Маше было всего двадцать два года, когда ее привычная жизнь внезапно треснула, словно тонкое стекло под неосторожным нажимом. До этого дня все казалось ей ясным и простым: учеба почти закончена, рядом Петя, с которым они строили планы, пусть наивные, но такие теплые и искренние. Они смеялись над будущими трудностями, словно заранее знали, что обязательно справятся.
В тот вечер она долго стояла у окна своей комнаты, сжимая в руках тест. За окном шел дождь, тихий, ровный, будто кто-то аккуратно стирал с улицы все лишнее. Маша смотрела на две полоски и пыталась понять, почему вместо страха чувствует странное, почти робкое тепло.
— Значит… правда, — тихо сказала она сама себе, опускаясь на край кровати. — У нас будет ребенок.
Слово «у нас» прозвучало уверенно, как будто иначе и быть не могло.
Она позвонила Пете сразу. Гудки тянулись долго, и Маша уже начала нервничать, но наконец он ответил.
— Да, Маш, — сказал он немного усталым голосом. — Я на работе, если что.
— Петя, мне нужно с тобой поговорить, — Маша старалась говорить спокойно, но голос все равно дрогнул. — Это важно.
— Ну, говори, — он вздохнул. — Только быстро.
Маша замолчала на секунду, собираясь с мыслями.
— Я беременна, — произнесла она, и слова эти, вырвавшись наружу, вдруг показались ей слишком громкими.
На другом конце провода повисла пауза. Настолько долгая, что Маша услышала, как у нее самой учащается дыхание.
— Ты уверена? — наконец спросил Петя.
— Да, — ответила она. — Я уже проверила.
Снова тишина. Но теперь она была другой, тяжелой, давящей.
— Маш, ты понимаешь, что это сейчас вообще не вовремя? — сказал он, и в его голосе не было ни радости, ни даже растерянности. Только раздражение.
— А когда вовремя? — тихо спросила она. — Мы же сами говорили…
— Мы много чего говорили, — перебил он. — Но это не значит, что надо было… — он запнулся. — В общем, давай не по телефону. Я потом заеду.
— Когда? — спросила Маша, но в трубке уже раздались короткие гудки.
Он не заехал ни в тот день, ни на следующий. Маша звонила, писала, но в ответ получала только тишину. Сначала она находила объяснения: занят, устал, не знает, что сказать. Потом объяснения закончились.
Через три дня она решилась поехать к Петру сама.
Дверь открыла его мать, высокая женщина с холодным взглядом и аккуратно уложенными волосами.
— Вам кого? — спросила она, хотя прекрасно знала, кто перед ней стоит.
— Здравствуйте, — Маша попыталась улыбнуться. — Я к Пете.
Женщина чуть приподняла бровь.
— Пети нет, — ответила она сухо. — И в ближайшее время не будет.
— А где он? — Маша почувствовала, как внутри поднимается тревога.
— Уехал, — коротко сказала женщина. — В Москву. Ему предложили хорошую должность. Он не стал отказываться.
Маша сделала шаг вперед.
— Но он… он не сказал мне, — произнесла она почти шепотом.
— А должен был? — в голосе женщины прозвучала едва заметная насмешка. — Девушка, вы же понимаете, что у него сейчас важный этап в жизни. Карьера, перспективы. Ему не до… — она на секунду замолчала, словно подбирая слово, — лишних проблем.
Маша побледнела.
— Я не проблема, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Я беременна.
Женщина посмотрела на нее внимательно, как будто оценивая.
— Мы в курсе, — спокойно ответила она. — Петя нам все рассказал.
— И что… — Маша сглотнула. — Что он сказал?
— Что ребенок ему не нужен, — без всяких эмоций произнесла женщина. — Он только начинает жить.
Маша стояла, не зная, куда деть руки.
— А как же я? — спросила она, и в этом вопросе было столько растерянности, что даже сама она испугалась.
Женщина на секунду исчезла в глубине квартиры и вернулась с небольшим свертком.
— Возьмите, — сказала она, протягивая его Маше. — Здесь деньги. Этого хватит на то, чтобы решить проблему.
Маша не сразу поняла смысл сказанного.
— Вы… — она посмотрела на сверток, потом на женщину. — Вы предлагаете мне…
— Я предлагаю вам поступить разумно, — перебила та. — Не ломать жизнь ни себе, ни Пете.
Маша отступила назад, словно от удара.
— Это не проблема, — тихо сказала она, уже не пытаясь сдержать слезы. — Это ребенок.
Женщина лишь пожала плечами.
— Делайте, как знаете, — холодно произнесла она. — Но на нашу помощь не рассчитывайте.
Маша развернулась и почти выбежала из подъезда. Дождь уже закончился, но воздух был сырой и холодный. Она шла, не разбирая дороги, пока не оказалась у своего дома.
Мама открыла не сразу. Когда дверь наконец распахнулась, Ольга Александровна посмотрела на дочь с раздражением.
— Где ты ходишь? — спросила она. — Я уже думала, что ты вообще не придешь ночевать.
Маша молча прошла в квартиру, сняла куртку и только потом повернулась к матери.
— Мам, мне нужно с тобой поговорить, — сказала она, стараясь держаться.
— Только давай без драм, — отмахнулась та. — У меня и так голова болит.
Маша глубоко вдохнула.
— Я беременна. —Слова повисли в воздухе, как тяжелая капля.
Ольга Александровна медленно опустилась на стул.
— От кого? — спросила она, хотя ответ был очевиден.
— От Пети, — тихо ответила Маша.
Мать закрыла глаза на секунду, потом резко встала.
— Ты с ума сошла? — голос ее стал громче. — Ты вообще понимаешь, что ты наделала?
— Мам, я… — Маша шагнула к ней.
— Не подходи! — резко сказала та. — Ты думаешь, я буду это тянуть? Я одна тебя поднимала, и теперь ты решила мне еще такую «радость» устроить?
— Я не прошу тебя… — начала Маша.
— А что ты тогда хочешь? — перебила мать. — Чтобы я с тобой нянчилась? Чтобы я на старости лет снова все сначала начинала?
Маша опустила голову.
— Мне просто нужна поддержка, — сказала она почти неслышно.
Ольга Александровна рассмеялась, но смех этот был жестким.
— Поддержка? — переспросила она. — Тогда иди к своему Пете.
— Он уехал, — ответила Маша. — Он не хочет ребенка.
— Вот и правильно делает, — отрезала мать. — И тебе он не нужен.
Маша подняла глаза.
— Я не буду делать аборт, — сказала она, и в голосе ее появилась твердость.
Мать посмотрела на нее пристально, потом отвернулась.
— Тогда можешь не возвращаться, — холодно произнесла она. — Сейчас мне такие проблемы не нужны.
Маша стояла, не веря услышанному.
— Мам…
— Я все сказала, — отрезала та. — Собирай вещи.
В тот вечер Маша вышла из дома с одной сумкой и ощущением, будто у нее вырвали не только опору, но и саму почву под ногами.
Первые дни Маша почти не чувствовала ни страха, ни боли, только странную пустоту, в которой мысли двигались медленно, словно через густой туман. Она шла к первой подруге, повторяя про себя одно и то же: это ненадолго, я справлюсь, все как-нибудь устроится.
Дверь ей открыла Лена, с которой они вместе сидели на лекциях и делились бутербродами.
— Машка? — удивилась она, увидев подругу с сумкой. — Ты чего?
— Можно к тебе? — тихо спросила Маша, стараясь улыбнуться. — На пару дней перекантоваться.
Лена замялась всего на секунду, но Маша эту секунду заметила.
— Конечно, заходи, — сказала она уже бодрее. — Только у меня тут… немного тесно.
Было действительно тесно. В маленькой квартире уже жил парень Лены, и его присутствие чувствовалось в каждой мелочи: в разбросанных вещах, в громкой музыке из комнаты, в недовольном взгляде, которым он встретил Машу.
— Это ненадолго, — быстро сказала Лена, словно оправдываясь перед ним.
— Надеюсь, — ответил он, не скрывая раздражения.
Маша делала все, чтобы быть незаметной. Уходила рано утром, возвращалась поздно, старалась не попадаться на глаза. Она мыла посуду, убирала, покупала продукты на те небольшие деньги, что у нее оставались. Но напряжение в квартире росло, как натянутая струна.
На третий день Лена осторожно заговорила с ней на кухне.
— Маш, ты не обижайся, — начала она, не глядя ей в глаза. — Просто… Саша нервничает. У него сейчас работа сложная, ему отдыхать надо.
— Я понимаю, — тихо сказала она. — Я сегодня же уйду.
— Может, к Кате попробуешь? — предложила Лена. — Она вроде одна сейчас живет.
— Попробую, — ответила Маша, хотя внутри уже что-то болезненно сжалось.
Катя действительно пустила ее без лишних вопросов.
— Живи, сколько нужно, — сказала она, обнимая Машу. — Ты что, одна осталась, что ли?
Маша только кивнула, не в силах говорить.
У Кати было спокойнее. Никто не косился, никто не вздыхал демонстративно. Они даже иногда разговаривали по вечерам, вспоминая старые истории, пытаясь вернуть ощущение нормальной жизни.
Но и здесь это длилось недолго.
Однажды вечером Катя вернулась не одна. С ней был мужчина.
— Это Игорь, — сказала она, немного смущенно. — Мы… встречаемся.
Игорь вежливо поприветствовал Машу, но уже через несколько дней стало ясно: он не рад ее присутствию.
— Кать, мы же говорили, — сказал он однажды, думая, что Маша не слышит. — Я не против помочь, но это не гостиница.
— Ей некуда идти, — тихо ответила Катя.
— Это не наша проблема, — жестко произнес он.
Маша сидела на кухне, сжимая в руках кружку, и понимала, что снова пора уходить.
На этот раз она не ждала разговора. Утром собрала вещи и написала короткую записку: «Спасибо за все. Не переживай за меня». Оставив ключи на столе, она тихо закрыла за собой дверь.
Дальше были другие квартиры, другие лица, те же самые осторожные улыбки и неизбежные разговоры вполголоса. Сначала ее принимали с сочувствием, потом начинали уставать. Маша чувствовала это по мелочам: по тому, как дольше не открывают дверь, как реже зовут на кухню, как избегают разговоров.
Она не обижалась. Она просто уходила.
К седьмому месяцу беременности ей стало тяжелее двигаться. Ноги отекали, спина болела, а усталость накапливалась так, что иногда хотелось просто сесть на землю и не вставать.
Однажды вечером она поняла, что идти больше некуда.
Телефон молчал. В списке контактов оставались люди, которым она могла бы позвонить, но Маша уже знала, что услышит в ответ. Она долго стояла у остановки, потом медленно пошла в сторону вокзала, сама не зная, почему именно туда.
Вокзал встретил ее шумом. Люди спешили, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то прощался. Здесь никому не было дела до чужой беды, и в этом была странная, почти утешительная честность.
Маша нашла свободное место на скамейке и осторожно села, придерживая живот.
— Потерпи, — тихо сказала она, поглаживая его. — Мы справимся. Обязательно справимся.
Рядом кто-то прошел, задел ее сумку, даже не обернувшись. Где-то громко объявили поезд. Маша смотрела перед собой и чувствовала, как к глазам подступают слезы, но она упрямо их сдерживала.
Ночь тянулась медленно. Спать было невозможно: холодно, неудобно, да и страшно. Маша то закрывала глаза, то снова открывала, боясь, что у нее могут украсть вещи или просто прогнать.
Под утро она задремала на несколько минут, но проснулась от резкого голоса:
— Девушка, здесь спать нельзя.
Перед ней стоял охранник.
— Я не сплю, — быстро сказала Маша, поднимаясь. — Я просто… жду.
Он посмотрел на нее внимательно, задержав взгляд на ее животе, но ничего не сказал, только кивнул в сторону выхода.
— Постарайтесь не задерживаться, — буркнул он.
Маша вышла на улицу. Утренний воздух был холодным, и она поежилась, обнимая себя руками.
День она провела там же, на вокзале, стараясь быть незаметной. К вечеру силы почти закончились. Она сидела, опустив голову, когда вдруг услышала рядом спокойный женский голос:
— Ты давно здесь сидишь?
Маша подняла глаза. Перед ней стояла женщина лет сорока пяти, в простом пальто, с внимательным, но не жалостливым взглядом.
— Не очень, — ответила Маша, не зная, стоит ли говорить правду.
Женщина присела рядом.
— У тебя срок большой, — сказала она. — И ты одна?
Маша помолчала, потом тихо произнесла:
— Одна.
Женщина вздохнула, но в этом вздохе не было осуждения.
— Пойдем со мной, — сказала она после паузы. — У меня кафе неподалеку. Работа найдется, и пожить пока можно там в подсобке.
Маша недоверчиво посмотрела на нее.
— Почему вы хотите мне помочь? — спросила она.
Женщина чуть улыбнулась.
— Потому что когда-то мне тоже помогли, — ответила она спокойно. — И я помню, как это важно.
Маша смотрела на нее, словно пытаясь понять, не обман ли это. Но в глазах женщины не было ни хитрости, ни жалости, только твердое спокойствие.
— Хорошо, — наконец сказала Маша. — Я согласна.
Кафе оказалось небольшим, но уютным. Оно пряталось в стороне от шумных улиц, словно не желало привлекать к себе лишнего внимания. Вывеска была скромной, без ярких огней, зато внутри пахло свежей выпечкой и крепким чаем, запахом, который сразу вызывал ощущение тепла и простого человеческого уюта.
— Вот и пришли, — сказала женщина, открывая дверь. — Меня, кстати, зовут Тамара Ивановна.
— Маша, — ответила девушка, переступая порог.
Внутри было тихо. За стойкой стояла молодая девушка и протирала чашки.
— Это Маша, — обратилась к ней Тамара Ивановна. — Она у нас поработает немного. И поживет тоже.
Девушка удивленно подняла брови, но ничего не сказала, только натянула улыбку на лицо.
— Пойдем, покажу, где ты будешь спать, — продолжила хозяйка.
За кухней оказалась маленькая комната, скорее кладовая, переделанная под жилое помещение. Узкая кровать, стол, стул и шкаф, ничего лишнего, но для Маши это казалось почти роскошью.
— Здесь? — переспросила она, не веря, что это теперь ее место.
— Здесь, — ответила Тамара Ивановна. — Не дворец, конечно, но крыша над головой есть.
— Спасибо вам, — тихо сказала Маша, и голос ее дрогнул. — Вы даже не представляете…
— Представляю, — перебила женщина мягко. — Поэтому и помогаю. Только учти: жалеть тебя никто не будет. Работать придется, не ссылаясь на беременность.
— Я готова, — сразу ответила Маша.
И она действительно была готова. Первые дни дались ей тяжело. Живот мешал двигаться быстро, ноги уставали, иногда кружилась голова. Но Маша упрямо продолжала работать: принимала заказы, носила подносы, убирала столы. Она старалась делать все аккуратно и без лишних слов.
Посетители относились к ней по-разному. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с любопытством, а кто-то вовсе не замечал. Но Машу это уже не задевало. Она научилась не ждать от людей ни понимания, ни участия.
Однажды вечером, когда кафе почти опустело, Тамара Ивановна подошла к ней и поставила перед ней чашку чая.
— Сядь, — сказала она. — Отдохни немного.
Маша послушно опустилась на стул.
— Ты так себя загоняешь, — продолжила женщина. — Беременность не шутка.
— Я не хочу быть обузой, — ответила Маша, глядя в чашку. — Вы и так для меня много сделали.
Тамара Ивановна внимательно посмотрела на нее.
— Запомни одну вещь, — сказала она спокойно. — Помощь — это не милость. Это просто нормальное человеческое отношение. А вот что ты будешь делать дальше, уже твоя ответственность.
Маша это понимала, готовилась к этому.
— Я справлюсь, — тихо сказала она.
Но внутри у нее жило другое чувство: тревога, которая с каждым днем становилась все сильнее.
Когда до родов оставалось совсем немного, Маша начала думать о том, о чем раньше старалась не думать вовсе. Что будет потом? Где она будет жить? Как будет кормить ребенка? Куда пойдет с ним? Эти вопросы не давали ей покоя.
Однажды ночью она проснулась от того, что ребенок сильно толкнулся. Маша села на кровати, прижала руки к животу.
— Ты чего? — прошептала она. — Не спится?
Ответа, конечно, не было, но ей вдруг стало не по себе. Она поняла, что больше не может откладывать решение.
На следующий день она осторожно заговорила с Тамарой Ивановной.
— Можно с вами поговорить? — спросила она, когда они остались одни.
— Говори, — ответила та.
Маша замялась.
— Если… если я оставлю ребенка… — начала она, но не договорила.
Тамара Ивановна посмотрела на нее пристально.
— Ты сама-то чего хочешь? — спросила она прямо.
Маша молчала. Ответ был очевиден, но произнести его вслух она не решалась.
— Я не знаю, — наконец сказала она. — Я хочу… чтобы ему было хорошо.
— Тогда думай не о себе, — спокойно ответила женщина. — А о нем. —Эти слова застряли у Маши в голове.
Через несколько дней начались роды.
Все произошло быстро, почти неожиданно. Утром она еще работала, а к вечеру уже ехала в больницу, сжимая край сиденья и стараясь не закричать от боли.
— Потерпи, — говорила ей медсестра. — Скоро все закончится.
Но Маше казалось, что это никогда не закончится.
Когда она услышала первый крик ребенка, время словно остановилось. Этот звук пронзил ее насквозь, заставив забыть обо всем: о боли, о страхе и о будущем.
— У вас мальчик, — сказала врач, улыбнувшись.
Маше положили ребенка на грудь. Он был маленький, теплый, живой. Он шевельнулся, и Маша вдруг почувствовала, как внутри нее поднимается волна, которой она не ожидала, сильная, почти пугающая.
— Сынок… — прошептала она, не сдерживая слез.
В этот момент ей хотелось только одного: не отпускать его.
Но ночь все изменила. Когда в палате стало тихо, а ребенок уснул, Маша лежала, глядя в потолок. Мысли возвращались, одна за другой, холодные и беспощадные.
Куда она его принесет? В ту маленькую комнату? В кафе? Как будет работать? Как будет жить? Она пыталась найти выход, но его не было.
Под утро она встала, подошла к кроватке и долго смотрела на сына. Он спал спокойно, не зная, что его судьба решается прямо сейчас.
Маша осторожно провела рукой по его щеке.
— Прости меня, — прошептала она. — Я не могу… Я просто не смогу дать тебе то, что нужно. —Слезы текли по щекам, но она не вытирала их.
Она взяла небольшой клочок бумаги и ручку. Рука дрожала, буквы получались неровными: «Прости, сынок, забрать тебя не могу. Мне и самой негде жить. Надеюсь, ты найдешь хорошую семью».
Маша сложила записку и положила рядом. Потом еще раз посмотрела на ребенка, словно стараясь запомнить каждую черту.
— Ты будешь счастлив, — сказала она тихо. — Обязательно будешь.
Она вышла из палаты, не оборачиваясь. Если бы обернулась, не смогла бы уйти.
Когда двери больницы закрылись за ее спиной, Маша остановилась. Мир вокруг был тем же, но она уже была другой.
Прошло двадцать лет. За это время многое изменилось настолько, что иногда Марии Александровне казалось, будто та жизнь, в которой она когда-то ночевала на вокзале и прятала слезы от посторонних взглядов, принадлежала совсем другой женщине.
Теперь у нее было все, о чем тогда нельзя было даже мечтать.
Первое кафе, то самое, где она когда-то мыла столы и носила подносы с осторожностью, чтобы не уронить, давно стало только началом. После смерти Тамары Ивановны именно Мария унаследовала дело не по документам, а по сути. Женщина не оставила ей формального завещания, но передала главное: доверие, опыт и уверенность, что жизнь можно выстроить заново, если не бояться трудностей.
— Ты справишься, — сказала Тамара Ивановна за несколько дней до своей смерти, лежа в больничной палате. — Ты упрямая. А упрямство иногда лучшее качество.
Мария тогда только кивнула, с трудом сдерживая слезы.
— Спасибо вам, — сказала она тихо. — За все.
— Не мне спасибо говори, — ответила женщина, едва заметно улыбнувшись. — А себе. Ты не сломалась.
После ее ухода Мария долго не могла зайти в кафе. Стояла у двери, смотрела на вывеску, и в груди что-то сжималось. Но однажды она все-таки повернула ключ и вошла внутрь.
С этого дня началась новая жизнь. Она работала много, иногда до изнеможения. Училась на ходу: считать, договариваться, отстаивать свое. Ошибалась, теряла деньги, снова поднималась. Постепенно кафе стало приносить стабильный доход, а потом появилось второе, третье.
Сейчас у Марии Александровны была небольшая сеть, несколько заведений в разных районах города. Ее знали, уважали, иногда побаивались. Она умела быть жесткой, когда это было необходимо, и справедливой, когда чувствовала, что человек этого заслуживает.
Два раза она выходила замуж.
Первый муж был из тех, кто любит чужой успех больше, чем самого человека. Сначала он восхищался Марией, ее силой, упорством. Потом начал требовать, чтобы она «жила проще», «меньше работала», «больше думала о семье».
— Ты все время в делах, — говорил он однажды вечером, раздраженно бросая пиджак на стул. — Я вообще тебе нужен?
— Нужен, — спокойно отвечала Мария. — Но я не могу бросить то, что строила годами.
Он не принял этого. Брак распался тихо, без скандалов, но с ощущением окончательной жирной точки.
Второй муж был другим, спокойным, внимательным. С ним Мария даже подумала, что, возможно, еще не все потеряно, что у нее может быть семья в привычном смысле этого слова.
— Давай попробуем, — сказал он однажды, осторожно беря ее за руку. — У нас еще есть время.
Она хотела верить.
Но время оказалось безжалостным. Врачи говорили разное, но смысл был один: шансов почти нет.
— Такое бывает, — мягко объясняла врач. — Не всегда это можно исправить.
Мария слушала, кивала, задавала вопросы. Она привыкла решать проблемы, искать выходы. Но здесь выхода не было.
В тот вечер она долго сидела в пустом кафе, глядя в окно. Перед ней стояла чашка кофе, к которому она даже не притронулась.
— Значит, так, — тихо сказала она сама себе. — Значит, так.
Второй брак тоже не выдержал. Просто однажды они оба поняли, что идут рядом, но не вместе.
С тех пор Мария жила одна. Работа занимала почти все ее время. У нее был четкий график, встречи, планы. Она умела заполнять дни так, чтобы не оставалось пространства для лишних мыслей.
Но мысли все равно находили дорогу.
Однажды она увидела на улице мальчика лет десяти. Он стоял у витрины, разглядывая пирожные, и что-то оживленно рассказывал женщине рядом с ним. Та смеялась, поправляла ему шарф.
Мария остановилась, сама не понимая почему.
Мальчик повернулся, и на секунду их взгляды встретились. Ничего особенного, обычный взгляд, случайный. Но у Марии внутри вдруг что-то болезненно сжалось.
А если бы… — мелькнула мысль.
Она резко отвернулась и пошла дальше. Такие моменты случались редко, но всегда выбивали ее из привычного ритма.
Она никогда не пыталась найти сына. Не потому что не думала о нем. Наоборот, думала слишком часто.
Но каждый раз, когда эта мысль возникала, за ней сразу приходил стыд.
Что ты ему скажешь? — спрашивала она себя. — Что оставила его, потому что испугалась? Что выбрала удобство вместо него?
Она не находила ответа.
Иногда ночью, когда город затихал, Мария вставала, подходила к окну и долго смотрела в темноту.
— Как ты там? — тихо спрашивала она, будто кто-то мог услышать. — Хорошо ли тебе?
Она представляла его разным: маленьким, потом подростком, потом взрослым. Представляла, как он живет, чем занимается, счастлив ли.
Однажды вечером в одном из ее кафе произошел случай, который она не смогла забыть.
Молодая официантка, новенькая, подошла к ней с заплаканными глазами.
— Мария Александровна, можно поговорить? — спросила она, сжимая в руках фартук.
— Говори, — ответила Мария, отложив документы.
Девушка замялась.
— Я… я беременна, — выдохнула она. — И не знаю, что делать.
Мария посмотрела на нее внимательно. Перед ней стояла испуганная девчонка, почти такая же, какой когда-то была она сама.
— Отец ребенка? — спокойно спросила она.
— Ушел, — ответила девушка, опуская глаза. — Сказал, что не готов.
Мария медленно встала из-за стола и подошла к окну. Внутри у нее поднималось что-то тяжелое, давно забытое и в то же время слишком знакомое.
— И что ты хочешь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я не знаю, — прошептала девушка. — Я боюсь.
Мария закрыла глаза на секунду. Перед ней вдруг встала та самая ночь, больничная палата, маленькое лицо ребенка, которого она так и не решилась оставить рядом с собой.
Она резко повернулась.
— Бояться — нормально, — сказала она твердо. — Но решение должно быть твоим. И жить с ним потом тоже тебе.
Девушка опустила голову, вытирая слезы.
— А вы… — начала она осторожно. — Вы бы как поступили?
Мария на секунду замолчала.
— Я уже поступила, — ответила она тихо. — И если бы можно было вернуть время… я бы сделала по-другому.
В комнате повисла тишина. Девушка смотрела на нее с удивлением, но не задавала вопросов.
Мария вернулась к столу, села и почувствовала, что устала.
— Иди, — сказала она мягче. — Подумай спокойно. И что бы ты ни решила, тебе не убежать от этого.
Когда дверь за девушкой закрылась, Мария осталась одна. Она долго сидела, глядя в окно.
А если попробовать? — тихо спросила она сама себя. Но совесть грызла ее изнутри: как она будет смотреть сыну в глаза… А репутация?
Этот вопрос повис в тишине, непривычный, почти пугающий.