Цецен Балакаев
МЕЗОН САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Голландская сельская повесть
(Окончание)
XV.
Де Вильты вернулись утром вторника. Кейс отправился спать, а Нел взяла у меня ключи и уселась за кассой, отчаянно зевая. Я старательно записывал в тетрадь всё, поведанное мне накануне баронессой и Кейсом, и временами посматривал на «лётное поле». Но всё пошло не по расчётам Хенка.
Около десяти вдали раздались крики. Я взбежал на ротонду. Громко крича и размахивая руками, на велосипеде мчалась Аанке. Как обычно, моё сердце замерло в ожидании несчастного случая. Казалось, что она вот-вот вылетит в дайк или просто свалится с велосипеда, ибо неслась очень быстро, совершенно не заботясь о безопасности и равновесии. Но, как всегда, ничего с нею не случилось, и через мгновение Аанке достигла сельпо, соскочила с велосипеда и огласила Дорпстраат воплем.
– Рюс, ты идиот!..
– Доброе утро, дорогая Аанке! Что случилось?
– Ты идиот, рюс! Не притворяйся дураком! Немедленно отдай камеру!
– Какую камеру, Аанке?
– Видеокамеру Хенка! Немедленно отдай, или я поднимусь и выкину в окно и её, и тебя!
Я спустился в мансарду, думая, что мне делать и как не подвести Хенка. Аанке уже взбежала по трапу и колотила ногами в дверь. Я впустил её.
– Где камера? Немедленно отдай! Ты думаешь, что я дура?
– Что и откуда вы знаете о камере?
– Я всё знаю! Этот идиот Херард вчера забыл у Хенка свои ключи и утром заявился, чтобы забрать. Я поставила перед ним котелок бобов, и он всё рассказал мне.
– Боже мой, Аанке! Что Херард рассказал вам?
– Что рассказал? Всё! И то, что Хенк сейчас идёт по полю! Где твой бинокль?
Аанке взбежала в ротонду и впилась в цейс.
– Вот он! Вот он, идиот! Эй, Хенк!.. Хенк, я сейчас всыплю тебе! Лётчик первого класса, национальный герой!.. Вот он, там, посмотри!.. Крадётся по пашне, словно вор! И это герой голландской нации!.. Он идиот!
Аанке сунула мне бинокль. Через поле брёл Хенк. Он уже почти достиг ангара.
– Где камера?
Поняв, что план Хенка рухнул, я спустился в мансарду и отдал камеру. Она сбежала вниз. Я же натянул левую туфлю и заскакал по мансарде в поисках правой. Как назло, она куда-то пропала. Некстати вспомнилась голландская пословица «Одна нога обута, другая босая». Я разулся и выскочил на улицу босиком.
Аанке, забыв о велосипеде, быстро убежала, скрывшись за церковью. Сев на «Батавус», я поехал следом. Откуда-то сбоку, с шумом повалив изгородь, выскочила Пегаска и вприпрыжку поскакала за мной, крутя хвостом. Со стороны это должно было выглядеть забавным для городского глаза, но, думалось мне, ничего странного для сельской жизни.
Аанке добежала до ворот, заграждавших въезд на поле, и отчаянно дёргала их в попытках распахнуть. Я же, не теряя времени, бросил «Батавус», перемахнул через изгородь и побежал к ангару. Хенк с Херардом уже выкатили этажерку и возились перед нею. Когда я подбежал к ним, то Хенк, в кожаной куртке, в кожаном шлеме с большими тёмными очками и в старомодных кожаных перчатках с раструбами, какие я видел лишь в кино, уже сидел в самолёте, а Херард отчаянно толкал этажерку, упершись в хвостовое оперенье.
– Рюс, снимайте! – закричал Хенк.
– Рюс, толкайте! – задыхаясь, умолял Херард.
Я упёрся в хвост этажерки, и она стронулась с места. Мотор чихнул раз, два, затем кашлянул, пустил струйку синего вонючего дыма и затрещал, загудел, заработал. Этажерка, подпрыгивая, помчалась по полю.
– Хенк, ты идиот! Сейчас я тебя убью! – прокричала Аанке, наконец-то подбежав к нам.
Она в отчаянии бросила камеру на землю. Я схватил её и отбежал в сторону, затем расчехлил, навёл объектив на скачущую вдали этажерку и включил запись.
– Он взлетел! Взлетел! Я вам говорил, что с Хенком мой самолёт полетит! – закричал Херард.
Самолёт взлетел, и через объектив я чётко видел ровный полёт. На дальнем поле замерли пасущиеся коровы, подняв морды к странной большой и громко жужжащей мухе. Сзади мне в ухо дышала Пегаска. Херард и Аанке стояли обнявшись, словно завороженные наблюдая, как Хенк сделал разворот, затем снизился и пролетел над самыми нашими головами. Промчавшись над церковью, Хенк пролетел над Парадизом, круто развернулся и полетел назад. Чуть не долетев до нас, он стал набирать высоту.
Внезапно треск мотора прекратился. На мгновение стало тихо.
Тишину прервал отчаянный крик Аанке.
– Хенк падает!.. Боже, он убьётся!.. Хенк, ты идиот!.. Ты опозорил себя! Я убью тебя, Хенк!
Накренившись, этажерка стремительно падала. В объектив я видел, как Хенк, не теряя хладнокровия, дёргал за рычаги.
– Ты идиот, рюс!.. Не снимай!.. Останови камеру! – закричала Аанке.
Я продолжал снимать. В последний момент Хенку удалось выровнять этажерку, затем мотор чихнул и завёлся. Самолёт устремился вперёд, но было поздно. Пропоров поле брюхом и до небес подняв тучу пыли, этажерка замерла в дальнем конце.
Мы вразнобой мчались к Хенку. Впереди бежала Аанке. Задыхаясь, но не выключая камеру, я бежал следом. За спиной слышались топот Пегаски и натужный хрип Херарда. Места падения, казалось, мы достигли вместе.
– Хенк, Хенк, ты жив? – кричала Аанке. – Хенк, не молчи, говори, ты жив?..
Очки Хенка были покрыты паутиной разбитого стекла. Аанке сдёрнула их вместе со шлёмом. Лицо Хенка было целым, глаза закрыты.
– Брось камеру! Вытаскивайте его из этого хлама! – распорядилась Аанке.
Я выключил камеру и бросил её в траву. Осторожно мы вытащили Хенка и уложили на землю. Он дышал, и видимых повреждений не было.
– Кажется, цел. Возможно, Хенк потерял сознание при ударе о землю, – сказал я. – Херард, пожалуйста, поскорее пригоните машину, чтобы перевезти Хенка…
– Только не в госпиталь! Вот будет позору! – сказала Аанке. – Херард, немедленно отправляйся!.. Или никогда больше не увидишь моих бобов!..
По полю к нам уже неслись несколько машин, за ними бежали собаки и козы. Первым примчался Фриц. Хенка уложили в его крытый грузовичок. Я попытался влезть следом, но Аанке вытолкала меня.
– Рюс, не вздумай появляться у нас! Я тебя вышвырну из дома!..
Машины отъехали одна за другою. Облаяв меня, следом убежали собаки, за ними российские козы. Я же, подобрав камеру, неспешно тронулся своим ходом, чертыхаясь, когда наступал босыми ступнями на острые комья земли. Пегаска брела за мною в отдалении, беспрестанно жуя и обмахиваясь хвостом. В скверном настроении я добрёл до сельпо, где меня с ворохом новостей поджидала Нел. Она уже знала всё до мельчайших подробностей, в которые вкралось много неизвестного мне.
– Не ходи ты к ним. Ведь я каждый день твержу одно и то же: не позволяй втянуть себя в историю. Сиди наверху и читай книги… Забери наверх все гравюры и учи их, а не участвуй в безобразиях... Им очень весело, но они ни за что не выиграют в лотерею... Помни, что Господь только праведников впускает в рай... Ведь ты приехал из России, а не из джунглей…
Я последовал её совету и просидел за книгами весь этот бурный день. Россия кишела новостями, казалось, что даже небеса были возмущены, облака беспорядочно плясали вверх и вниз, и даже мельницы мололи воздух, а не муку. Ежечасно Нел снабжала меня последними известиями.
– Он по-прежнему без сознания! – кричала хозяйка. – Барон с бумагами сидит у Хенка и ждёт момента составить завещание… Приезжали полицейские агенты, но Аанке их выгнала. Полиция обследует самолёт и поле… Аанке выгнала Сибрана. Бросила в него сковородку. Сибран боится и сидит у аптекаря. Он ждёт, когда призовут его… Полицейские допрашивают Херарда. Спрашивали тебя, но я сказала, что ты уехал в Лунерслоот к своей тёте баронессе ван Нагель. Пусть ищут там…
Мир перевернулся, Россия кипела новостями, а по Дорпстраат в обе стороны сновали автомобили. Через час Нел снова стучала шваброй в потолок и высыпала на меня новую порцию новостей.
– Ты читаешь книги?... Читай и не высовывайся на улицу!.. Достоевский лучше наших новостей!.. Вечером прибудут родственники Хенка. Они останутся до конца. Мы с Яном собираем им лучшие продукты. Ты не лезь, а читай, Ян сам отвезёт… Приехало начальство КЛМ. На шести машинах. С докторами. Они хотят отвезти Хенка в госпиталь. Аанке против. Бедная Аанке…
Впрочем, временами вместе с новостями она забрасывала на мансарду очередную дорожную табличку.
XVI.
Следующее утро началось тихо, но около десяти я услышал знакомый звонкий голос.
– Рюс! Рюс, выходи! Да не бойся же, не съем!..
Я выглянул из окна. Внизу меня ждала Аанке. Одета она была по-обычному, в белую блузу и длинную широкую юбку без малейшего намёка на траур.
– Как Хенк, Аанке?
– Хенк зовёт тебя. Прошу тебя, собирайся побыстрее.
Не дожидаясь, Аанке вскочила на велосипед и помчалась домой.
– Аанке, ты забыла прихватить карнемелк! – прокричала из окна Нел.
Бросив руль и развернувшись всем телом, Аанке мельницей замахала руками. Я ужаснулся, но как всегда с нею ничего не случилось.
Облачившись в свежую белую сорочку и повязав самый строгий галстук, я поехал следом. Дорпстраат была заполнена припаркованными машинами. Утомлённый бессонной ночью мастифф никак не отреагировал на моё появление. Я постучал ногой по пушкам и вошёл.
Дом и сад были полны незнакомыми людьми. Фриц в чёрном сюртуке и белоснежной накрахмаленной рубашке обносил гостей угощениями. Говорили вполголоса, но об обычных, повседневных делах.
– Входи. Хенк в студии, – встретила меня Аанке.
Хенк лежал посреди студии на диване, лицо его было бледно. Большое окно во всю стену открывало вид на поля, где за дайком, как обычно, скакали пёстрые пинки, возглавляемые лохматым пастушьим псом. Студия была расчищена от антикварных вещей, раньше бывших тут и там. Лишь одна картина, любимая хозяином, стояла на высоком резном старинном пюпитре орехового дерева.
Картина была удивительная. Как-то Хенк принимал участие в аукционе старого голландского искусства, где одним из слепых лотов шёл большой ящик, «тёмная лошадка», из остатков мастерской умершего художника. Содержимое ящика было неизвестно, и Хенк рискнул купить его. Из двадцати полотен восемнадцать оказались «мазнёй», пошедшей на холсты Хенка, а две картины после тщательной расчистки оказались ценными.
Небольшая «Купальщица» Курбе была сильно повреждена по нижнему краю, и Хенк обрезал холст, оставив цветущую жизнерадостную красавицу без ступней полных ног. А вторая картина – большая, метр на полтора – оказалась бесценным неизвестным полотном кисти Яна Стейна Лейденского.
Посреди чудного библейского пейзажа в золотом ореоле, в красных, светящихся необыкновенным светом одеяниях восседала на ослике Мария. Иосиф, вышедший из пещеры, указывал ей путь к виднеющимся вдали вифлеемским стенам. Встречные женщины и сборщики хвороста приветствовали юную деву.
Полотно называлось ««Въездом Марии в Бетлехем»», подлинность Стейна была подтверждена экспертами, а тщательная реставрация стоила Хенку половину накоплений. Хенк гордился Стейном и, показывая мне в первый раз, прочитал длинную увлекательную лекцию о жизни и творчестве старого лейденского мастера.
– Полотно осталось не законченным, потому картины нет в справочниках, – закончил Хенк. – Значит, Стейн писал её примерно в тысяча шестьсот семьдесят седьмом или восьмом году…
Но в этом удивительном живописном мире, полным словно бы дышащими людьми, порхающими птицами и благоухающим царством цветов, растений и полей, мой взор остановился на чёрно-белой корове среди мирно пасущегося вдали рыжего стада. Крошечная чёрная точка находилась в самом центре полотна, словно бы вбитый гвоздь в яркое, нарядное царство библейского рая.
– Смотрите, Хенк, на эту корову. Библейские коровы песочно-рыжие, и черно-белая голштинка здесь написана художником по неизвестной причине. Да и голштинки появились в Голландии полувеком позже. Почему Стейн включил в вифлиемское стадо чёрно-белую корову? Думали вы над этим?
Это было неожиданностью для Хенка. Он поспорил со мною для вида, но я видел, что загадка заняла его ум.
Несомненно, что «Мария» Стейна наполняла хозяина умиротворением, и сейчас Хенк лежал и тихо смотрел на неё. Вытянувшееся лицо пилота не выражало никаких эмоций. Он заметил меня.
– Это не голштинка, – произнёс Хенк. – Это ганноверка.
Эти слова смутили меня. Голштинка? Хенк в своём уме? Зачем Аанке бежала за мною, сломя голову?
– Это ганноверская порода, рюс. Слава Богу, на меня снизошло озарение. Для этого стоило грохнуться на землю. Вы же понимаете это, рюс? Ведь штатгальтер Виллем Третий был правителем Ганновера. В шестьсот семьдесят седьмом он женился на Марии Стюарт.
– Не совсем понимаю вас, Хенк. Какое отношение Стейн имел к штатгальтеру, Хенк? И причём корова?
– Виллем учился в лейденском университете. Возможно, это был планировавшийся свадебный подарок? Это ганноверская корова – какая-то скрытая связь. А голштинки, вы правы, появились позже. Эх, мне бы прожить пять лет, и я найду отгадку…
– Хенк, оставим полотно на завтра. Лучше скажите, как чувствуете себя?
– Чувствую себя отменно, рюс. Я пилот и ко всему готов. Это не первая моя жёсткая посадка.
– Самая позорная посадка. Ты был национальным героем, Хенк, а сейчас стал посмешищем, – вставила стоявшая у двери Аанке. – Ведь так и напишут в газетах: «Позорно погиб, управляя самоделкой». И я получу тысячи писем с сожалениями о слабоумии последних дней покойного...
Я испугался, что Хенк закричит на жену, но он спокойно произнёс:
– Разве я погиб?
– Ты отлетал, Хенк. Всё. Это конец. И пусть только Херард придёт за бобами, я натяну ему на голову чугунный котелок и вышвырну за ворота.
– Все меня хоронят, рюс, но я не собираюсь умирать.
– Хенк, вы ошибаетесь, – сказал я. – Никто вас не хоронит. Но событие большая встряска для столь мирной деревушки, и россияне не могут прийти в себя.
– Меня просят составить завещание.
– Мы не ждём твоей смерти, Хенк. Составить завещание это долг христианина, – сказала Аанке. – А я, наконец-то, узнаю о твоих долгах. Бедный Сибран всю ночь не сомкнул глаз... Ведь это его долг…
– А я не собираюсь ни покидать вас, ни прощаться, Хенк…
– Ты зол на Сибрана, Хенк, – гнула своё Аанке, – а ведь он добрый чуткий малый.
– Мне надо бы поговорить с Сибраном, – признался я. – Меня гнетёт ощущение того, что я зря поддался вашим уговорам, Хенк, и принял участие в подготовке полёта.
– Ошибка была в спешке, рюс. Мы с Херардом спешили, боясь гнева Аанке.
– Значит, это я виновата? – вскипела Аанке.
– Нет, Аанке, я сам виноват. Суета и спешка не приводят к добру... Аанке настояла, чтобы я позвал вас, рюс. Мне следует сделать некоторые распоряжения на всякий случай. Пушки царя Петера ваши.
– Мои? Вы шутите, Хенк. Зачем они мне? Что я буду делать с ними?
– Заберите в Москву. Здесь они ни к чему. Ведь они действительно русские, а наша Россия лишь название.
– Но как? Как я вывезу их? И кто позволит?
– Аанке оплатит оформление бумаг и перевозку в Москву. Это я внесу в завещание, даже если это будет стоить половину состояния. Пушки можете забрать сейчас.
– Забирай их! Все ноги о них отбила, – прибавила Аанке. – Бери под мышки и дасвиданя!
Я снова представил таможенников в Шереметево и с трудом сдержался от смеха.
– Спасибо, Хенк. Я избавлю вас от этого хлама, а пока пусть они остаются на месте.
Внезапно в саду зашумели гости. Я выглянул в открытую створку окна. Пегаска, подняв тучи грязных брызг, перебралась через дайк и сквозь расступившихся гостей неслась к дому. Увидев меня, пинки замотала мордой и замычала. Через мгновение она всунула голову в окно, ткнувшись в меня, опешившего от неожиданности.
– Рюс, идиот, гони свою корову прочь! И проваливай с нею сам! – закричала Аанке. – Твои пушки привезёт Херард!
– Женщина, замолчи! Чем тебе мешает эта милая корова? Иди сама прочь, – взорвался Хенк.
Аанке топнула ногой и выбежала.
– Мы жили тихо и размеренно, а с вашим приездом всё изменилось. Я этому рад, рюс, – сказал Хенк.
– Извините, Хенк. Всё так неожиданно. Я вломился в розовый сад, словно слон. Так говорит мифрау де Вильт.
– Это так. И вы один можете раскрыть тайны пребывания у нас царя Петера.
– Хенк, это запутанная история. Русские имеют привычку тщательно скрывать и путать некоторые события. Я могу поделиться своими соображениями, которые идут вразрез с тем, о чём знают и пишут в Голландии. Праздник в Санкт-Петербурге действительно состоялся двадцать первого августа, он был пышным, но Петра на нём не было.
– То есть, как это не было? Вы же видели оригинальную гравюру у Яна! У меня есть это же изображение в старых фолиантах.
– Хенк, это была мистификация. И на оригинальной гравюре Яна есть мистификация.
– Не может быть. Вы ошибаетесь.
– На гравюре Яна Пётр катит на тачке своего кума Меншикова. Но Меншиков был в Голландии в первом визите Петра, а во время второго он был губернатором Архангельска, и это отражено даже в официальных голландских бумагах.
– Вы про рыжего наглого вельможу?
– Да, про него. Он был и вельможей, и царским денщиком. Одним словом – царским кумом. Обычно визуально он представлен неразлучной тенью и антиподом Петра: царь-труженник был чёрненький, а рядом с ним высокий и бойкий блондин, склонный к махинациям…
– Рюс, как-то это странно. Денщик, вельможа, тут и там… Что это значит?
– Давайте, Хенк, рассуждать. Десятого августа Пётр был в Заандаме, а вечером того же дня присутствовал при отходе бургомистра Витсена. Через неделю семнадцатого числа был дан большой морской бой в заливе Ай для царицы Екатерины, на котором Пётр был, и тому были свидетельства – русскими вслух широко обсуждались несколько мушкетных дробинок, насквозь прошивших одежду Петра. А на следующий день состоялось заседание Торговой палаты, в которой рассматривался вопрос о недружественных действиях Меншикова, оставшегося в России за Петра и обложивших налогом голландских купцов в Архангельске. На этом заседании Пётр объявил Брандта своим полномочным представителем, удостоив потомственным дворянством с привилегией приставки «ван» к имени. Этот акт Петра был ратифицирован голландским государственным советом двадцать первого августа, в день рождения Брандта, и грандиозный приём в загородном имении Санкт-Петербург был празднованием получения долгожданного титула, к которому богатый купец так стремился. Он благодарил Петра, и сделал это демонстративно пышно, не жалея средств. Для всех, Пётр непременно должен был быть участником, главным гостем праздника. Звучит логично, Хенк?
– Вполне. Но не пойму, к чему вы клоните.
– Минуту терпения. К этому хочу добавить, что до Брандта представителем Петра при Генеральных штатах был русский купец Осип Соловьёв, в доме которого квартировал Пётр. Русские устроили большой скандал, обвинив Соловьёва в обмане, сокрытии доходов и тайных операциях, насильно доставили на борт корабля и тайно вывезли в Петербург, что вызвало протесты голландской стороны, поскольку Соловьёв был резидентом Амстердама, то есть имел паспорт. Потому назначение Брандта было воспринято в штыки и широко обсуждалось в самом негативном свете…
– Вот как? Всё начинает запутываться, рюс…
– Именно так, Хенк. Для вас, голландца, запутывается, а для меня становится очевидным. Истина состоит в том, что двадцать первого августа, в день праздника у Брандта, состоялась встреча русского посла Куракина со шведским министром Гёрцем в замке Лоо. Встреча была тайной, она состоялась в замковом парке наедине, но есть русские сведения, что Пётр присутствовал там, не участвуя, а подсматривая и слушая из-за кустов.
– Как Виллем Молчаливый в Париже?
– Именно так, дорогой Хенк. Вы блестяще знаете голландскую историю, но не русскую. Это были переговоры об окончании Северной войны, совершенно тайные и необычные. Ведь шведы, непримиримые противники России, заключали мир и даже просили у Петра русские войска для действий в Германии. Притом для голландской стороны было очевидным, что главной целью визита русского царя было заключение Амстердамского договора между Голландией, Россией и Францией. И потому Пётр хотел, чтобы отвлекающий шум о большой безумной гулянке, словно дымовой завесой, скрыл встречу в Лоо. Русские сделали всё возможное, чтобы слухи о разгуле остались в веках. Палили пушки, жгли фейерверки, топили в Фехте суда. А позже Брандт подал голландскому парламенту прошение о возмещении убытков, нанесённых имению Санкт-Петербург русскими во главе с Петром, и весь Амстердам обсуждал список ущерба на гигантскую сумму в шестьдесят пять тысяч гульденов – разгромленный парк, разрушенные изгороди, растоптанные цветники, сломанные фонтаны, разбитую мебель, сожжённые гардины, пропавшие произведения искусства. Именно эта жалоба Брандта сделала событие неоспоримым, документально засвидетельствованным историческим фактом.
– Извините, но был ли царь Петер в замке Лоо? Вы не ошибаетесь? Это невозможно.
– В русских документах отмечено, что царь с царицей прибыли туда двадцатого августа, а вернулись в Амстердам двадцать седьмого. Тридцатого августа посол Борис Куракин, проведший тайные переговоры, был награждён орденом святого Андрея Первозванного. Посчитайте, Хенк, сколько времени занимала поездка в Лоо в год визита Петра.
– Не меньше двух дней.
– Правильно, от двух до четырёх, ведь в то время самолёты не летали. Восемнадцатого августа Пётр с царицей Екатериной были в Амстердаме на морской баталии, а двадцатого – уже в Лоо. Кроме того, в Лоо был английский соглядатай, сообщивший графу Албемарлу о том, что Пётр с царицей прибыли в субботу, двадцать первого, проведя предшествующую ночь в дрянной придорожной гостинице. Это сообщение опубликовано и всем известно.
– Граф Албемарл был английским послом?
– Да, Хенк. Он содержал везде своих соглядатаев и шпионов.
– Выглядит убедительно, рюс. Значит, царь Петер никогда не был у нас?
– Он был здесь несколько раз раньше, Хенк, перед отбытием во Францию, и те визиты упомянуты вскользь, мимоходом, как и десятки посещений других домов и усадьб. Но именно праздник двадцать первого августа семьсот семнадцатого года был грандиозной мистификацией, имевшей политическую подоплёку. Цель оправдала средства, коль до сих пор, двести семьдесят пять лет спустя, слух о нём будоражит умы.
– Почему вы молчали об этом раньше?
– Я этого не знал, Хенк. Ни один историк не смог бы сделать такое заключение, не побывав здесь, не почувствовав воздуха России.
– Может, вы также скажете, почему Брандт был здесь чужаком?
– Кристоффель Брандт был единственным на Фехте лютеранином, и его наследнику пришлось принять протестантское причастие, чтобы жениться на знатной голландке.
– Откуда вам известны такие тонкости?
– Это не из книг, Хенк. Так сказала баронесса ван Нагель, последняя хранительница тайн и преданий округи.
– Баронесса ван Нагель! Ваша тётушка!..
– Но сведения получены не только у баронессы. К примеру, на амстердамском Новом Кайзерграхте есть Русский дом ван Брандтца, открытый для призрения бедных женщин лютеранского вероисповедания по завещанию Брандта в семьсот тридцать третьем году. Над входом в дом написано:
«Следуйте Брантцу в добродетели и любви к бедным,
Данными Господом, чтобы проявлять милосердие».
– Боже мой, визит царя Петера мистификация, и Царь Петерборрел должен быть отменён…
– Наоборот, Хенк, Царь Петерборрел прекрасный местный праздник, самый лучший и единственный, который вписывает затерянный в глуши Русланд в окружающий мир. И дай Бог, чтобы по следам Петра вслед за мною сюда прибыли русские.
– Рюс, царские пушки ваши по праву.
Пожав руку Хенка, я выпрыгнул в окно и, ухватив пинки за рога, потащил её прочь.
В тот же вечер Аанке подогнала к сельпо грузовик и свалила перед входом пушки и мортиры. После долгого совещания с де Вильтами было решено установить их в ротонде, и следующим утром Херард краном поднял мою новую собственность наверх.
XVII.
Я покинул Русланд через десять дней, больше не решившись навестить Хенка. Бильярд и теннис были отменены, и все эти дни я работал с Кейсом, прорубая дорожки в старом парке, а новости получал от Нел. И в первое воскресенье сентября за мною прибежала уточка.
Молча и бесстрастно Берт загрузил мой скарб, снова пристроив «Батавус» под капотом. Мгновенно появился Херард и начал с нежной любовью полировать бока уточки. Следом за ним к сельпо сбежались немногочисленные жители Русланда. Тут же тёрлась невесть откуда взявшаяся Пегаска. Она обнюхала выхлопную трубу, затем засунула голову в уточку, чтобы проинспектировать мой багаж, а когда я шлёпнул и закричал на неё, то с укоризной посмотрела на меня и вылизала мои щёки.
Последним пришёл старый паромщик. Ни с кем не здороваясь и ни на кого не глядя, он подошёл и сунул мне в руки старую холщовую котомку.
– Ты забыл забрать свои башмаки, – хмуро буркнул Кейс. – Незачем захламлять ими мой сарай. Забирай их...
Он развернулся и, прихрамывая, медленно пошёл прочь.
– Кейс!.. – закричал я.
Паромщик не обернулся. Калитка с розами и вывеской «Русланд» на Фехтпад скрипнула за ним, словно бы опустив занавес за очевидцем и участником старинных событий.
– Старик не может выразить своих чувств, – еле слышно произнёс Берт. – Едем, лимузин ждёт вас.
Я развязал котомку. В ней оказались пара старых деревянных башмаков с клеймом «Сделано в ручную в России» и большие румяные яблоки. Почуяв свежий запах, Пегаска поддела рогами котомку и захрустела выпавшими на брусчатку плодами.
– Бессознательной скотине яблоко иль груша – всё едино, – хмыкнул Берт. – Рюс, устраивайтесь в лимузине, или мы никогда не уедем отсюда…
Забросив башмаки под капот, я последовал совету старого мажордома.
Несколько раз радостно крякнув клаксоном, уточка бодро рванулась с места, и вмиг мы перенеслись через мост, границу старого Мезона Санкт-Петерсбург.
– Рюс, возвращайтесь, – вслед нам кричал Ян. – Ведь пушки надо чистить! А вашу глупую пегую корову мы резать не будем… Пусть пинки чудачит...
Уточка бойко помчалась в Лунерслоот. За окном открывались чудесные виды на мельницы и боотхаузы, на загородные дома и крестьянские фермы. Эту же панораму видел Пётр, думал я. Пусть там, в Амстердаме, прогресс пожирает историю, но здесь, в пасторальной тиши, ещё долго будет сохраняться аромат старой Голландии…
Но Пётр не видел того, что радовало мой взор: через каждый километр и на каждом повороте вдоль дороги красовались синие в белом окаймлении указатели «Синкт-Петерсбургвег».
– Помните, Берт, как при первой встрече вы сказали, что не принимаете новичков?
– Какой же вы новичок? – вперился меня блекло-голубыми глазами старый мажордом.
– Пожалуйста, смотрите на дорогу, или мы убьёмся…
Ситрун перестал вилять и снова бойко помчался по Синкт-Петерсбургвег.
– Большая, невероятная удача побывать в местечке, где столь чтут Петра. Скажите, Берт, почему здесь его помнят, а по соседству – нет, ведь он многократно совершал длинные вояжи от Наймегена до Саардама и обратно, от Амстердама до Тессела, Хоорна, Роттердама, Бреды, Хаарлема?..
– Вы не правы, рюс. Старики помнят царя Петера, а вот молодёжь… Всё убил Голливуд, – заключил Берт, повторив слова де Вильта.
Внезапно уточка крякнула, резко сбавила бег, а затем замерла.
– Что случилось, Берт? Ведь Херард побожился, что лимузин будет скакать, словно чистокровный рысак…
– Старый мельник Йоост… Он давно хочет познакомиться…
Уточка снова крякнула и медленно запятилась, пока мы не поравнялись с коренастым стариком с большой окладистой бородой.
– Худемиддах, Йоост! – поприветствовал его Берт. – Ты хотел говорить с гостем её светлости?
Старик приблизился и склонился к моему окну.
– Вы и есть рюс, о котором говорят в округе? Знаете московского царя Петера?
– Добрый день, менеер Йоост. Я не знаю его лично, но много о нём читал. Приятно, что здесь имя нашего царя на слуху.
Чертыхаясь, Йоост порылся за пазухой и затем сунул мне под нос большой грязный лист, неаккуратно вырванный из старинного журнала.
– Вот! Это царь Петер. Видите?.. Знакомо это место?
Лист был сильно измят и местами протёрт до дыр, а текст вовсе не читался. Его главным украшением была большая полустёртая чёрно-белая иллюстрация. По берегу канала, словно журавль, на длинных тонких ногах вышагивал Пётр. Высокие ботфорты уверенно попирали земной прах. Правой рукой царь опирался на трость, в левой была зажата треуголка с развевающейся бахромой полей. Ветер раздувал локоны парика, и оттого фигура Петра была устремлена вперёд, в будущее, против ветра, шторма и урагана, против условностей и предрассудков, против самого хода времени. Таким его запомнили голландцы. Таким же знаем его мы.
Следом за Петром семейная пара ободранных голландцев, в сопровождении грязных детишек, с видимым усилием тащила усталую вереницу кляч, впряжённых в длинный, многометровый канат, зачаленный на носу тяжело нагруженного чалка – речной баржи, главного вида голландского грузового транспорта. С его палубы роскошно, кричаще разодетая царская свита с тоской озирала скучный сельский пейзаж, единственным украшением которого была торчащая невдалеке мельница.
– Я знаю это место, менеер Йоост. Это Хоохландская мельница. В этом нет никакого сомнения. Справа от неё выпас для овец, слева – кукурузное поле. Всё это точно так, как сейчас.
– Берт! Он узнал её!.. Рюс, это моя мельница. Хоохланд молен!
– Я помню её, менеер Йоост. Она приметная. Я видел её, когда искал Дельфину.
– Дельфину? Мы соседи, рюс.
– Я был у них в гостях, менеер Йоост. Старики устроили мне целое представление с прокруткой жерновов и помолом зерна. И подарили мешок пшеницы.
– Но Дельфина не такая старая, как моя, хотя меня пытаются переубедить. Много умников приходят с бумажками, уверяя меня о том, что моя красотка возведена через четверть века после визита царя Петера в тысяча семьсот сороковом году. Но эта картинка – мой пруф! И я всегда ношу её в кармане… Наконец-то кто-то подтвердил мою правоту, и теперь я могу спокойно умереть.
– Подождите умирать, менеер Йоост. Эта иллюстрация создана художником Луи-Филиппом Серрюрьером в первой половине прошлого века, когда он издал альбомы панорам и видов голландских городов и, как уроженец Фехта, свои лучшие работы сделал в этих местах.
– Вы хотите сказать, что Серрюрьер срисовал мою мельницу на сто лет позже визита царя Петера? Как вы смеете усомниться в моих словах?
– Потише, Йоост, сбавь обороты своего мельничного жернова. Наш гость перечитал замковую библиотеку и окрестности знает лучше тебя, меня и самой светлости баронессы.
– Но ведь он не может точно знать, что было здесь в семьсот семнадцатом году!
– Я здесь именно для того, чтобы узнать это, менеер Йоост. Прошлое раскрывается шаг за шагом.
– Я старый. У меня нет времени ждать, рюс.
– Успокойтесь, менеер Йоост. Реестры мельниц есть в сборниках законов и постановлений провинции Утрехт. Я видел отчёты за годы визитов царя Петра. Уверяю, что ваша мельница стояла. И даже была какая-то спорная история о праве собственности на неё. На рисунке Серрюрьера клячи волокут царскую свиту с багажом именно на виду Хоохландской мельницы. Сменились времена, правители, режимы, пришёл прогресс, Гагарин полетел в космос, а мельница как стояла, так и стоит.
– Храни вас Господь, рюс, за эти слова. Вы избавили меня от мучений.
– Ищите свою мельницу на литографиях современников Петра знаменитых граверов ван Люйкена и Абрахама Радемекера и в цветных иллюстрациях «Атласа Андриса Шумахера». Я уверен, что она есть и там.
– Я простой мельник, рюс. Мне проще смолоть две большие баржи муки, чем найти одного Шумахера.
– Попросите поискать иллюстрации Хенка из Русланда, менеер Йоост. Он занимается местной историей. Краеведением.
– Длинного Хенка? С ним мы смололи не один воз муки. А вам я привезу мешок тарвемейла, пшеничной муки самого высшего сорта, белой как снег.
– Спасибо, но не нужно. Я не повезу её в Москву.
– Не отказывайтесь, рюс, – запротестовал Берт. – Ведь вашей тётушке Жанетт одного мешка хватит печь блины целый год! Вспомните, что крыша её замка не выстлана пирожными.
– Тогда привезу два мешка, Берт, – засмеялся мельник.
Мы распрощались и в самом прекрасном настроении тронулись дальше.
– Вы здесь свой, – похлопал меня по плечу Берт. – Вас знают, вам присылают мешки с мукой.
– И мажордом баронессы возит меня на лимузине её светлости, – рассмеялся я.
– У её светлости больше нет родных душ, рюс. Все давно ушли в иной мир. Она ждёт встречи с ними. А из живых её светлость признаёт только вас.
– Мне надо спешить узнать как можно больше, Берт.
– Она не единственная, кто знает историю этих мест. Что-то помнит смотритель старого моста в Лунене…
XVIII.
Громко крякнув, уточка подпрыгнула и устремилась вперёд по Синкт-Петерсбургвег, описала большой круг вокруг Фрейланда, пересекла шоссе и полетела дальше вдоль Фехта. Через пять минут, кренясь на поворотах, мы влетели в Лунен, где, казалось, неслись прямо в подножье Большой церкви. Круто вильнув, Берт на скорости втиснулся в узенькую Керкстраат – Церковную улицу.
– Берт, вы убьёте и нас, и других, – выдохнул я. – Мы мчимся против шерсти по самой узкой улочке в мире. Ведь это не улица, а просто-напросто щель. Мы не на верблюде, а на уточке!..
– Неужели?
– Я видел запрещающий знак. Нам следует выбраться задним ходом, Берт.
– Но я не смогу это сделать, – ужаснулся мажордом. – Ведь улочка слишком узкая. Тут негде развернуться, и задним ходом не выйдет.
– Тогда, Берт, вперёд на всех парах. И как можно быстрее, пока нет встречных машин… Скорее. Бог нас любит и не допустит, чтобы мы убились на Церковной улице…
Берт до предела утопил ногу в педаль газа, и уточка стрелой понеслась по Керкстраат, в десять секунд достигнув старого моста через Фехт.
Мост был узеньким, с облезшими деревянными палами – боковыми надолбами, ограничивающими ширину проезда. Оранжевый шлагбаум медленно опускался, закрывая нам проезд, а навстречу через мост бежал старик в рабочих штанах и деревянных башмаках на босу ногу. Он отчаянно размахивал руками.
– Стойте, Берт! Не сбейте старика и не снесите шлагбаум!..
Противно взвизгнув, уточка замерла. Я ударился лицом о лобовое стекло, чуть не выбив его.
– Куда несётесь, менеер? – закричал старик, подбежав к уточке. – Вы много выпили? Вы с раннего утра празднуете Божье воскресенье?..
Берт крякнул клаксоном и высунулся в окошко.
– Худемиддах, Старый Ян! А ты куда скачешь, словно жеребчик? Извини, я чуть не снёс тебя вместе с твоим оранжевым шестом.
– Это ты, Берт? Твоя развалюха мчится, словно от чертей, потому я не признал тебя.
– Моя уточка обрела вторую молодость, Ян. Я привёз тебе русского гостя её светлости. Ведь ты хотел его увидеть.
Ян всунул голову в окно уточки и закричал поверх головы Берта.
– Так это вы рюс? Я смотритель cтарого моста Дорпсбрюг. Я вспомнил о вашем царе, когда мне подкинули угощение в день Царь Петерборрела: большой кусок жареной свинины и бутыль дрянного винца.
– Пётр проходил под этим мостом, менеер Ян?
– Он несколько раз проходил на яхте Генеральных штатов. Но в Русланде празднуют последний его визит, когда царь Петер переправился в Фехт не здесь, а у Нового шлюза из Ангстела. Это на милю выше по течению.
– Вот как? А вы знаете, как это было?
– Боже, ну конечно же. Никто не знает той истории лучше меня, ведь мои родители хранили золотой царский рубль.
– Расскажите, Ян!
– В Новом шлюзе расположен старый форт, которым командовал Витсен. Одна половина форта формально находится в провинции Северная Голландия, а вторая половина в провинции Утрехт, – начал Ян. – Потому-то представители Амстердама и Генеральных штатов провожали царя Петера, а руководство Утрехта встречало, и было очень многолюдно. Старики говорили, что Фехт был украшен и иллюминирован как никогда до или после этого. Форт палил из пушек и пускал фейерверки. По берегам реки толпились знать, военные, крестьяне и работники шелкопрядных фабрик, чьи бараки тянутся по правому берегу. Выпивки было подано столько, что много народа упало в воду, и часть из них вылавливали на этом самом мосту, милей ниже по течению.
– Есть ли это в книгах или местных хрониках, менеер Ян?
– О том я не знаю. Я лишь много слышал в старые времена, когда каждый житель этих мест знал имя царя Петера. Но старики перемерли, и сейчас это в прошлом.
– Я слышал об этом празднике, менеер Ян, но совсем немного и в общих словах. Хотелось бы узнать что-то новое.
– Вы знаете, как царь Петер прошёл через шлюз и как его приняли?
– Нет, менеер Ян.
– Я родился там, и у моих родителей на стене в деревянной рамке висела золотая монета с двуглавым орлом и непонятными знаками. Бабушка говорила, что это червонец царя Петера и что цена ему целое состояние. Из поколения в поколение в семье передавалась история этого червонца.
– Боже, менеер Ян! Прошу вас, продолжайте!
– Вы знаете, что в те времена уровень Ангстела у Нового шлюза был ниже Фехта на шесть футов? С правой стороны шлюза был дом его смотрителя, а с левой – почтовая станция, гостиница-герберг и таверна. Их окна смотрели на шлюз, позволяя рассмотреть проходящие суда. И там была подготовлена встреча царя Петера.
– Я слышал этот анекдот, но не знал, когда и где он случился.
– Да, рюс, эта встреча долго была знаменитым анекдотом!.. Так вот, царь Петер прибыл на изящной яхте Генеральных штатов, а его свита и багаж следовали на большом пузатом чалке, который не мог пройти через шлюз, из-за чего произошла большая заминка. Во-первых, яхта должна была доставить царя только до границы провинции, и гостю следовало перейти на судно, предоставленное Утрехтом. Во-вторых, чалк следовало разгрузить и перетащить багаж на утрешскую баржу. Но царь Петер подозревал, что его хотят обсчитать и ни за что не соглашался ни покинуть амстердамскую яхту, ни разгрузить чалк, который самолично нанял в Аудекерке. Он требовал, чтобы яхта была предоставлена до самой границы, а чалк, оплаченный им наперёд, перетащен волоком в Фехт. Пока шли переговоры, в домик смотрителя, в таверну, гостиницу и на почту набились зеваки. Знать и народ щедро платили за право любоваться великолепным видом со стен форта и крыши гостиницы. Развевались флаги и вымпелы, слышались крики «Виват царю Петеру!»
– Хотелось бы посмотреть на это, менеер Ян…
– Так слушайте дальше, рюс, о самом интересном. Провинция Утрехт обязалась оплатить доставку багажа водным путём до границы с Германией, но царь Петер настоял на том, чтобы нанятую им груженую баржу переволокли из Ангстела вокруг форта, расположенного между шлюзом и Фехтом. Две сотни русских – слуг и господ – высадились на берег и принялись за работу. Зеваки с изумлением взирали на это, не жалея об уплаченных деньгах, и толпы вновь прибывающих старались попасть на крыши, стены, изгороди и деревья. Наконец, к русским присоединился гарнизон форта, и под пушечную пальбу и крики зрителей старая баржа вмиг была перетащена в Фехт.
– Эх, были славные, золотые дни Генеральных штатов, – закручинился Берт.
– Как же к вам попал червонец? Пётр разбрасывал рубли?
– О да, это и было самым любопытным и легендарным! – оживился Ян. – Когда чалк перетащили, то пришёл черед яхты. Она вошла в камеру шлюза, створки за нею закрылись, и царя Петера, стоявшего на юте за штурвалом, стали забрасывать цветами из окон и крыш дома смотрителя и гостиницы. В ответ русские бросали в окна целые горсти серебряных монет, которые черпали из кошелей, а царь Петер одаривал понравившихся дам золотыми червонцами. Наконец, уровень воды в шлюзе поднялся, и пассажиры яхты поравнялась с окнами, через которые их угощали яблочным пирогом, пышками и пирожными, подносили кубки с вином и большие кружки с пивом. Русские в ответ выкатили на палубу бочку и наливали хозяевам водку. Наконец, в окнах появились девушки, которые пели и танцевали, высоко взбивая подолы длинных юбок, под которые русские бросали пригоршни монет. Так царский червонец достался одной из моих прабабок.
– Где же сейчас червонец, менеер Ян?
– Проклятые боши заняли форт и казармы. Они выгнали нас из дома. Когда мы вернулись, то червонца не было. Они оставили пустой дом.
– Как и Лунерслоот, – вставил Берт. – Немцы побывали везде, и везде поживились, оставив нам обгорелые голые стены.
– Немец Ганс уверяет в дружбе, доставая яйцо из-под соседской курицы, – поддакнул ему Ян.
– Значит, и вы любите царя Петера, менеер Ян? – спросил я.
– Коль был бы цел червонец, то бил бы поклоны вашему царю. Сейчас я рад лишь жирному куску свинины из Русланда. А вот винцо было не по-царски жидким и тёплым.
– Почему же в Новом шлюзе нет Царь Петерборрела, как в Русланде? Ведь это интересный праздник!
– В Русланде больше оседлых, постоянных жителей, берегущих свои традиции. А у нас всего две сотни душ, остальные – военные и путешественники. Здесь некому хранить память, рюс. Вот я умру, и имя вашего царя здесь забудется. Посмотрите, мы стоим на мосту двадцать минут, и за это время не проехала ни одна машина, не прошёл ни один человек. Кому здесь праздновать? Кто будет резать свинью?..
Мы распрощались, и Ян поднял шлагбаум.
Вернувшись в Лунерслоот, я поднялся на замковую башню и долго смотрел в телескоп на ставшую близкой мне деревушку. Отсюда виднелись лишь шпиль церкви принца Оранского и ротонда с колоколом с торчащими орудийными стволами, всё остальное было скрыто грядой тополей и вязов, обрамляющих Амстердамско-Рейнский канал.
– Может перетащить пушки в Лунерслоот? – тихо спросил Берт. – Её сиятельство обратится к её величеству королеве, и их вмиг притащат сюда...
– Нет, Берт. Пока в Русланде жива память о Петре, пусть там остаются и зазвонный колокол из Ярославля, и пушки с царских кораблей. Пусть долго остаётся так, как есть сейчас...
Я был уверен, что старый пилот Хенк не умрёт и на его плите не будет позорной надписи «Погиб, упав на самоделке». И знал, что с ротонды сельпо церковным курантам всегда будет вторить отполированный мною старый русский зазвонный колокол, напоминая завсегдатаям Фрица, что в лотерею выигрывают праведники. Прощай, тихая милая Россия! Тот зинс, позабытый Богом Русланд!
---
10 декабря 2018 года
Санкт-Петербург
Повесть «Мезон Санкт-Петербург» входит в цикл «Голландские рассказы и повести» и посвящена пребыванию в небольшом голландском местечке Петра Великого, навсегда оставшегося в памяти этого заброшенного патриархального поселения.
Впервые опубликована в литературном журнале «Теегин герл» («Степной свет», г. Элиста, Республика Калмыкия) в №№1, 2 и 4 за 2021 год.
В 2022 году повесть «Мезон Санкт-Петербург» удостоена Всероссийской литературной премии имени Антона Дельвига, первого редактора «Литературной газеты», «За верность Слову и Отечеству» в номинации «Короткая проза».