным было то, что человек не просто сел пьяным за руль, а сделал это осознанно, понимая возможные последствия.
Поэтому его действия она квалифицировала не как трагическую неосторожность, а как умышленное убийство. Позже она рассказывала, что никогда не забудет жениха, который принес в суд обручальное кольцо своей погибшей невесты и положил его перед ней как единственное, что у него осталось.
Но, пожалуй, самым известным процессом в ее карьере стало так называемое «милицейское дело», легшее в основу фильма «Убийство на “Ждановской”».
Этот процесс был не просто уголовным - он стал симптомом разложения части советской милицейской системы и одновременно началом большой чистки, которая ударила по МВД СССР и в конечном счете стала одним из элементов падения карьеры министра Николая Щелокова. Апарина потом говорила, что даже фильм, снятый по мотивам этой истории, всей правды так и не показал.
Суть дела была чудовищной. Майор КГБ Вячеслав Афанасьев, выпив после дня рождения, перепутал поезд и оказался на станции «Ждановская», где попал в руки милиционеров. Вместо того чтобы помочь человеку или хотя бы разобраться в ситуации, его начали избивать. А когда поняли, что перед ними сотрудник КГБ, решили инсценировать разбойное нападение и избавиться от него.
Афанасьева еще успели найти и доставить в больницу, но через несколько дней он умер. Дело засекретили, однако вскоре стало ясно, что одним этим эпизодом история не ограничивается. Следствие вскрыло целую цепочку преступлений: убийства, изнасилования, избиения, грабежи, откровенную круговую поруку. По сути, речь шла о группе милиционеров, которые превратили службу в постоянное насилие над задержанными и случайными людьми.
Апарина прекрасно запомнила фигурантов этого дела - не только по фамилиям, но и по лицам, повадкам, интонациям. В ее воспоминаниях они существовали не как безликие строки обвинительного заключения, а как люди, которых она видела перед собой и чью вину ощущала почти физически. По этому делу она приговорила к расстрелу нескольких главных фигурантов, остальных - к большим срокам. Те, кто присутствовал в зале суда, потом вспоминали особую атмосферу на процессе.
При этом сама она никогда не изображала из себя человека из камня
Когда ее спрашивали, как она выдерживала такие процессы, как выносила смертные приговоры, как жила после «мокрых дел», она отвечала очень по-человечески. Говорила, что преступники ей не снились, но после особенно тяжелых процессов она старалась вечером пойти с мужем в театр, чтобы хотя бы немного вытеснить из головы ту жуть, с которой приходилось сталкиваться в зале суда. Это, пожалуй, и было главным признаком ее профессиональной зрелости: она не романтизировала собственную суровость и не превращала суд в сцену для личного величия. Она просто делала работу, в которую верила.
Завершила свою судебную карьеру Зинаида Апарина в 1987 году
Из Мосгорсуда она ушла уже человеком-легендой, хотя сама, судя по всему, к этому слову относилась без особого восторга. До конца жизни она оставалась внимательной к тому, что происходило с российским правосудием после нее, и незадолго до смерти сказала фразу, которая сегодня звучит особенно горько. Она призналась, что и сейчас села бы рассматривать любое громкое дело, если бы была уверена, что оно честно и профессионально расследовано. Но именно в этом, говорила Апарина, у нее большие сомнения.
В этих словах, наверное, и заключен настоящий итог ее биографии. Не в прозвищах, не в жестких приговорах, не в страхе, который она внушала преступникам. А в той старой, почти ушедшей профессиональной этике, где суровость имела смысл только тогда, когда опиралась на безупречно собранное дело, а судья мог позволить себе быть беспощадным лишь потому, что прежде был до предела честен перед законом. Именно поэтому о Зинаиде Апариной и сегодня вспоминают не как о «женщине, которая часто выносила вышку», а как о человеке, для которого суд оставался не продолжением страха, а продолжением ответственности.
Еще больше интересных материалов нашего издательства "Свободной Прессы" вы найдете на нашем сайте