Цецен Балакаев
МЕЗОН САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Голландская сельская повесть
(Продолжение)
IX.
В церкви царили прохлада и полумрак, под высокими сводами любой малейший звук отдавался холодным эхом. Большие росписи на библейские сюжеты покрывали стены. Прихожане умиротворённо растекались по зале, занимая скамьи, разделённые высокими резными дубовыми спинками.
Но я сразу направился в дальний, самый затемнённый угол. Тусклый мерцающий свечной луч освещал шестнадцать цветных литографий, расположенные в два ряда под золочёной надписью «Петер, Царь Великой Московии и Император России, посетил имение «Синкт-Петерсбург» 21 августа 1717 года».
Сегодня был ежегодный Царь Петерборрел. Я сел в заднем ряду, спрятавшись за спинами россиян. Рядом со мною бородатые немцы в чёрных кожанках и с банданами на головах смиренно перебирали чётки, опустив очи долу. Сибран, в чёрной сутане и с золотым крестом на золотой же цепи, взошёл на паперть. прихожане встали и, потупив взоры долу, дружно запели хвалу Создателю.
Тихо загудел орган. Звук его бился о стены церкви, а голоса летели вверх, под самые своды. Всё немногочисленное население России, в воскресных костюмах, отдавало дань вере предков. По словам Аанке, безбожники здесь не живут. И лишь один россиянин пропускал праздничную службу – старый паромщик Кейс. Он никогда не посещал церковь, ибо для него, старовера-меннонита, здесь царили безбожие и разврат.
Псалом закончился, прихожане сели, застучав скамьями. Сибран, помахав по сторонам кадилом, начал проповедь.
– Возлюбленные братья и сёстры, только что Господь явил нам свою безграничную любовь, вознаградив чад своих, вечных тружеников Яна и Нел де Вильтов за усердное безропотное следование заповедям Божиим. Денно и нощно семья де Вильт возделывает сад, посаженный их предками почти два столетия назад. Вспомним, братья и сёстры, как появился на свет их семейный магазин – в один день с нашим храмом, прибежищем веры и духа…
– Вспомним, братья и сёстры, – возвысил голос Сибран, – как когда-то бродили по округе толпы нищего, голодного и разорённого войнами и революциями бедного несчастного люда. Король Виллем Первый счёл своим долгом дать работу и накормить свой народ. Он повелел строить польдеры, порты, дороги и каналы, и каждый бедняк мог иметь за работу от пяти до десяти су в день. Это спасло от голода сотни тысяч голландцев, хвала мудрому правителю, первому голландскому королю!..
– Слава королю! – раздались нестройные крики. – Да здравствуют Оранские!..
– Сын его принц Оранский, будущий король Виллем Второй, – продолжил Сибран, – с Господом Богом данной супругой своей Анной Павловной, принцессой Оранской и Русской, заботились о спасении душ подданных. В один из первых дней после бракосочетания кронпринц с супругой прибыли сюда. Наши поля были невспаханными, всюду виднелись следы разрушений и запустения. «Голландцы, вспомним, как мы отвоевали эту землю у моря, пядь за пядью, клочок за клочком. Сейчас, объединенным в единое королевство, нам предстоит возродить славу нашей родины. Потому я, принц Оранский Виллем, закладываю здесь храм Божий в знак единения протестантской и католической веры, ибо сила в единстве. «Eendracht maakt Macht». Убранство внутри церкви будет традиционным, а фасад её повелеваю сделать в благородном античном стиле, дабы перенести красоту и возвышенность наших устремлений в счастливые будущие времена всеобщего народного благоденствия. Повелеваю бедным, неимущим и бездомным осушить Анкефейнские болота и открыть производство торфа. Десятую часть от продажи торфа повелеваю отдавать на строительство этого храма. Ещё одну десятину отдавать на нужды населения, дабы это место, отмеченное милостивым посещением царя Петера, великим прадедом моей Господом Богом данной супруги принцессы Анны Павловны, процветало в знак нашей дружбы с российский государством, гарантом нашей свободы и независимости»…
– Слава королю Виллему! Слава Оранским! Виват!..
– Церковь была возведена и освещена в присутствии принца и принцессы Оранских, протестантского архиепископа Амстердама и католического архиепископа Утрехта двадцать первого августа тысяча восемьсот двадцатого года, в день визита царя Петера. Тогда же его высочество принц Оранский повелел своему соратнику, старому заслуженному ветерану Ватерлоо отставному интендант-майору Яну де Вильту разбить напротив церкви полевой магазин, и с того времени здесь, в храме, паства вкушает пищу духовную, а магазин семейства де Вильтов насыщает нас земною пищей… И сегодня, в наш сельский праздник Царь Петерборрел Господь явил всем нам милость. Это знак того, что небо видит и ценит вашу праведную жизнь, возлюбленные братья и сёстры. Потому вместе и дружно возрадуемся и возблагодарим вседержителя, после чего всех вас приглашаю на Царь Петерборрел.
Громко и торжественно зазвучал орган, прихожане встали и дружно запели «Аллилуйю». Один за другим россияне подходили к Сибрану, получая благословение. Наконец, орган стих, и Сибран замахал руками, привлекая внимание паствы.
– Братья и сёстры! Надеюсь, вы помните о своем непреложном долге через две недели прийти на парламентские выборы и все, как один, отдать голоса за реформационную партию, единственную заботящуюся о сохранении истинных христианских ценностей. Ходят слухи, что наша партия войдёт в Христианско-демократический альянс, возглавляемый Руудом Любберсом. Не верьте тому. Любберс католик, а потому ему нет веры!..
Закончив пламенный призыв, идущий вразрез протестантско-католическому единству, Сибран сошёл с паперти. Народ потянулся к выходу.
На площади нас ждал духовой оркестр бравой молодёжи в старинной военной форме. Тамбурмажор взмахнул бунчуком с королевским значком, и под барабанную дробь, медь литавр и пение фанфар музыканты зашагали по брусчатке, вырисовывая парадные плац-фигуры. Промаршировав пять минут, оркестр зашагал по Дорпстраат в сторону дома Хенка, оглашая окрестности весёлыми звуками маршей. Немцы-байкеры затрещали, зачихали и закашляли «харлеями» и пристроились в хвост оркестрового строя.
Публика дружно потянулась за угол церкви, откуда тянуло манящим запахом жаренной свинины. В скверике между церковью и приходской школой был накрыт длинный стол, раскинуты палатки со снедью и напитками, кусты и ветви деревьев были украшены голландскими и королевскими флагами и вымпелами, а за изгородью в тихом укрытом уголке была устроена большая дымная жаровня, на решётке которой красовался «король дня», большой поросёнок, покрытый золотистой корочкой.
Дети гурьбой ринулись к жаровне. Огромный толстый кок в белоснежных одеяниях каждого награждал тарелкой с куском свинины. Тут же молодые и старые женщины украшали тарелки зеленью, овощами и плодами. На столе расставляли прохладительные напитки, чашки для чая и кофе, кружки для пива и стаканы, рюмки и фужеры для вина и рома. Угощение было за счёт «царя Петера», а потому на праздник явилось более сотни человек из соседних посёлков и даже Амстердама и Утрехта.
Попивая царское пиво, россияне с гостями расслабленно слушали бургомистра соседнего Недерхорста Яна Гудберга. Он был членом партии свободных демократов, а потому призывал голосовать за свою партию. Его поддержал наш барон, облачённый в безукоризненный белоснежный фрак. Во фраке был и Хенк, но серого цвета, а высокий цилиндр удлинял и без того примечательный рост. Аптекарь Кун и адвокат де Йонг были одеты не столь парадно, в сюртуки, их головы украшали котелок и шляпа. Херард был облачён в обычный перепачканный комбинезон и в оранжевой кепке, надвинутой на левое ухо.
– Шляпы и цилиндры носят те, кто хочет выглядеть выше, чем есть, – едко заметил он.
Хенк представил меня незнакомому члену бильярдного клуба, королевскому садовнику Богаарду, одетому в зелёный бархатный мундир с золотыми львами.
– Раз в год господин Богаард оказывает мне честь, подстригая мой сад, – с еле слышной иронией заметил Хенк.
– Иногда я привожу в порядок сады и парки частных лиц в округе, но моя работа стоит дорого, сто гульденов в час, – заметил Богаард.
– Это дорого? – спросил я, впервые слыша расценки на садовые работы.
– Мальчишкам платят пять-десять гульденов за несколько часов работы, а взрослым десять за час, – сказал Хенк.
– Временами менеер Богаард шлифует конусы и моих самшитов, – заметил барон. – Знаете ли, чувствуешь себя королём, наблюдая за его работой.
– Вот за это вы платите, господа, – парировал королевский садовник.
Все засмеялись.
– Это справедливая цена, – сказал Хенк. – Ведь каждый может аккуратно подрезать изгородь, но не каждый – украсить её искусными завитушками, словно в музейном парке. Сто гульденов за произведение паркового искусства совсем недорого.
– А вы работаете в саду? – спросил меня Богаард.
– Да, менеер Богаард. Я приезжий, гость из России, и считаю важным самому научиться тому, что учил здесь наш царь.
– Сад большой? Сколько вам платят?
– Сад воистину огромный. Он безбрежный. Это Парадиз. Я работаю бесплатно.
– Знаменитый Парадиз бывшего имения Брандта? – удивился королевский садовник. – Разве там что-то растёт?
– Ещё как растёт, менеер Богаард, но без присмотра. Там я словно в джунглях.
– Можно ли взглянуть на сад?
– Вы можете пойти со мною сейчас?
– Почему бы нет, коль я здесь? – ответил Богаард.
Я попросил свинину для Кейса. Кок одобрительно хмыкнул и отсёк большой кусок от бока. Сочащуюся соком свинину уложили в бумажный пакет, присовокупив бутылку домашнего вина.
Бургомистр Гудберг уже закончил речь, и начались танцы, а мы с господином Богаардом отправились в заброшенный парк Брандта. Барбосы немедленно преградили нам путь. Чуя запах свежей свинины, они уселись передо мною, преданно глядя мне в глаза и жалобно повизгивая. При попытке обойти их, псы вскакивали и снова усаживались передо мною. Но тут господин Богаард показал характер королевского садовника – он стукнул по земле тростью и закричал на барбосов. Те покорно расступились, и мы продолжили путь.
Сунув пакет повыше в развилку дерева, я оставил садовника в заросшем парке и отправился на поиски Кейса. Он был на противоположной Фрейландской стороне Фехта, чиня старую пристань. Я помахал ему, и Кейс ответил мне знаками, что будет через полчаса. Я вернулся к господину Богаарду, неспешно мерившему уголки заброшенного парка.
– Так и знал, – встретил он меня. – Парадиз был засажен сотнями редчайших экзотических растений, привезённых со всех частей света. Но будучи оставленным без присмотра, он одичал. Вся экзотика отмерла. Остались только растения, естественные для мира нашей флоры. Но в каком диком состоянии! Ведь я знаком с цветными гравюрами имения Санкт-Петербурга. Парадиз был изумителен и отмечен в первых путеводителях по Голландии одной из достопримечательностей…
Я хорошо понимал господина Богаарда, получающего сто гульденов в час за то, чтобы в королевских садах был парковый ажур, чтобы дорожки и цветники были по линеечке, а в каждом растении проявлялись искусство и фантазия настоящего художника. Джунгли бывшего Парадиза должны были наполнять королевского садовника неприятными чувствами.
Наконец, к нам подошёл Кейс. Я представил гостя, затем достал пакет с царской свининой и бутылку вина. Кейс хмыкнул и бросил содержимое пакета барбосам, вмиг с хрустом проглотившим подношение.
– Зачем вы сделали это, Кейс? Ведь россияне зажарили свинью в честь царя Петра, отдавая ему почести.
Кейс посмотрел на меня, затем обвёл рукою парк.
– Лучшей почестью царю Петеру было бы, если они пришли и расчистили заросли.
– Сколько будет стоить восстановление парка, менеер Богаард? – спросил я.
– Не меньше миллиона. Не удивляйтесь, молодой человек. Расчистить парк можно в три дня, имея дюжину помощников. Но распланировать, найти, привезти и засадить экзотические растения…
– Да, я понимаю, менеер Богаард.
– Если Кейс даст мне садовые ножницы, то я могу показать, что можно сделать здесь, – предложил садовник.
Кейс достал из сумки секатор и протянул их Богаарду. Тот вынул из кармана шёлковый носовой платок и стал протирать рукоятки ножниц.
– Подождите, менеер Богаард, – сказал я. – Я вмиг принесу рабочий халат, чтобы вы не запачкали свой прекрасный королевский мундир.
– Пачкается тот, кто не может работать, – назидательно произнёс садовник и направился к самому большому дереву, густо обвитому ползущими лозами и лианами плюща, ежевики и Бог знает чего ещё.
Мы сели с Кейсом в высокую густую траву. Свежий запах живого цветущего парка окутывал нас, и то был миг, полный отдохновения тела, души и разума. Мелкие жучки и букашки переползали на нас, копошась в складках одежды. Барбосы преданно смотрели нам в глаза. Кейс неспешно, небольшими глотками воздавал честь царскому вину.
– Я слышал о Богаарде, и, признаюсь, он слывёт искусным мастером, – сказал паромщик. – Не думал, что увижу его здесь, подрезающим одичавшую зелень…
Через четверть часа Богаард присоединился к нам. Старая липа совершенно преобразилась, превратившись в произведение садового искусства. Густую развесистую крону подпирал стройный, идеально подрезанный столп, изящно увитый розовыми стеблями. Тут и там кокетливо торчали листочки плюща, образующие причудливые орнаменты. Сверху с ветвей свисали белые и розовые цветы, мерно покачиваясь колокольчиками под дуновением ветерка. Мы с Кейсом с изумлением созерцали рукотворную красоту.
Гулко звякнул церковный колокол, затем начался перелив малых колоколов, а следом беспорядочно затрещал праздничный фейерверк. Попрощавшись с Кейсом, мы с садовником вернулись в Россию.
X.
Лишь только мы вышли из Парадиза на Фехтпад, как на нас налетел толстяк Херард, выглядевший до крайности нелепо. Лицо его было красным, одет он был не в свой обычный замасленный комбинезон, а в большой не по размеру шерстяной красный камзол, полы которого болтались ниже колен, и самым примечательным предметом был огромный кованный топор, которым размахивал механик.
Подбежав к нам, Херард упёр мне в грудь острый конец топора.
– Фердомм! Чёрт тебя побери, рюс!.. Где тебя носит нечистая? Тебя ищут! Мы перевернули вверх дном весь Санкт-Петерсбург!..
– Херард, ты похож на шута. Что ты выпил? Что стряслось? Сходи к Аанке и поешь бобы…
– У нас Царь Петерборрел, рюс! За всё платит царь, и сегодня можно всё!
Херард клещом вцепился мне в руку и потащил на Керкстраат.
Боррел был в разгаре. Громко и шумно обсуждалась удача де Вильтов. Раз за разом за них поднимали бокалы. В общем мнении выигрыш был большим, и вся Россия искренне и без зависти радовалась за стариков. Счастливчик Ян пытался выкатить на площадь несколько оловянных бочек пива и угостить соседей и гостей, но его порыв не был принят.
– Царь Петер платит! – дружно скандировали петербуржцы и гости. – Нельзя нарушать закон! Платит сам царь! Виват царю Петеру!.. Ешьте, пейте и гуляйте!.. Сегодня можно всё!..
Внезапно звонко ударил колокол, вслед громко и торжественно зазвучал орган. Толпа мгновенно стихла и обратилась к церкви.
Её врата широко распахнулись, и из них выпорхнула стайка детворы, отчаянно стучавшая по брусчатке подошвами сабо. Шесть пар белобрысых, словно игрушечных, куколок растеклись по площади двумя ручейками. Калачом уперев руки в бока, мальчишки высоко подпрыгивали и забавно били по мостовой носками и пятками деревянных башмаков, а девчушки с крошечными цветочными корзинками и блестящими миниатюрными молочными бидонами под мышками, потупив глазки долу, через каждые три такта повторяли обороты и книксены. Наконец обе струйки сошлись, и пары стали прыгать на месте, демонстрируя друг другу свои башмачки. От частых ударов по мостовой девчушки стали терять обувку, и их кавалеры, став на одно колено и вынув из штанов крошечные молоточки, подковывали башмаки и водружали их на ножки подружек, одаривавших мастеров цветами и наливших им кружку молока.
Наконец, танец в сабо закончился, толпа бурно закричала и захлопала замершим в поклоне юным танцорам, но в чреве церкви снова громко и торжественно взревел орган.
Из церковных врат степенно вышли шесть пар фермеров, облачённых в старинные костюмы: отцы в зелёных и коричневых шерстяных камзолах и шароварах, перехваченных у щиколоток портянками, в больших грубых башмаках с деревянными подошвами и мягкими широкополыми фетровыми шляпами в руках чинно сопровождали взрослых сыновей в синих блузах, поверх которых были высоко натянуты широкие зелёные штаны с лямками накрест через грудь и спину, с алыми ситцевыми платками на шее и зелёными беретами накребень.
Процессия неспешно достигла до сих пор застывших в книксенах детишек, сделала оборот вокруг себя, приветствуя окружающих, и застыла, обратив взоры на ворота церкви, из которых неспешно выплыли шесть пар матерей с дочерьми на выданье.
С удивлением под кружевной пеной старинных белоснежных чепцов сельских матрон я узнал лица Аанке и Нел. Приглядевшись лучше, в остальных дамах я распознал всю Дорпстраат: прекрасную адвокатшу Лилибет и толстую аптекаршу Аннемик, знаменитую телекомментаторшу Петронеллу из пятнадцатого дома и молочницу Дафну из девятого дома. В сельских отцах же я признал барона, адвоката Куна, аптекаря де Йонга, старого мельника Йооста, весёлого пекаря Йориса и тучного колбасника Конайна, но их подопечную молодёжь я видел впервые.
Между тем, матроны с девушками миновали шеренгу фермеров, поприветствовали их киксенами и застыли по другую стороны площади. Словно бы преодолевая смущение, девушки покачались на носочках изящных туфелек и затем несколько раз манерно продефилировали мимо юношей, стреляя в них глазками. Наконец, они вдели ноги в туфельках в большие грубые сабо, выбрали кавалеров, продев косынки через лямки их штанов, и вывели своих избранников в центр площади. Уперев руки в бока и раскачиваясь на носках деревянных башмаков, пары одаривали друг друга улыбками.
Снова грянул орган, и молодёжь повторила детский танец, но совсем не в невинном стиле. Кавалеры пытались ущипнуть подруг за бок или грудь – те отбивались веером, хихикали и вертелись. Кавалеры шептали что-то на ушко – те закрывались, словно бы стыдясь и краснея. Наконец, когда кавалеры подковывали башмаки подруг, те становились к ним спиною и нагибались вперёд – и кавалеры, уловив момент, бросали молотки на брусчатку и взбивали вверх подолы длинных юбок, временами успевая хлопнуть подруг под зад. Девушки оборачивались и с жеманными улыбками награждали кавалеров шлепками веера по темени.
Наконец, под одобрительный гул толпы задыхавшиеся от старания танцоры замерли. Теперь уже юноши продели свои шейные платки через пояс передников подруг и торжественно подвели их к своим отцам.
Попарно, в сопровождении родителей молодые прошествовали к церкви, где их встретил торжественно облачённый Сибран.
Орган смолк, и площадь затаила дыхание.
– Возлюбленные братья и сёстры, – во весь голос вскричал Сибран. – Возблагодарим нашего Отца за то, что мир, покой, достаток и благополучие царят вокруг нас, и мы, чада Божьи, живём с сердцами, наполненными благодарностью к трудам наших отцов. Ибо только что вы воочию увидели старую народную мистерию, воздающую достойную память деяниям великого труженика, чтившего заповеди, и мы помним то!..
– Однажды, больше двух с половиной веков тому назад, несчастия обрушились на нашу землю, – продолжил Сибран. – После беспрерывных беспощадных дождей реки разрушили дамбы и вышли из берегов, затопив поля и польдеры и уничтожив обильный урожай, взращённый упорным людским трудом. Вслед потопу пришла невиданно суровая зима, и наш народ проел плоды предыдущих обильных урожаев. Но бедствия продолжались, и в следующий год на Голландию обрушилась невиданная засуха, беспощадное солнце спалило плодородную землю, и в тот год нация проела все денежные накопления, скупив весь хлеб в Леванте и Сицилии. Когда же бедствия продолжились и на третий год, то тысячи и тысячи наших соотечественников разорились, пошли по миру в поисках куска хлеба, и не было им спасения от беспощадных мук голода.
– И тогда жители Саардама вспомнили о давнем славном подмастерье плотника и воззвали к его милости. Прознав о столь жестоком народном бедствии, царь Петер не колеблясь повелел отправить в далёкий Саардам три больших корабля с полными трюмами муки самого высшего сорта.
– «За науку, за учение, ради дружбы и милосердия посылаю им плоды тех уроков, что преподали мне саардамцы в мои юные дни, велю послать им муку наивысшего сорта, а смелют они её сами, ибо мельниц в Саардаме столько, сколько церквей в Москве».
– Виват царю Петеру! – в восторге завопили русландцы.
– Точно так же были рады саардамцы, завидев на рейде Заана большие московские корабли. Голод был вмиг забыт, и в тот же счастливый день в Саардаме были сыграны сразу две сотни свадеб, ибо целых три года люди думали лишь о сохранении собственных жизней, а не об их продлении...
– Виват царю Петеру! – с чувством завопил я вслед окружающим. – Виват!.. Ура, ура!..
– Когда царь с царицей вновь посетили Саардам, то саардамцы встретили благодетеля таким же народным праздником. В тот день монаршье благословление получила сотня юных пар, и царь Петер одарил каждого жениха золотым червонцем, а царица одарила невест приданым…
– Да здравствует царь Петер! – вновь разнеслось над площадью.
– С тех пор общая большая свадьба стала народным обычаем, – продолжал Сибрант. – Но, к сожалению Господнему, молодёжь старинного Русланда ушла в большой, безбрежный мир, и сегодня некому идти под венец.
– Из-за Голливуда!.. – прервали торжественную речь из толпы.
– Потому в наш сельский праздник Царь Петерборрел, – продолжил Сибрант, – в память о нашем госте, возлюбленном рабе и сыне Божьем Петере Великом, мы венчаем шесть пар сирот из женского дома призрения Вейсхаус, что в Амстердаме, и мужского Вейсхауса из Утрехта. И да пребудет с ними Господь, пусть их стол будет полон, а в доме не смолкает детский смех! Восхвалим Создателя, и милости его, и чадолюбие его! Аминь!..
Сибрант поочерёдно обошёл молодых, следом Вим де Вильт и Фриц раздавали подарки.
– Аминь!.. – вторили русландцы.– Слава милостям Господним!.. Виват царю Петеру!..
– А сейчас, возлюбленные братья и сёстры, предстаньте перед очами его императорского величества царя московского Петера Великого! Воздайте ему почести в полной мере!..
XI.
Снова распахнулись створки церковных врат, и из них появился Херард. Словно коринфский царь Сизиф, с неимоверными усилиями он толкал перед собою большой дубовый чурбан, и потому выглядел смехотворно.
– Дело мастера боится! Поддай огня, Херард! – засмеялись в толпе.
– На жидкой хворостине Херард коптит мышей, на большом пне он зажарит нам быка!.. Большому огню большое полено!..
– Эй, Херард, а ведь это легче, чем лететь на самолёте!.. Это подходящий балласт для самолёта, чтобы нашего Херарда не унес ветер, чтобы он к нам вернулся, ведь он неплохой парень, хоть и идиот, и нам будет не хватать его…
Херард не реагировал на крики. Пыхтя и суетясь, наступая на длинные полы красного сюртука, он напряжённо толкал чурбак.
– Труд побеждает всё, Херард! – веселились вокруг.
В глубине церкви зазвенели удары топота, и через миг из неё вышел Хенк.
Председатель сельского бильярдного клуба для джентльменов сейчас был облачён вовсе не в серый шёлковый фрак и высокий цилиндр, а в просторную оранжевую парусиновую рубаху, заправленную в широкие тёмно-синие штаны. Из карманов рабочего фартука грубой серой парусины торчали молоток, щипцы, стамеска, напильник, циркуль и старинная астролябия, которую я видел на стене студии Хенка. Голова героя КЛМ была украшена лохматым женским париком, поверх которого красовалась старинная фетровая шляпа с золотой бляхой на высокой тулье. В довершении всего, через плечо Хенк держал большой кованный топор, с которым Херард носился в поисках меня.
Длинный Хенк был удивительно похож на Петра, и окружающие были того же мнения.
– Виват царю Петеру! – возопила толпа.
Хенк подошёл к чурбаку, притащенному Херардом, с размаха вонзил в него топор, выпрямился и продекламировал:
Взирая гордо с постамента,
Царь Петер прославляет труд
И искусство корабельного Плотника,
Чьи тайны сполна постиг он тут!
– Виват царю Петеру! – отозвалась площадь.
Растолкав окружающих, вперёд выступил бургомистр Гудберг.
– Достопочтенные русландцы и гости! Голосуйте за партию свободных демократов, и тогда я обещаю, что сделаю для вас то, что давно назрело! Одну из сельских улиц я назову Царь Петерстраат! Лишь два города Нидерландов имеют такую улицу – Заандам и Амстердам, но Русланд достоин не меньшей чести! Все как один голосуйте за партию свободных демократов!.. Виват царю Петеру!
– Это утопия!.. Это несбыточная мечта, ведь в Русланде лишь две улицы… – заволновалась площадь.
– Да, сейчас в Русланде две улицы. Но я построю вам ещё одну, новую!
– Нам не нужно новой улицы! – закричали русландцы. – Мы хотим жить так же, как жили всегда!..
– Но ведь надо где-то селить сирот, которых вы будете бракосочетать в каждый Царь Петерборрел! – не сдался Гудберг.
– Идея не так плоха! – закричал Хенк, размахнув топором. – Ну-ка, русский гость, скажи!..
Меня вытолкали в центр, и, преодолев смущение, я прокричал:
– Не могу давать вам совет, я не местный, а лишь гость… Но если будет улица Петра, то, видимо, рядом должна быть и улица имени его голландского друга бургомистра Витсена… Тогда жители улицы Петра не будут жить в одиночестве на задворках Русланда...
– Он прав… – начал было Гудберг, но Сибрант решительно оттёр его.
– Братья и сёстры! – вскричал он. – Все, как один, отдайте свой голос за реформационную партию, единственную заботящуюся о сохранении истинных христианских ценностей! И тогда от имени этой партии я обещаю окрестить вторую улицу именем бургомистра Николааса Витсена, реформатора и просветителя Золотого века Нидерландов! А сейчас снова поднимем бокалы в честь нашего праздника! Все, как один, на боррел!..
Вперёд выступил Хенк.
– Русландцы! – громко выкрикнул он. – Без всяких выборных обещаний призываю всех, как один, восстановить дорожные указатели вдоль Синкт-Петерсбургвег! За это не грех поднять бокалы!..
Площадь дружно выдохнула и устремилась к столам.
– Стойте! Стойте!.. – раздался голос Херарда. – Дайте же и мне слово!..
– Говори, Херард, но не длинно! – закричали в ответ. – Толкни не скучную речь, а весёлый тост!..
– Все знают, что я изобретатель, и потому не прочитал ни одной книги стихов, ни одного романа… – начал было Херард.
– Ты не читал «Из пушки на Луну» Жюля Верна? – закричали в толпе.
– Я не читал Верна, потому что у моих родителей не было денег на книги, – не смутился Херард. – Но я помню стишок, который вбили в мою голову на школьной скамье! Прошло полста лет, но помню, как сейчас…
Херард вскочил на стол, подтянул полы красного камзола и продекламировал, размахивая стаканом, полным царского вина:
С тобою расцвела Россия!..
Я вижу, как покинул свой трон,
Ради счастливой доли народа,
Ты встаёшь в моём воображении.
Приветствую тебя, царь Петер!
Рождённый российской землёй,
Ты заставил воссиять и наше солнце,
Соединив нас с Москвой…
И через двести семьдесят лет визит Петра был примечательностью России. Эти люди мало что знали о моей стране, но царская причуда отметила это местечко печатью необычного, отличного от остальной Голландии ухоженных полей, ферм, каналов и мельниц, и россияне веселились и праздновали, словно дети.
Дабы развеселить гостей, я добавил к местному фольклору анекдот Якоба Штелина о первом купце, пришедшем в Санкт-Петербург в ноябре тысяча семьсот третьего года. Штелин писал, что то был голландский купец, ставший из-за мелей у Кроншлота, и Пётр, в простом матросском платье, под видом шкипера, явившимся по велению губернатора, поднялся на борт судна и провёл его в Неву, где поставил голландца у стенки Меншиковского дворца. Капитана и матросов пригласили во дворец, где усадили за стол с русской знатью. И только после бурных возлияний голландцы уразумели, что шкипер Петер был никем иным, как самим царём. Тогда они вспомнили, как этот странный русский царь в простом плотницком платье работал в Саардаме.
Столь нехитрая история развеселила россиян. Но особенно едкие замечания достались автору анекдотов немцу Штелину и его соотечественнику Фрицу.
– Этот Штелин был немец! Немец! Только немец может называть шкипера «шипером»! – хохотали россияне и хлопали по плечу Фрица. – Схипхол для немцев Шипхол, а Схидам – Шидам! И шкипер это шипер!.. Ха-ха-ха… А Иеронимуса Босха они называют Бошем… Аха-ха-ха…
Я тоже поддевал Фрица:
– Корабль назывался «Мифрау Анке», а немец Штелин написал: «Фрау Анхен»!
Россияне попадали на землю, схватившись за животы. Добродушный бармен подыгрывал общему веселью, специально на немецкий манер коверкая голландские слова, но ни на миг не забывая своё дело – жонглировать бокалами и наливать до краёв пиво. Я смеялся вместе со всеми, и, как все, подмигивал Фрицу. Он величал меня царским величеством, показывая при этом гранёный стакан.
Боррел закончился под утро. Всю ночь на площади перед баром Фрица дым стоял коромыслом. Это был общий сельский праздник, и потому женщинам было дозволено веселиться наравне с джентльменами, число которых к полуночи увеличилось. Я рано поднялся к себе и остальное наблюдал из окна. Песни, крики, вопли, хохот и визг оглашали окрестности.
XII.
Наутро я спал, словно убитый, не слыша ни церковного колокола, ни шум от разъезжающихся гостей. Разбудили меня стук и голос Яна.
– Рюс, вы живы? Ответьте, мы с Нел беспокоимся!
– Жив! Здоров как бык, но слаб от недосыпа!
– В углу есть люк, откройте его!
Расчистив хлам, я нашёл небольшой люк. Подняв крышку, я увидел внизу Яна, таращившегося на меня блекло-голубыми глазами.
– Худеморхен. Ещё не рассвело, как у нас вереница посетителей. Представьте себе – они поздравляют нас с Нел, хоть виделись вчера и наговорились вдоволь, затем передавали вам один и тот же подарок. И знаете какой? Ни за что не догадаетесь…
Помолчав миг, Ян пнул ногой кучу дорожных табличек «Синкт-Петерсбургвег».
– Здесь уже не меньше четверти сотни. Вполне хватит, чтобы устроить антикварный прилавок в моём магазине. У меня в чулане тоже должны быть две-три таблички. Можете забрать…
Ян подмигнул и засмеялся.
– Тогда реклама будет такой, менеер де Вильт, – поддержал его я. – «Антикварные дорожные указатели «Синкт-Петербургсвег». Адрес: Проехать по Синкт-Петерсбургвег до Русланда»…
– Ха-ха-ха! – залился обычно сдержанный Ян. – Давно так не хохотал… Чуть не надорвал живот…
– Да, это звучит весьма забавно, менеер де Вильт.
– Кстати, о животе… Вы уже позавтракали? Над вашей головой блок и линь с крюком. Спустите линь.
Я опустил в люк тонкий оранжевый линь. Ян прицепил к нему корзинку с карнемелком и блинами.
– Ваш завтрак. Позовите меня, как встанете. У меня к вам есть разговор.
– Я уже проснулся. Вы можете подняться, менеер де Вильт.
Ян не заставил ждать себя. Мы поднялись в ротонду.
– Хочу посмотреть вашу работу, – сказал де Вильт и провёл рукой по колоколу.
Колокол был отполирован наполовину. По нижнему краю шёл узор, прерываемый русской вязью – «IX», «1820 Р.Х.», «ДарЪ» и «Я-влЬ».
– Что это?
– Колокол отлит в России в восемьсот двадцатом году от Рождества Христова в городе Ярославль в дар.
– Вот оно как. Мы это не знали.
– В наполеоновские годы промышленность Голландии была разрушена, меди не было, и для восстанавливающихся церквей колокола завозили из России и Италии.
– Откуда вы знаете?
– Читаю документы. Платили русскими деньгами Анны Павловны.
– Это похоже на правду. Голландцы любят принцессу Оранскую, но всё сделанное ею для народа осталось в памяти одним большим благодеянием без мелких частностей.
– Оттого мне приятнее полировать колокол. Такие небольшие у нас называются сигнальными, а на церквах зазвонными.
– Зазвонными? У нас просто – клок. Но оставим колокол. Хочу сказать вам вот что. Ночью мы с Нел не спали, а обсуждали, как жить после свалившихся на нас денег.
– Деньги не свалились на вас, а стали вознаграждением за труд и упорство. Сибран был прав, я с ним согласен.
– Как вам угодно считать. Утром я звонил в лотерейный комитет, и наш выигрыш подтверждён. Сейчас мы едем предъявить билет и подписать бумаги. Магазин я замыкаю, но ключи отдаю вам. Если кто-то зайдёт, то может брать продукты бесплатно, только сделав запись. Не берите деньги, пусть будет бесплатный день. Ясно?
– Да, мне ясно.
– Получив выигрыш, мы с Нел поедем в путешествие. Сначала в Россию, в Петербург, поклониться царю Петеру, а затем посетим Мюнстер, где начиналась Реформация. Мы хотим покататься там на велосипедах. Вы долго здесь будете?
– Ещё две недели. Затем возвращаюсь в Москву.
– Можете оставаться здесь столько, сколько надо. Приезжайте к нам снова. Вот ваши деньги, возьмите их.
– Колокол можно больше не чистить? – пошутил я.
– Как угодно. Ведь сейчас могу нанять кого-нибудь, а можно попросить бургомистра Гудберга взять заботу о колоколе на себя. Вчера он заявил, что если русские проголосуют за его партию, то он внесёт нашу церковь и мой магазин в список национальных памятников.
– Вас с мифрау де Вильт не будет на выборах, ведь вы уедете.
– Мы обязательно письменно делегируем свои голоса. Вас я попрошу сделать описание колокола и точный перевод надписи.
Мы пожали друг другу руки, затем Ян дал мне связку ключей и спустился к себе. Через полчаса мои хозяева, нарядно одетые, отбыли в своём грузовичке в Амстердам. Помятые ночным гулянием Фриц и Сибран махали им.
– Рюс, не забудь, что сегодня бильярд! – завидев меня, закричал Фриц.
Глядя вслед чете де Вильтов, я думал о том, что штелинский анекдот веселит людей веками, но никто не задумывается об исторических несоответствиях весёлой байки. А в истории визита Петра мне чудилась некая загадка.
Грузовичок де Вильтов скрылся за дальним изгибом Фехта. Я навёл цейс на Лунерслоот. Смотрит ли сейчас на меня Берт, подумал я? Я помахал рукой, и, словно в ответ, над башней Лунерслоота взвился золотой флаг. Я спустился в мансарду и устроился в кресле, обложившись книгами и записями.
Меня беспокоила точная датировка пребывания Петра в имении Брандта. В церкви была точно указана дата: двадцать первое августа тысяча семьсот семнадцатого года. В атласе де Вильта стоял лишь семнадцатый год. На популярной и всем известной голландской гравюре в дате стоит пробел: «…» август, 1717». А на тех же самых изображениях, виденных мною в Москве, стоит дата создания гравюры семьсот девятнадцатый, а не год события. Именно об этом и думал я, вспоминая анекдот Штелина.
Исторические труды о втором заграничном путешествии Петра именно повествуют об августе семьсот семнадцатого года запутанно и противоречиво, зачастую вообще без указания дат. Вот как заканчивается путевой «Юрнал» 1717 года:
«В 21-й день. Поехали Их Величества на двух яхтах адмиралтейских к Ост-Инскому флоту, которой стоял в «…» верстах от Текселя; и к вечеру приехали, пять миль, к Горну, тут ночевали… В 25-й день. От Горна поехали и, отъехав три мили, ночевали… В 26-й день. Поехали и к вечеру приехали к Ост-Инскому флоту, котораго было с шестнадцать кораблей больших, и тут на якоре ночевали… В 27-й день. По утру на яхте пришёл к одному кораблю Ост-Инскому, называемому «Елизабетъ», которой в тридцать восемь пушек, и на оном Его Величество изволил быть; тот корабль нагружен гвоздикою и перцом. И на оном изволил быть с четверть часа, потом поехали назад; и доехав до Горна, ночевали… В 28-й день. Приехали к Амстердаму в полдни, и Их Величество изволили гулять на новом торншойте, которой делан в Амстердаме».
Этой записью – от восьмого августа нового стиля – «Юрнал» заканчивается. Официальные записки провинции Утрехт, в которую входит Россия, молчат, поскольку в местном собрании с июля по середину сентября летние каникулы. Генеральные штаты в августе тоже на каникулах. Впрочем, из-за непредсказуемости Петра однажды часть депутатов всё же собралась, чтобы уделить внимание царским делам.
Итак, можно ли восстановить по дням август семьсот семнадцатого года, чтобы выяснить день знаменитого разгрома имения Санкт-Петербург, оставшегося в памяти голландцев на века?
Восьмого августа Пётр должен был посетить дом умершего накануне бургомистра Херрита Хофта. Десятого августа он в последний раз был в Заандаме. В тот же день присутствовал при кончине бургомистра Витсена. По дипломатическим сводкам, четырнадцатого августа в Голландию прибыл князь Куракин с проектом мирного договора со Швецией и тройственного договора с Францией и Пруссией. Семнадцатого августа был устроен большой показательный морской бой на Айе с фейерверками. В тот же день Пётр произвёл Брандта в дворянство и назначил своим представителем в Нидерландах. А восемнадцатого августа…
Мои размышления прервало утиное кряканье. Перебежав к другому окну, я увидел сияющий «Ситрун» Берта, весело подруливавшего к сельпо. Из дверей бара выглядывал Фриц. Сломя голову, я бросился навстречу старому мажордому.
У автомобиля крутился Фриц, его красный фартук украшала броская надпись «Всё, что ты хочешь – кола». Но бармен не осмеливаясь подойти к уточке, потому что в ней сидела сама баронесса ван Нагель.
– Ваше сиятельство! Тётушка Жаннет! Это вы?.. Это невозможно!.. Какое счастье!.. – закричал я, поражённый тем, что баронесса изволила покинуть стены своего замка.
Я открыл дверцу, и баронесса вложила в мою ладонь руку в белоснежной кружевной перчатке. Берт деликатно подталкивал хозяйку изнутри. Выбравшись из тисков уточки, баронесса осмотрелась, затем обратилась к церкви и, прикрыв глаза и сложив руки на груди, прочла короткую молитву.
– Это и есть Россия? Благодарение Господу, я снова здесь.
– Так точно, ваше сиятельство, – опередил меня Фриц. – Добро пожаловать в Россию, ваше сиятельство. Мы очень польщены и горды высокой честью, ваше сиятельство…
– Я была здесь до войны. Мы часто делали верховые прогулки к замкам Недерхорст, Наенроде, Заулен. Зауленом владела моя тётка баронесса Луиза ван Заулен ван Нифельт. Затем мы навещали де Хаар и Голубой замок, и к вечеру возвращались в Лунерслоот. Мне было двадцать.
– Да-да, через замок Заулен, ваше сиятельство, самый прекрасный конный маршрут, – поддакнул Фриц.
– Здесь в заброшенном парке делали привал. Любовались редкими растениями и некоторые из них выкапывали, чтобы пересадить в своих садах. Затем переправлялись к Недерхорсту.
– Переправлялись паромом? Паромщик тот же, тётушка Жаннет, – заметил я.
– Да, на пароме. Тогда он был деревянным, на конной тяге.
– Что вы говорите, ваше сиятельство? – снова поддакнул Фриц. – Ах, какие были времена!..
– Именно так. Паромщик отказывался от платы, но мы платили.
– Ваше сиятельство, – осмелел Фриц, – извольте зайти в моё заведение немного отдохнуть. Это лучшее заведение в России, где вас примут со всем почтением. Без платы, за счёт заведения... У меня не надо платить. У меня всё бесплатно! Гратис... Всё к вашим услугам!..
Но Берт пресёк попытки Фрица заполучить важного клиента, выйдя вперёд и закрыв собою бармена.
– Я приехала к племяннику. Ведите меня к себе! – баронесса сжала мою руку.
Я познакомился с баронессой ван Нагель совершенно случайно – она давно не покидает свой средневековый замок и не появляется в свете из-за того, что все её близкие и знакомые переселились в иной мир. Баронесса последняя тоненькая нить между славным прошлым и блеклым настоящим Нидерландов. Меня она называла русским племянником, позволив себя именовать тётушкой Жаннет.
В первый голландский визит я сделал круговой велопробег по часовой стрелке из Лейдена через Амстердам, Утрехт, Бреду, Роттердам и Гаагу, занявший целый день, но доставивший непередаваемое удовольствие. А приехав во второй раз, я отправился по тому же маршруту в обратном направлении, потому что мне хотелось посетить утрешские замки не в начале, а под конец дня, и результат превзошёл ожидания, хоть ничто не предвещало счастливого исхода.
В окрестностях Утрехта я посетил замки де Хаар, Заулен и Недерхорст и собирался отправиться в прибрежный городок Вейсп в устье реки Фехт, замыкавшегося грандиозным графским замком Мауден, но попал в ужасную грозу и сбился с пути. Внезапный мрак, тучи, пелена дождя и сверкание молний до неузнаваемости изменили окрестности. Я устремился к ближайшей деревушке, где укрылся под старым кирпичным портиком у маленького подъёмного моста.
– Если вы ищете железнодорожную станцию, то здесь её нет, – раздался неприветливый голос. – Другого транспорта тоже нет.
За оградой стоял старик с большим старомодным чёрным зонтом. Под брезентовым балахоном виднелись подобие ливреи, мешковатые штаны и туфли с золотыми пряжками.
– Как вы живёте? Как люди добираются к вам?
– Никак. Мы не принимаем.
Старик развернулся и скрылся за высокой старой постройкой, видимо, привратницкой. Буря не стихала, и я начал чувствовать холод. Не помешала бы чашечка горячего кофе, но думать об этом было бесполезно. Ярость природы пугала, кругом стоял вой ветра и грохот раскатов грома.
– Хлебните женевер. Это вас поддержит, – неожиданно раздался голос старика.
Он протянул через ограду небольшую фляжку.
– Когда-то здесь было мирно и гостеприимно... Ворота замка были открыты, этот мост не поднимался. Потом появились толпы лохматой молодёжи. Они делали набеги на сады и огороды. Поначалу мы подкармливали их, но молодых людей становилось больше и больше. Они собирались здесь из всех стран мира. Зачем, не понятно. Их набеги стали подобны нашествиям варваров. Облазив и изгадив сады и огороды, они вповалку спали в церкви и на станции. Лежали на полу, сотнями, вперемежку. Пришлось поставить высокие изгороди, замкнуть ворота, поднять мосты, а церковь и железнодорожную станцию вовсе закрыть.
– То есть, как это закрыть? – удивился я. – И зачем?
– На двери повесили замки, – хмуро ответил старик. – Потому что девушки из посёлка стали курить марихуану и уходить с этими волосатыми. А затем и юноши. Мы всё закрыли, чтобы к нам не ездили. Мы больше не любим приезжих.
– А в других местах любят, – ответил я.
– Приезжих – да, но не варваров. Вы из какой страны?
– Из России. Из Москвы.
– Вот как? Что же вы здесь делаете? Москва далеко и в другой стороне.
– Жду, когда закончится дождь. Затем отправлюсь дальше. Данкевел за женевер. Сейчас этот напиток не часто встретишь. Я немного согрелся.
Я вернул фляжку старику. Тот неопределённо хмыкнул и снова скрылся за сторожкой. Через четверть часа он вернулся и загремел замком ворот.
– Входите, рюс. Её сиятельство просит вас переждать непогоду под её кровом.
Укрыв мой велосипед под навесом, старик повёл меня вглубь большого двора. То была площадь перед зубчатыми замковыми воротами, украшенными большим чёрным орлом. Пройдя через ворота, мы поднялись на крыльцо и вошли в замок, громада которого была скрыта тревожной темнотою.
Внутри было сыро и гулко. Света не было. Старик провёл меня в большую сумрачную залу, обитую красным шёлком. Словно в далёкие времена зала освещалась свечами, в углу в большом камине трещал огонь, отбрасывая красные сполохи на маленькую хозяйку замка, сидевшую в старинном кресле.
– Её сиятельство баронесса ван Нагель ван де Схафелаар! – громко закричал старик, стукнув в пол невесть откуда взявшейся в его руках длинной тростью.
Подавленный необычной обстановкой, я скромно представился.
– Неужели вы прибыли из Москвы? – протянула руку баронесса. – Мой отец был послом Королевства Нидерландов в Швеции и хорошо знал советского посла Коллонтай. Вам знакомо это имя?
– Да, ваше сиятельство, знакомо. Это была единственная женщина на столь высоком посту, и потому все её любили, уважали и звали не иначе, как Послом Советского Союза.
– Она была красивой и строгой дамой. И очень деликатной. Я знала её. А слышали о королеве Анне Павловне?
– Да, ваше сиятельство. Великая княгиня Анна Павловна была дочерью императора Павла Петровича.
Баронесса сделала старику еле заметный знак, и тот пошёл вдоль стены залы, высоко подняв серебряный канделябр с шестью свечами. Один за другим передо мною на мгновения возникали из темноты портреты бывших владельцев замка.
– Христиан Жак Адриан барон ван Нагель, бессменный камергер принцессы Оранской и королевы Нидерландов Анны Павловны, камергер королей Нидерландов Виллема Первого, Второго и Третьего, председатель нижней палаты парламента Генеральных штатов! – кричал старик, стуча в пол тростью. – Юстинус Эгберт Хендрик барон ван Нагель, главный шталмейстер королей Нидерландов Виллема Первого, Второго и Третьего, председатель верхней палаты парламента Генеральных штатов!.. Анн Виллем Якоб Йоост барон ван Нагель, камергер королевы Нидерландов Юлианы, бургомистр Бернефельда!.. Юстинус Эгберт Хендрик барон ван Нагель, посол Королевства Нидерландов в Швеции!.. Её сиятельство Жанна Линни Алиса баронесса ван Нагель, владетельница ван де Схафеллар!..
С последнего портрета насмешливым взглядом на меня смотрела юная баронесса в длинном белоснежном платье с чистокровным чёрным иноходцем в поводу. На плече её сидела небольшая синегрудая птичка, над скакуном порхали несколько зелёных длиннохвостых попугаев. Пышные заросли розовых кустов открывали вид на пруд и красный замок с высокой башней и зубчатыми стенами.
Баронесса была последней представительницей древнего благородного рода, а старик мажордом Берт был последним замковым слугой, воспринявшим обязанности от отца и не представлявшим иной жизни, кроме заботы о здоровье и благополучии хозяйки замка.
Буря успокоилась лишь к утру, потому моё пребывание в замке не было кратким. Мы мирно беседовали с баронессой, давшей волю воспоминаниям. Сразу она стала называть меня русским племянником, что забавляло нас обоих. Берт молчаливой тенью стоял в тёмном углу, временами возникая перед нами, чтобы подлить чаю или поставить очередное угощение. Всё было скромным, но необычайно искусно сервированным. Ровно в десять вечера хозяйка отошла ко сну, а меня Берт устроил на ночлег в комнатушке, самой маленькой и скромной из полудюжины, показанных мажордомом.
Утро было занято уборкой больших замковых сада и парка. Тут и там ночной шторм повалил деревья, местами были непроходимые завалы бурелома и валежника. Берт категорически был против помощи, но я не мог смотреть на разрушения и потому молча принялся за работу, не вступая в препирательства со стариком. И только в полдень Берт решительно остановил меня.
– Вы нарушаете правила приёма гостей. Достаточно. Вас ждёт её сиятельство.
Баронесса сидела на террасе над замковым прудом. В свете дня она выглядела моложаво, голубые глаза её сияли.
– Русские странные, дорогой племянник. Немного ненормальные. Всё делают не так. Я с утра жду вас, чтобы побеседовать, ибо вчерашний разговор доставил мне большое удовольствие. Но вы работали в саду, и я не решалась прервать вас. Царь Петер работал плотником в Саардаме. Отец Анны Павловны император Пауль тоже работал на столярном станке. Во дворце Сустдайк я видела копии царских дворцов, сделанных его руками. Потому я велела Берту смириться и принять вашу помощь.
Так я познакомился с баронессой ван Нагель, моею тётушкой Жаннет, а через неделю Берт приехал в Лейден, хмуро и нелюбезно представился дежурному брату-иезуиту, загрузил мои пожитки и «Батавус» в уточку и два часа тащился по аварийной полосе автобана до Лунерслоота, где я мирно прожил месяц, пока не решился перебраться в Россию. Потому сейчас своим долгом я считал принять высокую гостью наилучшим образом, но не понимал, как это сделать.
XIII.
– Ну, где же ваши апартаменты, племянничек? – спросила баронесса. – Я прибыла с инспекцией.
– М-м-м… Тётушка Жаннет, я живу наверху. Но здесь крутой трап. Вы подождите минутку, тётушка... У меня есть кресло, достойное королевской особы, и сейчас мы с Бертом спустим его вниз, а затем поднимём с вами, чтобы вам не пришлось карабкаться, словно матрос на мачту...
– Вы шутите? Я вдоволь набегалась по замковым трапам. Ведите!
Я распахнул двери сельпо. Не глядя на полки, баронесса устремилась к трапу. Я предупредительно бежал перед нею, спиною вперёд и лицом к ней, а Берт следовал следом, готовый подхватить хозяйку при любом её неверном шаге.
Поднявшись в мансарду, баронесса одобрительно осмотрела её, затем подошла к фасадному окну, возле которого всё ещё стояло кресло. Слух о необычном визите вихрем пронёсся по посёлку, потому почти все россияне были внизу и молча глазели на нас – джентльмены сидели на скамье перед баром Фрица, а женщины сгрудились у колонки возле церкви.
– Вы говорили, что вид из окна прекрасен. Я этого вовсе не нахожу, – сказала баронесса, разместившись в кресле.
Она выглянула в окно. Фриц немедленно выстрелил шампанским, пустив густую струю поверх толпы, дружно махавшей платочками, шляпами и кепками. Звонко брякнул колокол, и следом раздались переливы курантов, отбивших в честь гостьи старый голландский гимн «Вильгельмус».
– Как вам нравится наша церковь, тётушка Жаннет?
– Церковь как церковь, обычный сельский Божий дом. Что может нравиться в ней?
– Но ведь с каким вкусом создан портик церкви! Мне нравятся эти белоснежные коринфские колонны. И то, что Дорпкерк возведена милостью принца и принцессы Оранских в дар жителям Русланда. Ведь ваш предок был церемониймейстером Анны Павловны, а значит, присутствовал при закладке.
– Да, он был здесь. Но вы, племянничек, наивны. Эта церковь стояла здесь со времён потопа.
– Библейского потопа? Вы шутите, тётушка…
– Разумеется, не библейского, но задолго до Реформации, и пережила не одно наводнение.
– Но почему же над воротами церкви написано о том, сей Божий храм принц Оранский Виллем воздвигнул в тысяча восемьсот двадцатом году? Полюбуйтесь, тётушка, на эту чудесную надпись. Отсюда она хорошо видна.
– Сия надпись означает, что раньше церковь принадлежала католикам и в указанную дату была передана протестантам, что и отмечается ежегодно.
– Как же это? Почему об этом ни единого слова?
– Почему протестанты должны писать об этом? Чтобы пробуждать недовольство католиков? В Русланде мир, и здесь всё ещё властвует русский царь.
– Как-то не укладывается в голове, тётушка. Может старую церковь разрушили, снесли и на её месте построили новую? Или она была разрушенной, или не красивой…
Её светлость вперилась в меня своими прекрасными голубыми глазами.
– Вы книжный червяк и идеалист, племянничек. О старых и древних событиях, простых и сотрясавших основы мироздания, не судите по своим представлениям, которые не всегда верны.
Прищурившись, она рассмеялась и поправилась.
– Не всегда верны, племянник, и зачастую спорны…
– Я вовсе не спорю с вами, тётушка. Вы знаете много больше меня.
– И что-то знаю не из книг, но со слов местных знатоков.
– Краеведов?
– В старые времена меня везде встречали самые знатные и уважаемые жители, которые непреложным долгом считали пичкать мою юную головку прелестями своих местечек. Здесь тоже рассказывали и даже показывали литографии и гравюры. Пятнадцатого и шестнадцатого веков. Созданные задолго до появления вашего царя.
– Вы помните, как выглядела церковь на старинных гравюрах?
– Господи, племянник. Да посмотрите же в окно.
Я выглянул в окно. Россияне всё так же дружно приветствовали меня головными уборами.
– Трудно поверить, тетушка, что эти беломраморные колонны возвели католики… Колонны не вяжутся с мрачной и строгой готикой… Откуда взялись эти колонны? Не папа же римский прислал…
Видимо, я выглядел глупо, ибо баронесса искренне рассмеялась надо мною.
– Этот белый портик с высеченной надписью и есть единственное нововведение в облике старой церкви. Впрочем… Помню, что справа к церкви примыкал домик викария.
– А что было вокруг? Вы помните?
– Этих мерзких домов напротив, включая банк, не было. Крохотный домик смотрителя моста стоял на месте немецкого кафе. Вместо этого большого амбара, где мы находимся, стояло несколько небольших домиков. До реформации в этой деревушке проживали две сотни душ, которые пострадали от французов в тысяча шестьсот семьдесят третьем году. Тогда, чтобы остановить армию Людовика Солнца, бургомистр Витсен распорядился разрушить дамбы. Фехт разлился, затопив округу, а единственное место переправы героически защищал старший брат Витсена. От бессилия французы целый месяц бесчинствовали и жгли окружные дома, и тогда эта церковь сильно пострадала. После войны её восстановили в первую очередь. Это было за сорок пять лет до посещения царём Синкт-Петерсбурга. Но когда Петер был здесь, то он не входил в неё.
– Почему же?
– Потому что она была католической, племянник. Вы же слышали, как царь Петер бросил большую обглоданную им кость в папского нунция? И то было не в пустынном переулке, а на торжественном обеде в Брюсселе.
– Ваша правда, тётушка. Я об этом не подумал. Ведь я даже не знал, что Дорпкерк стоит здесь со времён потопа.
– Достаточно о церкви. Что вы имели в виду, когда сказали о чудесном виде из вашего окна? Здесь не на что смотреть.
– Место кресла у другого окна, тётушка Жаннет, – ответил я.
Преодолевая сопротивление баронессы, мы с Бертом бережно перенесли кресло с нею на его обычное место.
– Мой хозяин говорит, что этот вид стоит полторы тысячи гульденов.
– Да, это хорошая цена. Именно такой я помню Голландию полстолетия назад, – отозвалась баронесса. – Всё это ушло. Вы видите отсюда ужасный стадион? Пятно на горизонте? А из Лунерслоота он смотрится чудовищем. Город неумолимо подползаёт к замку. Грохот автомобилей. Вонь и смрад. Занавеси и гардины покрываются копотью. Нравы падают, законы рушатся. Если я не могу остановить это, а переезжать не собираюсь, то приходится лишь смиренно ожидать смерти. Надеюсь, что в ином мире всё по-прежнему. Если я завещаю вам Лунерслоот, то поклянитесь, племянник, что ни за что не продадите его под супермаркет!
– Ну о чём вы говорите, тётушка Жаннет?
– Я знаю, о чём говорю. Берт, посмотрите, что там с Лунерслоотом в моё отсутствие.
Берт помчался в башенку и через мгновение доложил:
– Золотой флаг баронов ван Нагель развевается, словно в Золотой век Генеральных штатов!
– А Недерхорст видите?
– Так точно, вижу! Над Недерхорстом триколор, национальный флаг.
– А Мауден?
– Вижу Мауден, ваше сиятельство, но флаг не могу различить.
– Над Мауденом триколор, тётушка Аннет, – сказал я. – И над Наенроде, и над Зауленом тоже. Потому что роды их владельцев пресеклись, и замки национализированы.
– Или перешли в руки богатых выскочек. Знаете, что случилось с Синкт-Петерсбургом?
– Не до конца, тётушка Аннет, – ответил я. – Кое-что не доступно мне.
– Брандт сколотил состояние на законной торговле и контрабанде. Ему не хватало знатности. Царь Петер, идя ему навстречу, наградил его званием…
– Надворного советника, что соответствует голландскому камергеру.
– Да, племянник. Он получил право приставки к имени «ван», став писаться хеером ван Брантцом, но голландцы этого не признавали. Тогда он стал искать женитьбы на знатной даме. Он не успел, умерев в…
– В тысяча семьсот тридцать втором году, тётушка Жаннет.
– Верно, в семьсот тридцать втором, завещав титул и состояние немецкому племяннику при условии, что тот непременно женится на знатной голландской особе. Племяннику Брандта удалось породниться с баронами Строселингами, после чего он стал именоваться ван Брандтом-Строселингом. Это стоило огромных денег, потому имение Синкт-Петерсбург было продано.
– Этого я не знал, тётушка Жаннет.
– Сын этого ван Брандта-Строселинга имел наглость свататься к моей двоюродной тётке. Сейчас этот род исчез.
– А Санкт-Петербург?
– Синкт-Петерсбург был несколько раз перепродан. Некоторое время складами владел мой прадед. Здесь он хранил дрова, которые морем привозились из России для растопки печей Анны Павловны. До самой её смерти…
– В тысяча восемьсот шестьдесят пятом году.
– Верно, племянник. До самой смерти русской королевы печи в её покоях топились только русскими дровами…
– Берёзой из Казанской губернии, тётушка Жаннет.
– Да, верно, русскими дровами.
– А дальше?
– Потом имение и склады выкупили богатые немцы Пильц. Они тоже пытались породниться с местной знатью. Имели наглость свататься ко мне в уверенности, что любовь всегда там, где мешки с деньгами. Они эмигрировали в Америку, где, по слухам, неприлично разбогатели на торговле. Там это называется бизнесом. Один из отпрысков Пильцев был в Голландии и просил аудиенции. Я отказала. Не люблю американских нуворишей. А вот вы были в нужде, дорогой племянник. В этом разница. Господь велит помогать страждущим. Я нашла для вас план имения Синкт-Петерсбург тысяча семьсот пятнадцатого года. По этому проекту его построили.
– Неужели пятнадцатого? Спасибо, тётушка Жаннет, данкевел. Раньше я из любопытства изучал историю пребывания царя Петра в Голландии, сейчас чувствую нечто большее.
– Данкевел за прекрасный приём, дорогой племянничек. Спасибо. Вид из этого окна действительно примечателен.
Мы с Бертом бережно спустили кресло с баронессой.
XIV.
Мне хотелось поскорее поделиться новостями с Кейсом, потому, проводив гостей, собрался не в бильярдный клуб, а в Парадиз. Я спустился в сельпо, где взял два круга ливерной колбасы для барбосов паромщика, и отправился в заброшенное имение.
В глазах мгновенно возникших на пути псов до сих пор блуждали призраки вчерашней свинины. Радостно лая, они кружили вокруг меня, пока я не бросил им захваченное угощение. Вмиг проглотив его, барбосы затрусили следом за мною.
Кейс был на фрейландской стороне. Он помахал мне рукой и продолжил наблюдать за погрузкой на паром чёрно-белого стада молодых коров. Пинки, привычные к частым переправам, вели себя спокойно, одна за другою неспешно всходя на борт старого ковчега.
Наконец стадо загрузилась, Кейс поднял цепную аппарель и звякнул в колокольчик. Но вдали послышались крики, и паромщик дал задний, снова прижавшись к пристани. Из-за придорожных деревьев показалась отчаянно мчавшаяся велосипедистка. Соломенная шляпа слетела с головы и болталась за спиной на тесёмке.
– Разумеется, это Аанке, – крикнул Кейс. – Она одна такая.
Кейс опустил аппарель, и Аанке вихрем залетела на паром. Столь бурное появление произвело небольшое смятение среди до того мирно жующих пятнистых пассажирок. Коровы замотали рогами, замычали. Эта миролюбивая скотина не терпит суеты, подумалось мне.
Как бы подтверждая мою мысль, шум на пароме усилился. Аанке пыталась утихомирить одну корову, но та растолкала подруг и после нескольких неуклюжих скачков прыгнула через борт. Полёт её не был изящным – пинки зацепилась передними ногами за леер и бултыхнулась в воду мордой вниз.
То была моя старая знакомая. Временами я вспоминал странности этой пегой пинки и про себя назвал её Пегаской, соединив в этой кличке масть и некую кажущуюся поэтическую сущность юной коровы.
Сейчас же Пегаска снова оказалась чёрной овцой. Она исчезла под водой, и Кейс с мальчишкой-пастушком с ужасом смотрели через борт. Через некоторое время морда пинки показалась из воды. Казалось, что отчаянно перебирая ногами, она плывёт к фрейландскому берегу.
– Туда, туда, правильно, плыви! – кричали Кейс с пастушком.
Упрямая Пегаска поступила наоборот разуму и крикам. Она развернулась и устремилась вслед парому.
– Пинки, Пегаска, ты дура! – присоединился я к крикам. – Плыви к берегу, к Фрейланду! Дура ты, дура!.. Тупая скотина!.. Ведь утонешь!
Тогда, раздвинув Кейса и пастушка, в воду молнией бросилась Аанке. Прыгнула она по-спортивному, словно заправская пловчиха. Через миг она показалась рядом с пинки и ухватила её за рог. Корова заметно успокоилась. Аанке и пинки смотрели друг на друга, и ничего тревожного или необычного не было в этой мирной картинке, словно бы они всегда вместе принимали водные ванны. Видимо, успокоился и Кейс.
– Аанке, тащи её на этот берег, – закричал паромщик.
Жена Хенка, держа пинки за рог, сделала попытку плыть на спине, но Пегаска потянула её в другую сторону, но не к фрейландскому берегу, а ко мне. Я видел её налитые кровью, устремлённые на меня глаза. Аанке, поняв это, не стала мешать ей и потащила её прямо к месту, где стоял я. Через несколько мгновений пинки вздрогнула, а затем подскочила, подняв фонтан брызг. Стало ясно, что она нащупала дно и больше не нуждается в помощи.
Аанке бросила пинки и в несколько взмахов уткнулась в берег. Следом шумно выбралась из реки своенравная Пегаска. Она встряхнулась, обдав меня холодной водой, затем уставилась на меня обычным бессмысленным взглядом, будто совершенно забыв о миновавшей её опасности. Из-за кустов выскочил белобрысый пастушок и ударами прута погнал пегую подопечную в стадо.
– Никогда не видела такую корову – дуру, – сказала Аанке, отряхивая волосы от воды.
– Видел бы это Хенк, он бы сказал, что дура это вы, – ответил я. – Спасибо за спасение коровы. Может быть, она сама выплыла, но почувствовав участие, она перестала паниковать. Я бы, к примеру, ни за что не прыгнул.
– Не говори Хенку. Он меня убьёт.
– Почему? Почему он называет вас дурой в присутствии посторонних?
– Он такой.
– Вас это не обижает?
– Когда-то я обижалась и даже плакала. Но потом поняла – Хенк такой, и его не изменить. Если я люблю его и собираюсь жить вместе с ним, то лучше не придавать этому внимания.
– Для меня странно это слышать. В России совсем не так.
– В Голландии тоже не так. Но Хенка не изменить. Он хороший, славный парень. Я горжусь им. Все им гордятся. Он всё может, всё умеет. Он герой.
– Я много раз слышал, что Хенк – герой Голландии. Что он героическое свершил?
– Хенк пилот первого класса. Безотказный. Он открывал все новые линии КЛМ. Он первым летал в Токио, в Пекин, в Гонконг, в Австралию, в Рио и Сан-Пауло, в Мехико. Самым сложным для него был первый полёт в Перу. Он был в восторге от полёта над высокогорьем и потому на следующий год взял меня в Лиму. Пилоты КЛМ раз в год бесплатно летают с семьями по любому маршруту. Я осталась без ума от Куско, Мачу-Пикчу и реки Мараньон. Он первым летал в Москву. Никто не хотел лететь туда, потому что русские диспетчеры не говорили по-английски, и пилотов обязывали выучить русский. Хенк учил русский после полётов, ночами. Я до сих пор помню несколько русских слов.
– Какие, Аанке?
– Добрыдень! Спасиба! Чортпабери! Папироса! Дасвиданя!
– Да, на чистом русском.
– И однажды Хенк отправился в первый полет линии Амстердам-Москва, – продолжала Аанке. – Он чуть не разбился при посадке, зарулив не туда. Раздарил русским два блока «Мальборо», и тогда они дали ему отличные рулёжные планы Шереметево. Затем мы полетели в Москву. О, Большой театр и Эрмитаж!
– Эрмитаж в другом городе, в Ленинграде.
– Мы были в Ленинграде. Это большой Амстердам, только большой и похожий на Париж. У нас в Москве был прекрасный гид. Мы познакомились случайно в первый же вечер на ужине в ресторане отеля. Неожиданно оказалась, что соседка блестяще говорила на голландском. И она согласилась быть нашим гидом. Она показала нам Москву. А потом, когда мы с Хенком отправились в Ленинград, оказалось, что эта дама случайно ехала в соседнем купе. И она также показала нам Ленинград.
– Это была сотрудница КГБ, надзирающая за иностранцами.
– Ну что ты! Какая сотрудница КГБ? Она была очень милой и образованной дамой, знающей музыку, оперу, балет, театр. Она подробно рассказала нам о русских Рембрандтах. Мы узнали много нового о Рембрандте, в СССР! Никто не верил нам здесь. Она очень умная дама. Я подарила ей шубу.
– Аанке, какую шубу?
– Мы летали в Рождество, я была в модном пальто, и чуть не умерла от холода в первый же день. Мы решили купить мне что-то тёплое, и в вашем Интуристе сказали, что мы можем купить бесплатно всё, что нам угодно.
– То есть, как это – бесплатно?
– У нас не было наличных денег, их нельзя было ввезти, а кредитные карты в СССР не принимали. Нам выдали книжку с купонами. Мы всё покупали по этой книжке. Заходили в любой магазин, писали в книжке цену покупки и получали товар. Мы выбрали самую лучшую шубу. А когда улетали, то эта милая дама сказала, что ей нравится моя шуба, а в Голландии она мне не пригодится. И я ей подарила.
– Боже мой! Хенк не сказал вам, что вы дура?
– Сказал. Но я не обиделась.
– Но почему Хенк герой? Ведь всё, вами сказанное, это обычная работа пилота.
– Он предотвратил угон лайнера. Ты помнишь расстрел израильтян на олимпиаде и последовавшие массовые угоны самолётов? Везде была паника. Пилотам КЛМ было приказано при захвате самолёта не оказывать сопротивления и любой ценой сохранять жизни пассажиров и экипажа. В семьдесят пятом Хенк летел из Гамбурга в Мадрид. В кокпит вошла стюардесса и сказала, что самолёт захвачен двумя вооружёнными террористами, которые требуют изменить курс на Триполи и вызывают первого пилота. Хенк пошёл в салон боинга. В конце салона был один террорист с ножом в руках. Второй, видом араб, стоял у кокпита прямо перед Хенком.
– Я первый пилот, меня зовут Хенк. Что тебе угодно? – спросил Хенк.
– Курс на Триполи! – закричал террорист и навёл пистолет на Хенка.
Хенк глазом не моргнул и подошёл вплотную к террористу.
– Пистолет заряжен? Ну-ка дай сюда!
Как завороженный, террорист отдал пистолет Хенку. Тот положил его в карман и вернулся в кокпит. Хенк посадил боинг в Мадриде, будто ничего не было.
– Да, молодец Хенк, – восхитился я. – По его виду, он способен на такое. Как его наградили?
– Он герой.
– Ему дали орден или медаль?
– Нет, не дали. За что? Он же сделал своё дело. Как ты сказал – это была обычная работа пилота.
– А денежную премию?
– Нет. За что?
– Но ведь как-то должны были отметить Хенка?
– О нём написали все газеты. С фотоснимками. Так и написали: национальный герой. Вся страна забросала КЛМ письмами с приветами Хенку.
– Ему назначили пенсию?
– Какую пенсию? Хенк летает.
– Летает? Он всё время дома.
– Все думают, что он всё время дома. А Хенк летает в Лондон. Ночные рейсы. Вылетает в два ночи, возвращается к шести утра. Никто этого не видит. Он выбрал этот график, чтобы заниматься своими любимыми делами. Рисует, читает, коллекционирует. Денег нам хватает. Мы всегда вместе. И если он кричит, что я дура, то это ничего не значит.
– А что вы думаете о самолёте Херарда?
– Херард отличный малый. Раз в неделю я варю ему котелок бобов. Он умный. Только немножко идиот. Эта затея с самолётом идиотская. Херард впал в детство. Он никогда не взлетит. И он никогда не летал – он боится летать. Его участь ползать.
– А если полетит Хенк?
– Тогда я убью и Хенка, и Херарда.
– Как это – убьёте?
– Убью. В доме есть пистолет Хенка, есть два ружья и немецкий пехотный карабин. Ведь какой будет позор, если пилот КЛМ первой категории с тридцатипятилетним стажем, национальный герой, сядет – не за штурвал боинга, а за тракторные рычаги самоделки! И притом ещё и грохнется об землю! Уж лучше я продырявлю его башку пулей!
К нам подошёл Кейс, ведя велосипед Аанке.
– Аанке, тебе надо быть тренером по плаванью коров, – сказал он.
– Таких дур учить – самой стать дурой, – отрезала Аанке.
Она села на велосипед и, позвенев звонком, скрылась за деревьями.
– Как вам это нравится? – спросил Кейс.
– Признаться, очень нравится. С каждым днём мне открывается что-то новое. Стало интересно жить, словно в детстве.
Кейс уже накрыл полдник на пристани. Я рассказал ему о визите баронессы, затем мы отправились в Парадиз размечать парк по плану, полученному от тётушки Жаннет. Работали мы до темна, затем долго сидели на берегу у костра. Кейс рассказывал о старых временах, прежней доброй Голландии, и в его голосе звучали любовь к этой земле и горечь с обидой от того, что под натиском прогресса жизнь и нравы меняются не в лучшую сторону.
Я возвратился домой далеко за полночь. К моему удивлению, у сельпо тёмной тенью стоял серый «Пежо». Хенк нервно курил и, увидев меня, выскочил навстречу.
– Хенк, что случилось? – обеспокоенно спросил я.
– Худеавонд, рюс. Вы, наверное, знаете, что каждую ночь я проезжаю мимо вас, и всегда вижу свет в вашем окне. Потому думал, что и сегодня вы будете дома. Но жду уже двадцать минут.
– Я был у Кейса.
– Старик очень рад вам. Вы единственный, с кем он общается за все годы, что я живу здесь. Он словно бы ожил. Это хорошо.
– Хенк, что случилось? Ведь вы опаздываете на свой рейс.
– У меня к вам дело. Прошу вас оставить мою просьбу между нами.
– Вы поссорились с Аанке?
– Ну что вы! Но это может произойти завтра. Потому мне нужно ваше содействие.
– Говорите, Хенк. Я сделаю всё, что будет в моих силах.
– Завтра мы с Херардом запускаем самолёт, а Аанке подозревает, что я сяду за штурвал. Она уверена, что самолёт никогда не взлетит с Херардом. И она права. Потому я сказал ей, что после рейса еду к брату в Хаарлем, это в другой стороне, и останусь у него до вечера. Сам же посплю в Схипхоле, затем часам к десяти подъеду к другой стороне поля и тайком проберусь к Херарду. Вас я попрошу в это время посматривать на поле. Как увидите белый вымпел над ангаром, то возьмите эту видеокамеру и приходите. Мне нужен фильм.
Хенк вручил мне камеру «Бетамакс».
– Вы можете снимать? Нет? Это просто. Смотрите сюда и нажмите сюда.
– Хорошо, Хенк, не беспокойтесь. Приду и сниму.
– Если встретите Аанке, то ни слова ей! Это будет катастрофой. Она нас уничтожит.
– Не волнуйтесь. Сделаю, как вы просите.
Хенк сел в «Пежо» и тихо, бесшумно отбыл. Я понял, почему не замечал его ночных рейсов – его автомобиль был сер и тих, а дальний свет он, первоклассный пилот, не включал. «Пежо» словно растворился в темноте, лишь изредка под луной проблескивали блики от хрома, да проблескивали на миг красные габаритные огни.
Я зашёл в сельпо. Хозяев ещё не было. Не взбираясь в ротонду, я повалился в постель и мгновенно заснул.
(Окончание следует)
---
Поддержать автора (на лечение): любая сумма
Банковская карта № 2200-2488-5820-6963 ВТБ-Мир
Получатель: Чинсан Цеценович Б.
Назначение перевода: На лечение отца