По деревне Пихтовка мчалась телега. С морды очумевшей кобылы летели хлопья пены. Старухи вдоль улиц с подсолнухами в руках перепрыгивали через изгородь. Улицы в Пихтовке узкие.
В чью больную голову в сентябре 1977-го года пришла мысль показать «Бен-Гура» в деревенском клубе, уже не выяснить. Логлайн на плакате пояснял: «Фильм о героической борьбе против рабства». Все-таки нашёлся в минкульте умелец, сумевший подбить кумачом историю о невероятных приключениях итальянцев в Иудее.
Во время гонок на колесницах в темноте зала два раза ахнула доярка Ферапонтова. Много раз крикнул - «заворачивай, заворачивай!» - конюх Стецько. Ицкович этого не заметил. Он пребывал в сомнениях.
Народ вышел в слезах. Конюх Стецько стягивал во мраке избы кирзачи.
- Бабы там бесхребетные, - делилась с кровати впечатлениями о картине его жена.
- Враньё, а не фильм, - поддержал Стецько. - Если так запрягать, кони мудя сотрут.
В это-то время и раздался в деревне грохот. По улице летела телега. Кобыла свое отслужила еще при продразверстке. А теперь летела, оставляя за собой инверсионный след как самолет. Любые жигули можно превратить в феррари, плеснув скипидар под задний бампер.
Кобыла не понимала, чего от неё хочет толпа в телеге. Она фильм не смотрела.
Агроном Ицкович в мятой на затылке шляпе до сих пор возвращался из кино. Он по-прежнему находился в сомнении. Стук копыт услышал запоздало. Найдя себя верхом на кобыле, немного удивился. Осмотревшись, понял: он участвует. Кобыла повернула голову и посмотрела на него с дикой тоской. Ицкович слышал под собой дробь копыт. Перед собой – короткие ржания. За спиной - хоровой мат. Тянуло самогоном даже против ветра.
Переводя матерщину на привычный язык, Ицкович набросал для себя следующее. Это реконструкция событий – раз. Вожжи выпали из рук возничего – два. И, наконец, третье: что бы теперь ни случилось, извлекут его последним.
Оглушительная речь за спиной пестрила неологизмами. Ицкович не подозревал, сколько новых слов можно сделать из «тпру» и «стой». Стремян не было. Седла тоже не было. Но Ицкович держался крепко. Он сидел на кобыле как на мотоцикле и периодически взлетал в воздух. От ветра резало в глазах. От приземлений резало ниже.
- Семеныч! – раздалось за его спиной. – Уходи! Уходи!
Ицкович задумался: почему – Семеныч? Он не Семеныч, он Лазаревич. И куда ему, собственно говоря, уходить? Бог свидетель - он был бы рад протянуть ноги и уйти. Но куда ему идти в такую ночь? Тут одна мысль разжать кулаки выглядела нелепо. Ему сразу не понравился этот фильм.
Ицкович увидел посреди темной улицы белеющие кальсоны председателя.
Председатель Семен Семенович вцепился в пролетающий мимо скелет телеги. Некоторое время его волокло по земле как джигита. В какой-то момент он остался без кальсон. Наездники, не прекращая материться, затащили его к себе. Теперь за спиной Ицковича материлось на одного больше.
Как и положено председателю, Семен Семенович выглядел убедительнее всех. Отсутствие кальсон отбрасывало любые сомнения в его правоте. Но кобыла все требования игнорировала. В ушах агронома Ицковича по-прежнему стоял мат и свист ветра.
- Отпусти её уши, идиот! – разобрал Борис Лазаревич голос Семена Семеновича. – Она же ни хера не слышит!
Ицкович разжал кулаки и улетел в канаву. Кобыла и телега тут же исчезли из виду. Замерли звуки. Стало тихо. Где-то стрекотнул сверчок. Раздался романтический писк ночной птицы. Короткая борьба. Куплет прервался. Неподалеку раздалось приглушенное чавканье. И кустов вышел кот и медленно пошел домой. И снова тихо. Где-то в глубине деревни раздался грохот. Заголосили бабы. Из дворов в одних трусах побежали мужики с баграми и ведрами. Ицкович снял шляпу, ударом ладони восстановил залом, вернул ее на голову и пошел домой.
Подходя к дому, решил уже окончательно: сомнителен этот фильм.