Мои родители никогда не ссорились. Спорили — да, бывало, но никогда не опускались до грязи. Они были добрыми людьми. Слегка сдержанными, как многие на Среднем Западе, но не более того. И всё же один раз на моей памяти они сорвались. И я не должен был этого слышать.
Время близилось к двум ночи. Я подхватил грипп и то и дело бегал сморкаться. Чувствовал я себя паршиво, но мама купила мне комикс про Черепашек-ниндзя, который я затирал до дыр. Удивительно, как мало нужно в детстве, чтобы превратить любую дрянь в приключение.
После очередного приступа чихания я вылез из кровати и побрел в ванную. Из кухни доносились голоса. Они говорили на повышенных тонах — для моих родителей это было в диковинку. Я никогда не слышал, чтобы они так общались. Мой отец попросту не умел злиться.
— Мы не можем делать вид, что ничего не произойдет, — говорил он. — Нельзя бросать его туда неподготовленным. — То есть ты предлагаешь вывалить на него всё прямо сейчас? Думаешь, будет лучше, если он всю жизнь проживет в страхе? — Я думаю, будет лучше, если у него вообще останется эта чертова жизнь!
Отец был в ярости. Глаза у него покраснели. Неужели он плакал?
Мама сидела за кухонным столом, закрыв лицо руками. Она безостановочно всхлипывала. Пару раз я видел, как она плачет над фильмами, но так — никогда.
— Может, на нас всё и закончится, — выдохнула она. — Ты не думал, что это финал? — А ты думала об альтернативе?
Отец сел напротив и взял её за руки.
— Мы не обязаны сводить к этому всю его жизнь. Правда не обязаны. Но давай хотя бы договоримся не держать его в неведении. — И что ты собираешься делать? — Я что-нибудь придумаю. Обещаю.
Они просидели так добрых десять минут, просто глядя друг на друга. Целиком я их разговор так и не услышал. А на следующий день мне сказали, что дедушка с бабушкой умерли. Им было шестьдесят три и шестьдесят пять, и они скончались в один день. В одно время. Что именно произошло, мне так и не объяснили.
Я почти не вспоминал ту ночь, пока не прошло много лет. Мне исполнилось двадцать восемь, когда не стало моих родителей. Обоих, в один день — прямо как дедушки с бабушкой. Подробностей я не знал, был только тяжелый телефонный разговор с полицейским. Даже будучи взрослым, ты никогда не бываешь готов к смерти родителей. Да, умом ты понимаешь, что однажды это случится, но эта боль бьет туда, куда ты не ждешь. К таким вещам невозможно подготовиться. А если тебе не больно — значит, в твоей жизни и без того хватало дерьма.
Я был единственным ребенком в семье. Звонить, кроме как дальним дядям и кузенам, которых я не видел годами, было некому. За суетой с похоронами, счетами и соболезнованиями я почти забыл разобрать их вещи. Только спустя несколько недель, перебирая коробки, я наткнулся на одну странную картонку. К ней была приклеена записка с моим именем. Почерк мамы. «Пожалуйста, прочти».
Я отнес коробку на кухню и включил свет. Обычная коробка из-под обуви, но наглухо замотанная скотчем. Я разрезал бок, отогнул картон и увидел внутри несколько листов бумаги и горстку баночек.
«Если ты это читаешь, нас больше нет», — гласил один из листов. — «Если это произошло раньше срока, скорее всего, нам кто-то "помог". Кто-то или что-то, чьего появления мы надеялись избежать. Есть шанс, что на нас всё и закончится. Но на случай, если мы ошибаемся, мы хотим подготовить тебя. Когда придет время, следуй этим правилам. Первое. Разведи огонь. Второе. Жги мирру. Третье. Оставайся у огня. Ты поймешь, когда этот день настанет. Пожалуйста, не пытайся его искать. Всё будет прямо перед глазами. Мирра — это липкая смола в одной из банок, её должно хватить на всю ночь. Чем меньше ты знаешь, тем лучше. С самого твоего рождения мы каждый вечер молились, чтобы эта чаша тебя миновала, но если это случится, пообещай, что выживешь. Разведи огонь. Жги мирру. И прошу тебя, мой родной мальчик, оставайся у огня».
Я даже не понял, что плачу, пока слезы не капнули на бумагу. Я ни на секунду не усомнился, что это писала мама. Она всегда меня так называла — «мой родной мальчик». Память тут же подкинула ту сцену из детства, когда они сидели на кухне. Если бы я только спросил их тогда.
Со временем все их вещи переехали на склад. Я часто думал о том письме. О каком дне они говорили? Я верил, что узнаю его, когда он настанет, но меня не отпускало тревожное чувство, будто я что-то упускаю. Они обращались к мальчику, которого знали, но взрослый я был совсем другим человеком. Вдруг я не замечу того, что заметил бы в детстве? С другой стороны, откуда мне было знать.
Постепенно паранойя утихла. Я унаследовал родительский дом на окраине захолустного городка в Южной Дакоте. Устроился в местный строительный магазин, а в свободное время подрабатывал перепродажей барахла в интернете. Жизнь не била ключом, и курьер наверняка уже проклинал мой адрес, но зарабатывать как-то было надо.
Мирру я хранил в гостиной, прямо у камина. Записку держал в ящике стола. Я выучил эти слова наизусть. Разведи огонь. Жги мирру. Оставайся у огня. Мой родной мальчик.
Спустя четыре года после смерти родителей жизнь наконец-то вошла в колею. Я встречался с девушкой и планировал завести щенка сенбернара. Уже присмотрел одного у местного заводчика и покупал всё необходимое. Простая, понятная жизнь — именно то, что мне было нужно.
Стояла суббота в конце апреля. Солнце садилось, окрашивая горизонт в грязно-красный цвет. Я поставил телефон на зарядку — уснул на диване под какую-то документалку, а проснулся от писка севшей батареи. Валяться перед телевизором, конечно, здорово, но стоит расслабиться — и можно проспать до самого утра. А на следующий день у меня был запланирован обед с Аннет. Я очень ждал этой встречи. Даже приготовил свою лучшую рубашку. Выгладил её и повесил на видное место.
И тут на улице раздался голос: — Эй! Мне нужно с тобой поговорить!
Гости ко мне захаживали редко, но почти всех в городе я знал в лицо. Поэтому я открыл дверь без задней мысли. И поначалу даже не понял, что вижу.
На крыльце стояла женщина. На пару лет старше меня, вроде бы мелькала где-то в городе. Кажется, работала в цветочном. У них на витрине еще стояли такие странные синие подсолнухи, я видел их каждое утро по дороге на работу. У неё были темные глаза и короткие кудрявые волосы. А кожа — того же оттенка, что и приклад её дробовика. Да, именно дробовика.
Я так уставился на ствол, что лишь спустя удар сердца заметил кое-что еще. На земле валялся какой-то мусор — обломки стула, куски фанеры. Что-то вроде импровизированного костра. У неё был дикий взгляд, она явно была на взводе.
— Это ведь тот самый день, да? — бросила она. — Он настал? — Какой день? Вы о чём... Я постарался взять себя в руки. — Зачем вам ружье? — Он сказал мне взять его. Взять ружье, прийти к самому восточному дому и развести огонь. — Жечь мирру, — добавил я. — И оставаться у огня. — Мирру? — фыркнула она. — Какую еще мирру?
Костер вспыхнул с глухим хлопком. Женщина выглядела измотанной. Она вытащила из рюкзака раскладной стул, уселась на него и бросила на землю пачку зефира.
Я бросился в дом и зашвырнул дрова в камин. Руки тряслись так сильно, что я прищемил палец. Засадил пару заноз. Я просто скидал всё в кучу, щедро полил розжигом и чиркнул сразу несколькими спичками. Еще один хлопок. Жар ударил по глазам, будто приказывая притормозить. Я зачерпнул из банки пригоршню мирры и швырнул в огонь. Стал закрывать банку, но она выскользнула из рук. Попытался поймать — сделал только хуже. В итоге вся смола вывалилась прямо на мою выходную рубашку. Я взвыл так, что женщина на улице наверняка услышала. Она что-то крикнула, но я не разобрал слов.
Пришлось открыть окно в гостиной, чтобы хоть немного выветрить запах. Мирра пахнет так себе — как горелые мокрые грибы. Из окна женщину было отлично видно.
— Ты там в порядке? — спросила она. — Просто разжег огонь, — отозвался я. — Уронил кое-что. — Так что там про мирру? — Мне велели её жечь. Сказали, что это поможет. — То есть тебе не говорили приходить сюда? Инструкции были другими? — Я здесь живу, — ответил я. — Мне просто сказали развести огонь, жечь мирру и оставаться у камина. — Ага, ага, — кивнула она. — Возьми ружье. Иди на восток. Разведи огонь, оставайся у огня. — И вы знаете, что делать с этой пушкой? — Если твой отец в своём предсмертном завещании велит тебе взять дробовик — ты берешь дробовик. — В завещании?
Мы выдохнули и начали всё с самого начала.
Её звали Мэролин. Она была на четыре года старше меня. Оказалось, её отец умер в тот же день, что и мои родители. В завещании он оставил ей нечто похожее на моё письмо, но инструкции немного отличались. Мэролин велели взять оружие, пойти к самому восточному дому, развести там огонь и сидеть возле него.
У нас нашлось несколько общих деталей. Наши родители были примерно одного возраста и родом из одних мест. Хотя жизни и профессии у них были совершенно разные. Но то, что её отец и мои родители умерли в один день, не могло быть простым совпадением.
Я уселся на подоконник, свесив одну ногу наружу. Пламя в камине металось, слизывая кору с поленьев. Солнце почти село, заливая плоскую равнину длинными, резкими тенями. Я предложил Мэролин зайти в дом, но она сомневалась, можно ли. Ей велели развести огонь и сидеть возле него — про чужой огонь ничего не говорилось. Она решила не рисковать.
Я рассказал ей свою историю. Вспомнил ту ночь в детстве, когда подслушал первый и единственный серьезный спор родителей. Мэролин кивала, положив ружье на колени.
— Мой отец тоже так себя вёл, — произнесла она. — Сразу после смерти бабушки. Не спал всю ночь, говорил по телефону с братом. Я никогда раньше не слышала от него такого тона.
У Мэролин были муж и трое детей, но она не стала их впутывать. Решила, что причину, по которой нужно тащить дробовик к дому незнакомца, лучше держать в тайне. Так мы и сидели, делясь самыми тревожными воспоминаниями о наших близких. Мэролин первой озвучила то, что вертелось на языке.
— Думаю, его что-то убило, — сказала она. — И бабушку тоже. — Похоже на то. Но зачем этому «чему-то» приходить за нами? — Без понятия, — она пожала плечами. — Но, судя по всему, за родителями оно тоже приходить не должно было. Однако пришло. — Но почему сегодня? — спросил я. — Как вы поняли, что день настал?
Она посмотрела куда-то вдаль, насаживая очередной кусок зефира на тонкий металлический прут. Костер ярко полыхал, вытягивая языки пламени высоко в небо.
— В детстве папа пел мне одну песню. Знаешь Боба Марли? — Да, конечно. — «Three Little Birds». Его любимая. Пел мне её каждый вечер. Что бы ни случилось, он пел эту песню и укрывал меня одеялом. Я слышала все возможные каверы от всех возможных исполнителей столько, сколько себя помню. И знаешь, что я увидела сегодня утром?
Она поднесла зефир к глазам, внимательно разглядывая. Подгорел, но есть можно.
— У меня на пороге лежали три мертвые маленькие птички.
Она подняла на меня взгляд. В её влажных глазах плясали отблески костра.
— И я поняла. Чувствуешь этот холод? Я ни на секунду не сомневаюсь, что сегодня — тот самый день.
Я оглянулся на свой камин. Бросил в огонь еще немного мирры. Я ей верил.
Прошло пару часов. Я сидел у окна, пытаясь хоть чем-то себя занять. Мэролин смотрела что-то в телефоне. Я снял с полки плоскую фляжку с виски. Я не особо пью, но решил, что день для этого выдался подходящий. Мэролин тоже дала слабину и закурила. Она бросила лет десять назад, когда родился первый ребенок, но решила, что сегодня правила отменяются. Ночь была слишком неправильной, чтобы считать выкуренные сигареты.
Ближе к девяти вечера я поднял голову и заметил вдалеке кое-что странное. Там, за полем, мерцало что-то яркое. Приглядевшись, я понял, что это костер. И показал его Мэролин.
— Похоже, мы не одни такие, — сказал я. — Видишь, кто там? — Я костер-то едва вижу. Уверен, что это не машина? — Фары так не мерцают.
Оона закатила глаза и поднялась. Сделала пару шагов от костра и крикнула во всю силу легких:
— Эй! Вы сидите у огня?!
С другого конца поля донесся ответ. Я не разобрал ни слова. Мэролин попробовала снова, выговаривая громче и медленнее:
— Вы. Сидите. У. Огня?
В ответ прилетело одно короткое слово. Похоже на «да».
К десяти вечера за полями загорелись еще два костра. Теперь нас было пятеро. Никто не пошел к моему дому, все держались на расстоянии. Мэролин раскачивалась на стуле, изо всех сил пытаясь не уснуть. Адский стресс отступил, оставив после себя тепло и сонливость. Безветренная весенняя ночь только усугубляла ситуацию.
— Эй, — позвал я, чтобы её взбодрить. — Тебе бы тоже пожечь мирру. — М-м? Зачем? — Она тряхнула головой, борясь со слипающимися глазами. — Об этом сказано прямым текстом. Наверняка не просто так. — Она воняет старым котом, причем не самым чистоплотным. — Так тебе дать или нет?
Она подумала и кивнула. Сделала пару шагов в мою сторону. Я положил несколько кусочков смолы в спичечный коробок и бросил ей. Она поймала и потрясла его, как погремушку.
— Дерьмовый подарок для Царя Царей. — Для кого? — Царя Царей. Господа нашего Иисуса, друг мой. Библию не читал? — Предпочитаю книжки с картинками. — Мирра — один из даров волхвов, — сказала она. — Вместе с ладаном и золотом. — Золотом? — усмехнулся я. — На таком фоне мирра как-то меркнет. — Ага, — она бросила кусок смолы в костер. — Это символика. Золото — царю земному. Ладан — сыну Божьему. А мирра... — Она подкинула еще один кусочек. — Это масло для бальзамирования. Символ победы над смертью.
Не помню, который был час, но мы оба услышали крик со стороны поля. Сразу и не разобрать, от какого костра. Мэролин крикнула в ответ, но никто не отозвался. Через пару секунд я увидел, как вдалеке резко полыхнуло пламя — и тут же погасло. Мэролин вскочила, перехватив дробовик. Стул позади неё опрокинулся, но она даже не обернулась.
— Твою мать, — пробормотала она. — Твою мать, ты это видел? — Костер потух. — Он же был прямо возле него! — Она вытянула руку. — Он был там, и вдруг... что произошло?
Она снова позвала. Эхо прокатилось над полем, но ответа оттуда не последовало. Зато крикнул кто-то от другого костра. Я не разобрал фразу целиком, но последние два слова услышал отчетливо:
— Оно огромное.
Я вжался в стену у камина. На всякий случай подкинул еще дров и несколько кусков мирры. Со стороны поля доносились звуки. Возгласы. Может, крики. Ближе к полуночи погас еще один костер. А вскоре я заметил движение. Кто-то бежал прямо на нас.
Мэролин стояла наготове, вскинув ружье. В свете её костра мелькнуло бледное лицо. Мужчина, лет сорока-сорока пяти. Он несся изо всех сил, его глаза от страха казались абсолютно черными.
Но был и другой звук. Что-то вроде галопа, только копыт было слишком много. Мужчина добежал до придорожной канавы, и тут что-то впечаталось в него на полном ходу. Его белая рубашка скрылась в кустах. Секундой позже раздался тошнотворный хруст костей — они лопались, как пузырчатая пленка.
Изувеченное тело вышвырнуло из кустов, как скомканную салфетку, оставив на моей подъездной дорожке кровавый след.
Костер Мэролин дрогнул. Угли словно съежились, втягивая жар внутрь. Мы отвели взгляд буквально на долю секунды, а когда обернулись, мужчины уже не было. Остался только оторванный рукав, лужа крови и рюкзак.
Когда пламя разгорелось вновь, Мэролин обвела местность стволом дробовика. Пусто. В поле светился еще один костер, но оттуда молчали. Движения не было. Не от чего было защищаться. Мы затаили дыхание, пытаясь уловить хоть звук. Хоть что-нибудь.
Не знаю, может, у меня в ушах стучала кровь, но я готов поклясться, что услышал этот галоп сбоку от дома. Раз, два, три, четыре, пять — пауза. И снова, по кругу. Оно было крупным, быстрым, и конечности у него явно были разной длины. Одни били по земле почти одновременно, другие — в рваном ритме стаккато.
Не успел я открыть рот, как Мэролин выхватила из костра горящую ветку. И бросилась за рюкзаком.
Стоило ей выйти из круга света, как галоп превратился в реальную, осязаемую угрозу. Оно неслось по левой стороне дома. Я заорал, чтобы Мэролин вернулась, и она рыбкой нырнула обратно к костру. И в эту же секунду нечто пронеслось мимо.
Оно было куда больше лошади. Взметнуло тучу пыли, вскользь задев мой седан. Машину отбросило на метр вправо, левые фары разлетелись вдребезги. Тварь даже не замедлилась, растворившись в темноте на другой стороне участка. Я отполз вглубь гостиной и вжался в камин, прижимая к груди банку с миррой так, словно это было моё собственное сердце. Я крикнул Мэролин через окно:
— Какого черта ты творишь?! — Он выглядел тяжелым! Я не знаю!
Она сорвалась на визг, отплевываясь от пыли. Выглянув в окно, я увидел, как трясутся её руки, сжимающие дробовик. Только сейчас до меня дошло: она держится за него, как за костыль, а не как за оружие. Возможно, она вообще ни разу из него не стреляла.
Она расстегнула рюкзак. Внутри было всего несколько вещей. Бутылка воды, шоколадный батончик и пачка аудиокассет. Там лежал и плеер, но батарейки в нем сели. Был провод от сети, но на улице его некуда было воткнуть. У нас не было веревки, чтобы перетянуть его ко мне, так что Мэролин решила его кинуть. Сначала перебросим плеер, потом — кассеты.
Мэролин досчитала до трех и швырнула плеер. Я высунулся из окна наполовину и поймал его. Он оказался тяжелее, чем я думал, и я чуть не вывалился наружу. Пришлось свободной рукой опереться на стенку камина. Пара сантиметров левее — и остался бы без подушечек пальцев.
То же самое проделали с кассетами. Они лежали в выцветшем пластиковом футляре с замочком. Хлипкий ключик торчал в скважине, оставалось только повернуть. Футляр летел легче, но мы всё равно бросали на счет. Когда я его поймал, Мэролин аж приплясывала на месте, сбрасывая напряжение.
Я включил плеер в розетку и поставил на подоконник. Всего кассет было шесть. Я вставил одну из них и выкрутил громкость, чтобы Мэролин было слышно.
Запись начиналась с середины разговора. Какофония голосов, все перебивали друг друга. Сначала можно было подумать, что это скандал, но прислушавшись, я понял — это дискуссия. Когда гвалт немного стих, на первый план вышел один голос.
— Они все умерли в одну ночь! — гремел он. — Мы потеряли родных в одну и ту же ночь! Какая разница, кто прожил на сорок минут дольше?! — Надо проанализировать данные! — возразил другой голос. — Половина из них умерла одновременно! В ту же минуту! Всё, что было после, должно что-то значить! — И что же?! — не унимался первый. — Думаете, оно боится огня?! Дыма?! — Все, кто сидел у живого огня, прожили в среднем на четыре часа дольше! На четыре часа!
Дискуссия снова потонула в криках. Я заметил, что Мэролин прижала руку ко рту. Я поставил кассету на паузу, и она покачала головой:
— Это папа, — всхлипнула она. — Это голос моего папы.
Разговор продолжался. Картина прояснялась. Это были наши родители. Они устроили какое-то собрание. Судя по разговору, их родители (наши дедушки и бабушки) недавно умерли.
Насколько мы поняли, старшее поколение над чем-то работало. Большинство из них были выпускниками Стэнфорда, и в семидесятых они участвовали в каком-то проекте. Деталей почти не было. Что-то про эхо. Телекоммуникации. Что-то, что они пытались утопить в реке.
Это их и убило. Всех до единого. Так или иначе, наши дедушки и бабушки ясно дали понять своим детям: теперь это придет за всеми, кто хоть как-то причастен. Наши родители не знали, будут ли они следующими, но на всякий случай хотели во всем разобраться. И собрали воедино все доступные данные.
Мэролин нашла в рюкзаке блокнот с записями. Там было сжато изложено всё, о чем говорилось на кассетах. Всё, что звучало фоном или произносилось вскользь — всё было записано. А еще несколько правил, которыми руководствовался тот мужчина. Найти поле на западе. Не произносить ни слова. Развести огонь. Оставаться у огня.
Люди на записи пытались понять, чем отличались те, кто умер не в ту же самую минуту. Например, у одного в доме было оружие. Он прожил на двадцать минут дольше. Другой жег мирру — это дало ему еще час. Кто-то был пьян, и это, похоже, накинуло минут пять. Курение сигарет — еще четыре. Но решающим фактором оказался живой огонь. Все, кто сидел у костра, прожили примерно на четыре часа дольше остальных.
Но до утра не дожил никто.
Насколько я понял, наши родители не хотели полагаться на случайность. У некоторых погибших совпало сразу несколько факторов. Например, один человек развел огонь, но при этом курил — и он умер ровно в ту же минуту, что и те, у кого огня не было. Казалось, какие-то вещи зависели от банального везения, или же существовала некая скрытая взаимосвязь, которой они не видели. Поэтому вместо того, чтобы заставлять каждого выполнять весь список, родители разделили инструкции. Надеялись, что хоть кто-нибудь из нас выживет, если ему достанется правильная комбинация.
Вот почему мы получили разные правила. Они понятия не имели, как лучше поступить. Они даже не знали, с чем мы столкнемся.
Кассета подходила к концу, когда снова зазвучал голос отца Мэролин:
— Если этот день настанет, я останусь в доме и разведу огонь. Если это сработает, я велю дочери сделать то же самое. Если нет — пусть пробует что-то другое, когда придет её черед. А меня уже не будет.
Затем раздался другой голос.
— Всё может закончиться на нас, — произнес он. — Я не стану втягивать в это своего родного мальчика без крайней необходимости.
Мама?
Мэролин переставила стул, усевшись спиной к дому. Она мертвой хваткой вцепилась в дробовик; я видел, как она морщится, разминая затекшие пальцы. Мы оба смотрели на лужу крови на подъездной дорожке. Никто не проронил ни слова.
Время перевалило за час ночи, когда последний костер за полем погас. Мэролин посмотрела на часы.
— Два часа, — сказала она. — Прошло всего два часа. — Что? — Первый погиб около одиннадцати. Сейчас чуть больше часа ночи. На записях говорили, что огонь дает примерно четыре часа. — К чему ты клонишь? — К тому, что через два часа мы будем мертвы, если ничего не предпримем.
Она была права. У камина я чувствовал себя в безопасности, но она была права. Четыре часа, плюс-минус — вот тот максимум, который давал костер. Если верить их данным, конечно. Правильная комбинация могла накинуть нам еще пару минут.
Я подбросил в огонь еще мирры.
Я продолжал ставить кассеты, пока Мэролин листала блокнот. Они отбросили парочку гипотез и добавили новые. Судя по всему, помогал только настоящий огонь; электрический свет не давал никакого эффекта. Родители обсуждали, кто и что будет пробовать. Мои тоже высказались. Они решили остаться в машине, вместе. Именно так их потом нашла полиция.
Отец Мэролин сидел у камина, похожего на мой. На записи он говорил, что будет курить и слушать музыку в кресле-качалке. Точного времени его смерти мы не знали, но до рассвета он не дожил.
— Это не решение, — подытожила Мэролин. — Огонь — не решение. Он не спасает. В этом уравнении... чего-то не хватает. — Но он дает нам время, так? — Время для чего? Что мы можем сделать? — Можно попробовать что-нибудь. Или, по крайней мере, всё записать. Если мы не выживем, разве ты не хочешь, чтобы твоя семья узнала правду?
Мэролин посерела. Об этом она даже не подумала. С другой стороны, если верить записям, лучше было оставаться в неведении. Те, кто вообще ни сном ни духом не знал о происходящем, иногда оставались невредимы. Может, родители надеялись, что нас это тоже минует. Может, раскрыв нам секрет, они случайно втянули нас в эту историю.
Пока Мэролин что-то строчила в блокноте, я достал из ящика бумагу. Руки дрожали, когда я выписывал все факторы, которые только приходили в голову. Начал с того мужчины. Он ушел от костра, это факт. Но должна же быть причина. Может, его огонь начал угасать?
— В рюкзаке есть еще что-нибудь? — спросил я. — Зажигалка, дрова, хоть что-то для розжига? — Не знаю.
Мэролин меня не слушала. Она шмыгала носом и выводила слова на листке, пристроив его на колене. Ручка то и дело рвала бумагу, и было видно, как она закипает. В конце концов она скомкала листок и швырнула его в костер. И заорала, пнув землю и подняв тучу пыли. Когда она повернулась ко мне, её лицо изменилось.
— Рюкзак, — повторил я. — Можешь проверить?
Она кивнула.
Внутри оказалась зажигалка и клок чего-то похожего на овечью шерсть. Сверившись с записями, мы поняли, что шерсть тоже была одним из факторов. Те, на ком была шерстяная одежда, продержались еще десять минут. На Мэролин был лишь легкий пиджак, а на мне — обычная белая хлопковая футболка.
— А что, если сложить всё вместе? — спросила Мэролин. — Вдруг этого времени хватит? — Кто-то на собрании уже пытался, — ответил я. — На четвертой минуте записи. Они собирались так сделать. — И что? Сработало? — Думаешь, если бы сработало, они бы позволили нам умереть?
Она покачала головой. Конечно нет. К тому же мы уже выяснили, что некоторые факторы просто отменяли друг друга. Должна быть какая-то закономерность, но мы в упор её не видели.
Мы обдумали библейскую теорию. Мирра, ладан, золото. Проблема заключалась в том, что у одного из погибших был с собой ладан, а у другого — счастливая золотая монета. Оба умерли секунда в секунду. Может, это и играло какую-то роль, но шансы стремились к нулю.
Пока Мэролин рассуждала, не устроить ли ловушку или вообще сжечь дом к чертовой матери, я снова услышал этот звук. Галоп приближался со стороны поля. До меня доносились тяжелые глухие удары — оно месило грязь к западу от дома. Я поднял руку, призывая к тишине. Мэролин тут же замолкла и вскинула дробовик.
На улице потемнело, костры теперь казались меньше. Нечто двигалось в поле, и Мэролин водила стволом из стороны в сторону, ожидая, когда оно покажется. Я слышал его дыхание. Глубокие, протяжные вдохи. Рваный стук конечностей эхом отдавался в воздухе — оно бродило где-то совсем рядом, прямо за границей света.
А затем раздался звук. Резкий вдох, за которым последовал прерывистый стрекот. Тварь остановилась. Выдохнула. Костер Мэролин дрогнул. Её дыхание превратилось в облачко пара, а зубы выбили дробь.
Её огонь угасал.
Когда эта штука снова пришла в движение, я услышал, как изменился ритм. В нем появились напор. Намерение. И направление. Оно шло к моему дому. Мэролин уставилась на свой костер, глядя, как яркое пламя за считанные секунды превращается в тлеющие угли.
— В дом! — заорал я. — Живо!
Она сделала шаг от костра, когда что-то рвануло по подъездной дорожке. Как только потух последний уголек, нечто впечаталось в кострище, раскидав пепел фонтаном во все стороны. Мэролин разрядила оба ствола в упор — и тварь снесла её с ног.
Должно быть, она во что-то попала. Раздался визг, и тварь изменила траекторию. Она должна была прошить дом насквозь, но вместо этого врезалась в стену гостевой спальни. Я слышал звон битого стекла и хруст кирпичей — оно барахталось, пытаясь выбраться и не теряя скорости.
Мэролин была искалечена: удар отшвырнул её прямо во входную дверь, которая повисла на сорванных петлях.
Я слышал, как оно разворачивается для нового захода. Мэролин лежала там, в прихожей. В темноте. Без сознания. И там было по-настоящему холодно — каждый мой выдох превращался в облако белого пара.
Я нарушил третье правило. Я не остался у огня.
Выбежав в прихожую, я услышал, как приближается грохот. Я схватил Мэролин под мышки и потащил обратно к свету камина. Она зацепилась ногой за угол дивана. От резкого рывка я потерял равновесие и завалился на спину.
Лежа на полу, я слышал, как эти тяжелые шаги замедляются. Оно остановилось у порога и толкнуло дверь. Древесина сорвалась с петель и с грохотом рухнула на пол.
А затем внутрь просунулась рука.
Серая, текстурой похожая на старую кожу. Четыре пальца разной длины. Совсем не как у нас, где есть противопоставленный большой палец, указательный и так далее. Нет, в них всё было... неправильно. На одном пальце четыре сустава, на другом два. Один, неестественно длинный, выгнут наружу. Рука ощупывала пол, царапая доски острыми черными когтями. И делала это так осторожно, так нежно.
Она тянулась к Мэролин.
Я потянул её на себя. Буквально на пару сантиметров. Этого хватило, чтобы рука отдернулась. Абсолютно бесшумно.
Я отполз к камину и подбросил еще мирры. Глаза Мэролин были открыты, но взгляд блуждал — явное сотрясение. Правая рука сломана, но она, кажется, этого не замечала. Надо было позвать на помощь. Не знаю, что бы я сказал, но попытаться стоило.
Я схватил телефон, ввел пароль и замер. Почти весь экран перекрывал черный квадрат, из динамика полился мерзкий высокочастотный писк. Я выронил телефон, разбив стекло. Мэролин скосила на меня глаза.
— Пункт... четвертый пункт, — пробормотала она. — Кто... звонил. Умерли.
Я моргнул. Не сразу дошло, что она говорит о записях из блокнота. Те, кто пытался позвать на помощь, прожили меньше тех, кто не пытался. Это тоже был фактор?
Пламя в камине дрогнуло. Я мог оставаться у огня, только если огонь еще горел. Время истекало.
Пламя оседало. Я попытался подкинуть дров, но без толку. Огонь за них не цеплялся. Я вылил в камин полбутылки розжига, щедро плеснул на свою выходную рубашку — ничего. Огонь будто потерял аппетит. Он просто сдался.
Я подтащил Мэролин ближе к себе, к самым углям. Взгляд у неё не фокусировался, дышала она еле-еле. Если держать её голову под определенным углом, кровь шла не так сильно.
— Оно убивает огонь, — пробормотал я. — Оно убивает его. — Разожги. Еще.
Я попытался. Чиркал спичками, пытался поджечь бахрому на ковре. Стул. Занавески. Бесполезно. Пламя будто забыло, в чем его предназначение. Словно это был уже не огонь, а только его иллюзия.
Меня накрыла паника. Пока камин превращался в кучку тлеющих углей, я лихорадочно перебирал в уме все возможные варианты. Что, если дело не в том, чего они не делали? Может, дело в том, что они делали? У всех билось сердце, был пульс. Все они ужинали. Все они что-то пили. Что, если ответ кроется здесь? Что, если нужно не сделать что-то, а от чего-то воздержаться? Почему никто об этом не подумал?
Мысли метались, пока я остервенело колотил кочергой по поленьям.
— Давай, давай, давай же...
Стук шагов вернулся. На этот раз медленный. Размеренный. А через минуту что-то тяжелое наступило на выбитую входную дверь, и доски жалобно затрещали под огромным весом.
Угли остывали, в комнате стало темно.
Я прижал Мэролин к себе. Что-то потянулось к нам, и шестисуставный палец обхватил её лодыжку. Она что-то простонала, когда я вырвал её из этой слабой хватки. Тварь почти не сопротивлялась.
У меня оставалось еще пара спичек, но я не знал, что делать. Я задвинул Мэролин себе за спину, встал и глубоко вздохнул. Может, хватит хотя бы искры света.
— Не волнуйся, — пробормотала Мэролин. — Ни о чем...
Мамин родной мальчик чиркнул спичками.
У него была серая, похожая на кожу шкура. Оно было таким огромным, что с трудом протиснулось в дверной проем. Конечности разной длины. Как будто нечто забыло, как должны выглядеть люди и какого мы должны быть размера.
Глаза тоже были неправильными. Посажены по бокам, как у лошади или лягушки. Огромные. Слишком огромные. Я боялся, что они вот-вот вывалятся из глазниц.
Я даже не мог разглядеть его целиком в движении. Может, его голова не была головой. А рука не была рукой. Но нечто, напоминающее пасть, приоткрылось и потянулось ко мне. С зубов капала черная, как уголь, сукровица.
Спички выпали из рук. Вся моя воля к сопротивлению испарилась. Я первым призна́юсь: в тот момент я отдал бы всё на свете. Я просто хотел жить.
Спички упали на мою выходную рубашку. Ту самую, залитую розжигом и усыпанную миррой. Крошечные крупицы смолы вспыхнули, как заново рожденные угли.
Я посмотрел вниз. Там, внутри ткани, таился огонь. Глубоко-глубоко внутри. Я схватил рубашку, намотал её на руку и подул.
Искорка ожила. Я подул снова. Прерывистый стрекот приблизился — что-то тяжелое ползло по моему полу. Я обмотал всю руку этой чертовой рубашкой и замахал ей, как гребаным флагом, умоляя, чтобы это сработало!
И тогда она вспыхнула.
Вся моя рука объялась пламенем. Полдесятка глаз заморгали и отвернулись, кожистая тварь шарахнулась в темноту. Она была слишком огромной, чтобы развернуться. Оно визжало от страха, а я орал от боли. Я сделал шаг вперед, и словно само пламя оттеснило его. Я вытянул руку, чтобы уберечь грудь от жара, молясь, чтобы огонь не успел перекинуться дальше. Я делал шаг — оно пятилось.
Тварь на брюхе уползла в гостевую спальню и вывалилась в окно. Я услышал хруст кустов, принявших на себя её огромную тушу. Спустя секунды галоп возобновился — оно убегало в сторону полей.
Я сорвал с себя рубашку и затоптал огонь. Рука обгорела до самого плеча. Я рухнул на колени и тут заметил, что разбитый экран моего телефона засветился. Черный квадрат исчез. Я мог позвонить в службу спасения.
Я попытался списать всё на неудачное ограбление. Хотелось рассказать правду, но Мэролин отговорила меня. В конце концов, судя по тому, что мы узнали, эта тварь нападала на тех, кто о ней знал. Так что лучше было держать язык за зубами. Так безопаснее.
Мы пережили ту ночь. Я отделался ожогами, а Мэролин — тяжелым сотрясением и открытым переломом руки. Но это мизерная цена, учитывая альтернативу.
С тех пор мы виделись пару раз. Мы записали всё, что узнали, так, чтобы наши дети смогли прочесть это в случае нашей внезапной смерти. Кто даст гарантию, что оно не вернется? Мы не знаем правил. Их не знает никто.
Я навел справки о детях других участников того собрания. Некоторые погибли в ту же ночь. Другие остались целы. Похоже, у этой штуки ко всем разный подход. Существуют факторы, которых мы до сих пор не понимаем.
В итоге я остался у огня. У любого огня. Даже если мне самому пришлось им стать. Не думаю, что родители желали мне такой участи, но в конце концов имеет значение лишь одно: то, что поможет тебе дожить до утра. Иногда у нас нет роскоши следовать правилам. Иногда нам приходится гореть самим.
Больше в моей жизни не было таких дней. И, полагаю, больше не будет. Но если этот день всё-таки настанет, и я увижу на своем пороге трех мертвых маленьких птичек, я буду знать, что делать.
Я буду маминым родным мальчиком и останусь у огня.
Новые истории выходят каждый день
В МАКСе
https://max.ru/join/6K9NczF0HYyLtlPU8yHiYy1P6DRp0qJFI6xTwDwH-xA
В Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit