Миры Николая Гоголя особые: между гротеском, черным юмором и мистикой грани нет. За двести лет многое поменялось, и тех русских давно в природе нет, остались одни советские. А герои — архитипичны, живы до сих пор.
«Опять из классики „кирпич“ сделают», — думалось по дороге в Хабаровский краевой театр драмы на премьеру спектакля «Мертвые души».
Как-то приезжал на гастроли именитый театр из Санкт-Петербурга, «Женитьбу» представлял. Все дорого-богато было. Правда, боролись-боролись именитые артисты с гоголевским текстом и проиграли. Не каждый сегодня осилит, не каждый поймет этого мудреца, не каждый найдет силы быть искренним в этом понимании.
«Мертвые души» по-хабаровски.
Премьера «Мертвых душ» в Хабаровском театре драмы собрала аншлаг. Публика была особая, нетерпеливая. Вроде и школьная программа, и по телевизору видели спекталь с Калягиным в роли Чичикова, и сюжет известен, а все равно по углам всякие Панночки мерещились.
Бывает так, что люди вроде бы разные, каждый — неповторим, в как соберутся вместе — словно одно большое существо. Так случилось и в этот раз. Началось все с единства — и зрителей, и артистов в черном, словно они и не люди, а те самые мертвые души. А за ними — девица в черном сарафане и в кокошнике. Сама Русь-матушка, только ее черная ипостась. Не матрешечная, не плодовитая, не мясистая, а скорбящая, словно на Панночку сарафан натянули, туго поясом стянули, на голову кокошник водрузили — красота!
Почему-то вспомнилось про птицу-тройку. Захотелось крикнуть: «Куда ты, бойкая необгонимая Россия несешься?». А потом глядь: декорация сменяет декорацию, на все слепо смотрит государевоподобное лицо с портрета, а суть одна — все по кругу. Время идет, а ничего не меняется. Может оттого так провидчески сильна литературная классика?
А потом на сцене стала слышна балалайка, и хором «души» «Дубинушку» ухнули.
И казалось, что за всем этим черным балаганом, скорее, лентой вИдений в посмертии, за всей этой суетой с «Дубинушкой», да с притопом, не мигая смотрит Гоголь в зал, заглядывая в каждую душу: уж не мертвая ли она? Оттого и тревожно было, и неловко.
Жители города N.
Вроде и двести лет прошло, а люди-то толком и не поменялись. И сегодня можно встретить таких и губернаторов, и прокуроров, и полицмейстеров, и почтмейстеров в уездных городах. Да и помещики, читай, бизнесмены, такие не перевелись.
Особо хорош в спектакле были Собакевич (Венчислав Хотяновский). По-русски, размашист, подл. Глыба, не менее.
Коробочка (Заслуженная артистка Светлана Царик) была прелестна и в своей эротичности, и в своей глупости. Только глупость была не старушечья, а девочкина — легкая и пенистая, словно открыли невзначай бутылку шампанского в доме презрения и не знают, что с этим делать — пена рекой, а стаканчиков, даже пластмассовых под рукой нет. Из горла же пить — интеллегнетность не помогает.
Чичиковы в постановках, как правило, были толстенькие, тяжеленькие, сладенькие, мутные — то ли чиновники средней руки, то ли мошенники (вспомните Калягина в одноименном телеспектакле). Какие они Чичиковы. Они по крупности фигурок и жирности Чичевы, не менее.
Хабаровский же Чичиков (артист Александр Курносов) был прост, худ и легок. И не было в нем ни подлости, ни зла, а была мечта — обыкновенная, сермяжная — жить достойно, кушать вкусно, а может и жениться, чтобы после себя тройку-пятерку детишек оставить. Куда уж тут без традиционной семейной скрепности.
Был он какой-то свой, хабаровский. Как говорят до сих пор в Хабаровске? «Кто как мог в 90-е выживал и сегодня выживает!» Оттого и понятен был герой Александра Курносова хабаровской публике, и симпатичен.
Стоит отметить и ансамблевость труппы, и предельную искренность. И смешно было, и страшно. И не хотелось, чтобы спектакль заканчивался. И совсем не «кирпичом» получилось действо, а современное, актуальное, хулиганистое, нужное.
Режиссер.
— Зачем сегодня нужен Гоголь?
— Потому что я его за окном вижу, во всех людях. И даже, ладно, бог с ними с людьми, с помещиками, с чиновниками, я совершенно четко могу себя с Чичиковым проидентифицировать. Сколько, так или иначе, приходится встраиваться в эту жизнь, врать, говорить не то, что ты думаешь, а то, что от тебя требует ситуация для того, чтобы быть устроенным как-то в этой жизни! И в этой жизни, как мне кажется, что Чичиков хочет? Он хочет просто, чтобы у него был дом, чтобы у него был достаток, чтобы у него была семья и чтобы детям за него не было стыдно. Так вот, мне тоже хочется, чтобы я лично, чтобы я жил хорошо, а честным способом это, ну, в нашей текущей действительности, как мне кажется, очень трудно добиться, практически невозможно. И поэтому, как бы, Чичиков это… вирус, который внедряется в эту систему, а потом система тебя все равно сожрет, подавит и так далее. И я совершенно четко понимаю чичиковскую мотивацию.
— Почему это поэма?
— Ну, во-первых, чисто технически Гоголь ее уже писал в пику Пушкина, который написал роман в стихах, а значит у меня будет поэма в прозе. Но это ладно, это такой внутренний прикол был Гоголя, то лирика, эпическое повествование.
— В чем же лирика?
— В Руси. Мы попытались через спектакль этот образ протащить. Это все казалось бы плохо, бедно, неуютно, неприглядно, нагажено там где-то за забором, мусор какой-то валяется, но мы тебя любим, Россия, и не понимаем, почему так любим. Вот она лирика, это про любовь к России на самом деле. Вот такая лирика.