С боевого задания мы вернулись уже затемно. УАЗ подкатил к дому, где квартировал взвод Калины, мы вылезли, разминая затёкшие ноги. Лёня сразу ушёл внутрь — перетереть камеру, скинуть карты памяти. А я остался на крыльце, всматриваясь в темноту.
В углу двора, на старом ящике, сидел Старый. Я узнал его по силуэту — худой, высокий, долговязый, как я, вечно дымящая сигарета. Мы сдружились ещё в прошлый приезд. Он был из Химок, под Москвой, но среди северян его считали своим. Говорил он немногословно, по делу, и почему‑то именно с ним мне было легче всего молчать.
— С возвращением, — сказал он, не оборачиваясь.
— Спасибо.
— Как сходили?
— Нормально. Цели поразили. Коптеры все вернули. Даже подполковника проскочили.
Старый хмыкнул.
— Это который вас в прошлый раз гонял?
— Он самый. Объезд делал. Мы в окопе отсиделись.
— Молодцы. — Он затушил сигарету о подошву берца. — А мы тут с Калиной разведку на сутки закрывали. Я вчера с выхода — еле ноги волоку. Забухал потом, конечно.
Я присмотрелся. В тусклом свете, падающем из окна, его лицо было серым, глаза запали.
— А сейчас?
— Сейчас? — он криво усмехнулся. — Сейчас похмелье. Такое, что лучше бы меня вчера пристрелили.
Я не стал спрашивать, зачем он так. Сам знал: после боя некоторые снимают напряжение по‑своему.
— Слушай, — сказал я. — Может, сходим к Батюшке? Я у него не был ещё. И выпить надо, и людей повидать.
Старый посмотрел на меня, потом на дверь, за которой возился Лёня.
— А оператор?
— Лёня останется. Он сегодня настрелялся, ему переварить надо. А мы сходим. Если ты, конечно, в форме.
— В какой там форме, — буркнул Старый, но поднялся. — Ладно, пойдём. Только сначала затаримся.
В деревне, где стояла разведка, давно уже не было нормальных магазинов. Но местные приспособились. В одной из хат, в сенях, мужик лет пятидесяти устроил торговую точку: стеллажи с бутылками, банки пива, энергетики, сигареты, какие‑то консервы. Запах в сенях стоял тот ещё: табак, спирт, сырые тряпки.
Старый вошёл первым, поздоровался с хозяином. Тот кивнул, достал из‑под прилавка стакан.
— С похмелья? — спросил он участливо.
— Ага, — буркнул Старый.
— Держи.
Хозяин налил из бутылки без этикетки, пододвинул стакан. Старый опрокинул в себя, не поморщившись. Я взял пива, несколько банок про запас. Пока расплачивался, Старый вдруг закашлялся, схватился за живот и, не сказав ни слова, выбежал на улицу. Из темноты донеслись звуки, которые лучше бы не слышать.
Я помедлил, не зная, идти за ним или нет. Хозяин вздохнул:
— Ничего, перебесится. Вчера его привезли — он даже не помнит, как в сени зашёл. Я ему говорю: «Ты бы поспал». А он: «Не, мне надо». Ну вот и надо.
Через минуту Старый вернулся, вытер рот тыльной стороной ладони.
— Всё, — сказал он хрипло. — Порядок. Погнали.
Мы вышли в ночь.
Батюшка жил в другой части деревни, в доме с зелёными ставнями. Мы шли в полной темноте — фонарики не включали, чтобы не привлечь лишнего внимания. Над головой висели звёзды, где‑то далеко ухало, но здесь, среди спящих хат, казалось почти мирно.
Старый шёл уверенно, хотя только что его выворачивало наизнанку. Я плёлся сзади с пакетом пива.
— Ты как? — спросил я.
— Жить буду, — ответил он, взрывая банку крепкого пива.
— А если бы я не предложил сходить?
— Помер бы, — серьёзно сказал Старый. — Честно. Иногда после выхода так накрывает, что… — он не договорил, махнул рукой.
У дома Батюшки горел свет. Мы постучали условным стуком — дверь открыли почти сразу.
— О, Журналист! — Батюшка стоял в дверях, в свитере, с бородой, которая стала ещё длиннее. — А мы тебя ждали. Проходи.
Внутри, в большой комнате, уже сидели. За столом — двое дроноводов, Хант и Кубик, и ещё пара бойцов, которых я не знал. На столе — тушёнка, хлеб, солёные огурцы, и, конечно, бутылка. Я поставил своё пиво, Старый молча налил себе водки, опрокинул, закусил хлебом.
— А оператор где? — спросил Батюшка.
— Остался, — сказал я. — Устал. Мы сегодня на точке были, под Работино. Он первый раз на таком.
— Испугался?
— Напрягся сильно.
Батюшка кивнул.
— Ничего, это пройдёт. Или не пройдёт. Кому как.
Мы пили, разговаривали. Хант рассказывал, как на днях засёк вражеский склад боеприпасов, как передал координаты, и как «прилетело» — так, что земля подпрыгнула. Старый потихоньку отходил, даже начал улыбаться. Я слушал, пил пиво, и мне было хорошо. Не потому что выпил. А потому что я снова был среди своих. Среди тех, кто понимает, о чём молчишь.
Потом кто‑то достал гитару. Хант взял несколько аккордов, затянул что‑то. Я смотрел на них и думал: вот она, настоящая война. Не только окопы и прилёты. Но и эти ночи, когда люди, которые завтра могут не вернуться, поют песни, пьют водку и смеются. Потому что, если не смеяться — сойдёшь с ума.
Мы разошлись под утро. Небо на востоке уже светлело. Я шёл, пошатываясь, но не от выпитого — от усталости.
Я вошёл тихо, чтобы не разбудить Лёню. Но он не спал. Сидел на кухне, пил чай, перебирал записи на ноутбуке.
— Ты где был? — спросил он, не поднимая головы.
— У Батюшки. Выпили немного.
— Понятно.
Он замолчал. Я сел напротив, смотрел на его лицо. Лёня был бледен, под глазами залегли тени. Но в нём чувствовалась какая‑то новая собранность.
— Ты чего не спишь?
— Думаю, — сказал он. — Всё думаю.
— О чём?
— О том, что сегодня было. О том, как ты спокойно сидел в окопе, когда рядом рвало. Как Депутат координаты передавал. Как они сказали про танк, который чуть своих не положил. — Он поднял глаза. —Ты — не боишься смерти. Почему?
Я помолчал, подбирая слова.
— В прошлый раз, в Авдеевке, я тоже боялся. Так, что колени тряслись. А потом… потом что‑то сломалось. Или перегорело. Страх остался, но он перестал быть главным. Вместо него появилось… возбуждение. Адреналин. Понимаешь, когда ты на грани, ты чувствуешь, что живёшь по‑настоящему.
Лёня слушал, не перебивая.
— Это опасно, — сказал он наконец. — Так можно привыкнуть. И перестать бояться вообще.
— Может быть, — согласился я. — Но сейчас мне это помогает.
Он кивнул, отодвинул ноутбук.
— Я тут пока тебя не было, записал кое-кого. Калину, Волка. Они много рассказали.
— Калина? А он где?
— Вернулся раньше. Мы на крыльце сидели, когда солнце вставало. Туман был, красота. Он в броне, с каской — кадры получились отличные.
Я посмотрел на часы. Было почти пять утра.
— Покажешь утром?
— Утром? — Лёня усмехнулся. — Утро уже настало.
— Тогда давай спать. А утром — посмотрим.
Я встал, пошёл в комнату, рухнул на койку, не раздеваясь. Лёня ещё возился на кухне, потом выключил свет. Я закрыл глаза и сразу провалился в темноту. Без снов. Без ракет. Без страха.
Проснулся я от того, что кто‑то тихо разговаривал на крыльце. Голоса были негромкие, размеренные. Я выбрался из комнаты, потёр лицо. Голова не болела — сегодняшняя порция спиртного прошла мимо.
На крыльце сидел Калина. В полной выкладке — бронежилет, разгрузка, каска на коленях. За его спиной расстилались поля, затянутые утренним туманом. Лёня стоял с камерой, снимал.
— О, проснулся, — сказал Калина, кивнув мне.
— Доброе утро.
— Доброе.
Лёня повернул камеру на меня, потом снова на Калину. Я устроился на ступеньках.
— Давай, — сказал Лёня. — Рассказывай.
Калина начал негромко, размеренно, как читает присягу:
— Мой позывной Калина. Являюсь командиром взвода разведчиков. Призван по мобилизации, как и все мои бойцы. В разведке — уже вторая война. До этого был простым сварщиком на гражданке. Плюс занимался военно-патриотическим воспитанием молодежи. С ребятами, с единомышленниками. Когда настала частичная мобилизация, вопрос не вставал — идти или не идти. Родина сказала надо — мы пошли.
Лёня чуть поправил фокус. Калина продолжал:
— В зоне СВО находимся уже год почти. Выполняем задачи по защите нашей великой Родины. Парни у меня боевые, все толковые. Возраст — от 25 до 50. Все понимают, для чего мы здесь. С кем сражаемся. А сражаемся мы практически с пятьюдесятью странами НАТО. Скажу честно: война тяжелая. Не та война, как моя первая, в которой мне приходилось участвовать. Но в целом задачи мы свои выполняем. Потери, конечно, тоже есть.
Он замолчал, посмотрел куда-то в туман.
— Хотел бы об одном случае рассказать. В разгар контрнаступления противника, в конце июня, нам была поставлена задача отбить позиции, которые противник занял на днях. Группа — четырнадцать человек — пошла на усиление штурмовиков. Как оказалось потом, пришлось штурмовать самим. Это было 21 июня.
Он говорил, а я слушал, и перед глазами вставали картины, которых я не видел.
— Бой шёл несколько часов. Жестокий артналёт. С танков работали по нам. Но группа задачу выполнила — позиции отбили. Правда, с потерями. В тот день погиб человек. Саша Волынец из Ханты-Мансийска. Богатырь, высокий, здоровый. Я, как командир взвода, отходил последним и Сашу, к сожалению, уже погибшего, выносил из боя. Я и ещё один боец моего взвода, Кочевник.
Он перевёл дыхание.
— Практически дотащили уже до своих. Но были атакованы дроном-камикадзе. В результате мой напарник Кочевник погиб. Ранило командира роты, который нам помогал. Ранило меня. Осколочное — рука, грудь. Но, слава богу, всё обошлось. После лечения вернулся в строй.
Он замолчал. Я сидел, не шевелясь. Лёня замер за камерой.
— Что хочу сказать, — продолжил Калина. — За этот год я как командир взвода, как солдат, наблюдаю прогресс в наших вооружённых силах. Взаимодействие, вооружение, обеспечение всем необходимым. Высокий дух хочу отметить своих бойцов. Несмотря на тяжёлые условия, ребята продолжают выполнять задачи. Несмотря на ранения, на гибель боевых товарищей.
Он посмотрел прямо в объектив.
— Огромный привет хочу передать югорчам. Спасибо, что не забываете нас, помогаете. Очень, знаете, греет сердце, вселяет уверенность, что мы не одни, что нас помнят, нас ждут, что люди понимают, для чего мы здесь. Огромный привет также хочу передать своим землякам-магнитогорцам, особенно ветеранам, железнодорожникам города Магнитогорска. Пожелать всем здоровья, терпения. Верьте в нас, не забывайте нас. Победа будет за нами.
Лёня выключил камеру. Калина перевёл дух, снял каску, провёл рукой по коротко стриженным волосам.
— Ты ещё про ребят хотел сказать, — напомнил Лёня.
— Да. В подразделении у нас народ, конечно, всякий. На гражданке кто-то был сварщиком, как я, кто-то — начальником производства. Есть ребята с двумя высшими. Есть и простые труженики. Когда родина призвала, пришлось взять в руки оружие, постигать — кому-то заново постигать армейское ремесло. Кто-то, как я, в разведке уже вторую войну ломает. Многие специальности, именно профессии, освоили ребята. С достоинством, с упорством.
Он кивнул куда-то в сторону, где, наверное, стояли другие бойцы.
— Вот элементарный случай: снайперы у меня толковые. С энтузиазмом отнеслись, с огромным рвением. Теперь работают на большие расстояния, плодотворно, выявляют, поражают. Дронщики — могу отметить Депутата. Толковый парень, профессионал своего дела, относится на совесть. Кубик, Орёл, Кабан, Чех — многие из них ваши земляки, югорчане.
Он обвёл рукой горизонт.
— Подразделение наше состоит из ребят, в основном с Уральского федерального округа. Плюс Север — это основа. Урал, Югра, Зауралье. Ребята крепкие, толковые. Все понимают, для чего здесь. Каждый относится к своим обязанностям серьёзно, выполняет боевые задачи на совесть, несмотря на тяжёлый ратный труд. Продолжаем игнорировать тяготы и невзгоды.
Он помолчал, потом добавил:
— К чему я всё это веду? К тому, что мы не являлись профессионалами буквально год назад. Но, как говорят, тропа войны учит моментально. Буквально за этот год ребята из вчерашних гражданских профессий стали военными профессионалами. Ну, судя по тому, как было остановлено контрнаступление врага, как оно умылось кровью, ясно понятно, как мы действуем, как работаем, как относимся к выполнению своих задач.
Он замолчал, надел каску, встал.
— Всё, хорош. Давайте завтракать.
Пока Калина уходил, Лёня перемотнул записи на ноутбуке.
— А это я вчера записал, пока ты гулял. Волка. Ты его знаешь?
Я кивнул. Волк — молодой чеченец, с которым я мельком познакомился в прошлую командировку. Говорил он мало, держался особняком, но по глазам было видно — парень с историей.
— Давай, — сказал я. — Показывай.
Лёня развернул экран.
На записи Волк сидел на той же кухне, за столом, в простой футболке, без брони. В руке — дымящаяся кружка. Лёня, за кадром, спрашивал:
— Сколько времени здесь находишься?
— Уже второй год начался, — ответил Волк.
— Как пришёл? Сколько лет было?
— Двадцать восемь. Впечатление первое — ужасное. Как взорвало школу у нас. Я в артиллерии был. В школу нас засунули, в подвал. Миномёты, танки, с первых дней всё было.
— Ты мог бы избежать этой войны?
Волк усмехнулся:
— Да, я мог избежать. Я бы сейчас в Австрии был. Жил там пять лет.
— То есть ты знаешь несколько языков?
— Русский, чеченский, немецкий.
Лёня за кадром засмеялся:
— Ну скажи что-нибудь на чеченском, чтобы удивить людей.
Волк покрутил головой:
— Не, не буду. Скажу на русском: я желаю всем добра, без этой войны. Да будет мир. И Палестине тоже. За них очень переживаю, за братьев-мусульман.
Лёня попросил его рассказать о себе. Волк помолчал, потом заговорил, глядя куда-то в стену:
— Если честно, когда мы с одноклассниками в прошлом разговаривали, они: «О, ты за границу уезжаешь, ты за немцев будешь, сбежишь от войны, сбежишь из России». А когда пришла в России трудность, я именно в этот момент вернулся. Потому что не мог бросить. Мои братья, мои знакомые пошли воевать. Почему я должен сидеть?
— Ты же мог не идти, — сказал Лёня.
— Я мог не идти. Но я не могу. Это знаешь — честь, достоинство. Когда сбежишь — это трусость. Я не могу себе это позволить.
— Ты же мог за границей остаться.
— Да, мог. — Волк сжал кружку. — Но пришла повестка. Я пошёл в военкомат. Матери показал, говорю: повестка пришла, пойду я. Я даже гражданином Австрии не стал. У меня был «Rot-Weiß-Rot — Karte plus». Arbeitssuche — вид на жительство.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать девять.
Лёня не выдержал:
— Расскажи о пацанах, с которыми ты сейчас.
Волк оживился:
— В разведке я, до этого был в артиллерии. В разведку перешёл. Парни — ответственные, которые друг за друга. Моральная поддержка. Которые не бросят, если тебя ранят. По-любому вытащат. Вот такие парни.
— Можешь кого-то выделить, кто для тебя герой?
Волк покачал головой:
— Не выделяю. Все поддержали. Если честно, все парни меня поддержали. Я не чувствую себя изгоем. Там пятнадцать русских, один чеченец — и они не смотрят, кто ты. Ты раз туда пришёл — ты уже наш.
Голос его дрогнул.
— У меня мурашки, когда вспоминаю, как я пришёл. Парни уже начали делиться опытом, подсказывать, объяснять, что надо в каких-то моментах действовать. Блин, ну просто круто.
Лёня выключил запись. Мы сидели молча.
— Вот такие пацаны, — сказал он.
Я кивнул. Волк, который мог сидеть в Австрии, с видом на жительство, с немецким языком в запасе, вернулся в Россию, когда «пришла трудность». Вернулся, потому что его братья пошли воевать. И теперь он — один из них. Не изгой, не чужой. Свой. Настоящий русский чеченец. Вот такими они и должны быть. Пример всем. Гордость нации.
Мы вышли на крыльцо. Туман уже рассеялся, солнце поднялось выше, заливая поля ровным светом. Лёня убирал камеру, я смотрел на домики деревни, на фигуры бойцов, которые просыпались, выходили покурить, перебрасывались словами.
— Как ты думаешь, — спросил Лёня, — я справился? Вчера?
— Справился, — сказал я. — Ты снимал, не мешал, не паниковал. Это главное.
Впереди был новый день, новые задачи, новые съёмки. А где-то там, в окопах, нас ждали другие истории, другие голоса. И мы поедем их записывать. Потому что это наша вахта. Наша работа. Наша правда. Но сейчас домой. Смонтировать, отписать, отправить. Сдать в эфир и рассказать югорчанам, хотя бы югорчанам об этих парнях.
Утро после той бессонной ночи встретило нас серым небом и тяжёлой головой. Я сидел на крыльце, пил остывший чай, смотрел, как Лёня упаковывает камеру в кофр. Тело ломило, во рту — привкус вчерашнего пива и сигарет. Но в душе было удивительно спокойно. Мы сделали то, зачем приехали. Теперь — домой.
Я сел за руль, завёл двигатель. Машина мягко тронулась, выкатилась со двора. Мы миновали знакомые улицы, блокпост на выезде из деревни, и вот уже степь снова потянулась за окном.
Дорога была пустая, но я чувствовал, как голова тяжелеет. Похмелье давало о себе знать — тупая пульсация в висках, сухость во рту. Надо было сосредоточиться, но мысли разбегались. Мы въехали в посёлок, и я решил развернуться, чтобы выехать на трассу. Сдал назад. В зеркалах всё было чисто. И тут — треск.
Машина дёрнулась, что‑то хрустнуло под бампером. Я ударил по тормозу, выскочил наружу. Задний бампер упёрся в бетонную ограду, которой я просто не заметил. Пластик неприятно хрустел, краска облезла.
— Твою ж… — выдохнул я.
Лёня вышел, посмотрел на повреждения, потом на меня.
— С похмелья? — спросил он с едва заметной усмешкой.
— Похмелье, — признался я. — Садись ты.
Мы поменялись местами. Лёня за руль сел аккуратно, вывел машину, сдал без проблем. Я откинулся на пассажирском сиденье, приложил к вискам холодные пальцы.
— Тебе бы кофе, — сказал Лёня.
— Мне бы до Мариуполя доехать.
— До Мариуполя? А мы туда?
— Заедем. Надо кое-что посмотреть.