«Мезон Санкт-Петербург», Цецен Балакаев, голландская повесть (ч-1), 2018

Maison St-Petersburg, 1717

Цецен Балакаев

МЕЗОН САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Голландская сельская повесть

Царь всея Руси Пётр Алексеевич изволил посетить любимую его августейшему сердцу Голландию дважды в 1697 и 1717 годах. Последний визит прошёл с невиданным размахом и в памяти хозяев оставил ряд громких дебошей и разорений. Одно из царских празднеств случилось в огромном имении Санкт-Петербург на реке Фехт в двадцати пяти верстах от Амстердама. Его владелец утрешский немец Кристоффель Брандт, торговый агент Петра, нажил огромное состояние на торговле с Россией – хлебом, льном, лесом, железом, оружием и, особенно, исполняя некие деликатные поручения царя. Единственным, чего не хватало купцу, было дворянское звание, и потому он принимал Петра со свитою с невиданным размахом. Из мраморных фонтанов било красное и белое вино, пьяных гостей катали на садовых тачках по аллеям огромного парка, с реки палили из пушек, а по ночам жгли фейерверки. Любителям истории хорошо известно перечисление убытков и разрушений из слёзной жалобы Брандта парламенту.

С тех пор в Фехте утекло много воды, имение Санкт-Петербург сгорело, земли проданы наследниками в третьи руки, но ещё в середине прошлого века здесь была лесопилка и дровяные склады «Русланд» – Россия. Чтобы найти последние следы пребывания царя в тех местах, я отправился туда летом тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

I.

Эта пасторальная уединённая местность, сохранившая старый уклад и милые патриархальные привычки, несмотря на близость к Амстердаму. Чужаков там не приветствуют, особенно иностранцев из бедных стран, к которым, без сомнения, в мнении жителей, относилась моя родина, тогда ещё именовавшаяся Советским Союзом. По предварительно разведанным сведениям жильё в наём не сдавалось, и остановиться можно было лишь у хозяина сельского магазинчика, обязательно представившись художником, ибо то была единственная причина интереса незнакомцев, понятная местным жителям.

Итак, вооружившись необходимыми советами и наставлениями, я собрался в голландскую Россию, расположенную точно между Амстердамом и Утрехтом. Тёплым августовским утром я выехал из гостеприимного замка Лунерслоот, хозяйкой которого была баронесса ван Нагель, праправнучка гофмейстера королевы Анны Павловны и премьер-министра Нидерландов. Надменный чёрный баронский орёл, хранитель замковых ворот, своим золотым крючковатым клювом указывал мне направление – на единственную узенькую дорогу в большой мир. С неё мне предстояло вырулить к арочному автомобильному мосту через Амстердамско-Рейнский канал, чтобы затем снова свернуть в тихие малолюдные места частных владений. Было солнечно, сухо и безветренно, и спортивный велосипед «Батавус» вмиг донёс меня до России.

Миновав старый подъёмный мост через канал, отделяющий деревушку от проезжей дороги, я оказался на небольшой мощёной площади. Справа стоял давно некрашеный, с когда-то белыми облезлыми стенами дом под высокой крутой шиферной крышей. По его фасаду были небольшая низкая дверь и одно огромное окно с надписью «Бар. Пиво. Шаурма. Фалафель». Следом врылся в землю по мшистые окна второй дом, сложенный из блеклого серо-коричневого камня с камнем же выложенным словом «Банк», узкий и мрачный, с узкими же и высокими окнами и круто вздыблённой ярко-оранжевой черепичной крышей.

Двумя столь примечательными домами правая сторона площади заканчивалась. Прямо передо мною была монументальная церковь с картинным игловидным шпилем и беломраморными дорическими колоннами с высеченной надписью над огромными дубовыми вратами: «Благодарение Е.К.В. Виллему II, воздвигнувшему Божий храм в 1820 году». Вправо и влево от церкви шла узкая кирпичная Дорпстраат – главная сельская улочка.

Но моё внимание обратилось на левую сторону площади, ибо то была цель путешествия. Здесь был один дом, сельский магазин, какой у нас принято называть сельпо. Беленый фасад в тридцать метров от моста и до церкви занимали два больших окна и дверь посередине. Над входом краснела вывеска «Ян де Вильт и сыновья. С 1820 года», а выше неё было одно преогромное широкое чердачное окно с настежь распахнутыми тёмно-зелёными деревянными ставнями. Перед магазином располагались стоянка для велосипедов, большой жёлтый почтовый ящик и стойки с цветочными горшками и свежими газетами. Отдельно стояли два зелёных бака с крупными белыми буквами: «Для одежды», «Для обуви» и «Пожертвуйте старую одежду для нуждающихся. Бог не оставит вас».

Привязав «Батавус», я вошёл в сельпо. За конторкой сидел хозяин, погружённый в газету. На звякнувший дверной колокольчик он приподнял очки.

– Сегодня воскресенье, короткий день. Через десять минут закрываю, – сказал господин де Вильт и снова углубился в чтение.

Просторное помещение было разделено на два прохода с полками по сторонам. Цены были в полтора-два раза, а на ряд товаров даже в три-пять раз выше привычных городских. Я выбрал датское печенье «Сильфида. Королевский балет» в круглой металлической коробке и длинный узкий, словно змея, стручок индонезийского красного перца.

– Это печенье стоит дорого, целых пятнадцать гульденов, – сказал хозяин, озадаченно подняв очки на лоб. – Вы можете купить его в Амстердаме за семь или даже за пять. А я держу его на полке как украшение. Все любуются красивой коробкой, но не покупают. А вот перец очень острый.

– Данкевел, менеер де Вильт. Печенье не главное. Я ищу самый острый перец. И вкусный… А печенье в довесок.

– Это очень острый перец, вот увидите. Вас приятно удивит его адское жжение. И самый вкусный. Он с соседней фермы, – добавил хозяин. – У нас много необыкновенных продуктов, за которыми приезжают знатоки из Амстердама, Утрехта и даже Гааги.

– Я не большой гурман, но некоторым местным дарам природы буду рад, менеер де Вильт.

Де Вильт выскочил из-за прилавка и побежал к полкам.

– Вот! Тогда вот что вы должны непременно купить, – он всунул мне в руки белую полуторалитровку. – Это местный карнемелк, и он лучший в Голландии. Ведь вы любите карнемерк? Это очень жирный молочный продукт, самый полезный для организма. От нашего карнемелка ваша печень расцветёт. Клянусь, после стакана нашего карнемелка на ночь вы будете спать сном младенца. А стакан утром наполнит ваш день покоем и умиротворением. Цена за бутыль всего шесть с половиной гульденов.

– Сколько? – вздрогнул я.

– Вы всегда можете вернуть гульден двадцать пять центов за пустую бутылку, – обнадёжил хозяин.

– Спасибо, менеер де Вильт, я куплю и с удовольствием попробую, – ответил я.

Контакт с хозяином был явно установлен, ибо довольным голосом он продолжал:

– Датское печенье вы, видимо, купили в подарок. Голландцы его не жалуют. Бедняги датчане едят его потому, что у них нет нашего горького печенья с перцем. Я могу красиво упаковать. К кому вы пожаловали?

– Нет, я не в гости. Я никого не знаю и ищу комнату на короткий срок. На месяц или два.

– Гм… Это невозможно. У нас не сдаются комнаты. Кто вы и откуда?

– Я художник. Свободный художник. Бродяга.

– Это правильно, это хорошо. Художники интересный народ. Вы собираетесь рисовать?

– Не думаю. Мне лишь хочется пожить в сельской тиши в поисках вдохновенья.

– Вы не сказали, откуда вы, – переспросил де Вильт.

– Я из России.

– О! О, так вы из России? В первый раз вижу живого русского. А ведь у нас останавливался ваш самый знаменитый соотечественник.

– Кто он? Наши художники всегда стремились в Италию, Францию, Германию и Швейцарию, и лишь немногие приезжали сюда, чтобы изучить школу старых мастеров.

– Не художник, а царь Петер. Идите за мной!

Де Вильт схватил меня за руку и потащил в заднюю комнату. Там на стене висела старая большая цветная гравюра с усадьбой Санкт-Петербург.

– Да, мне знакома эта чудесная картинка. Я много раз видел её в России. Ею украшены почти все книги о Петре. Мы любим этот домик, но не знаем, в каком он месте и сохранился ли.

Хозяин поражённо уставился на меня, затем порылся на полке и извлёк на божий свет большой альбом многовековой давности – «Иллюстрированные виды загородного имения Мезон Синкт-Петерсбург, в провинции Утрехт, в цвете, на 16 листах. 1717».

– Это совсем не домик! Домик царя Петера в Заандаме, а у нас – запомните вы и все русские – у нас, в Русланде – было загородное имение под названием Синкт-Петерсбург! Знайте! И запомните!.. Впрочем, его уже давно нет. Но вы сможете написать здесь самые прекрасные пейзажи, включив в них эти картинки, срисованные с натуры. Если остановитесь у меня.

– Вы правы, менеер де Вильт. Вы подсказали мне прекрасную идею. Перфект. Сколько я должен заплатить за комнату?

– Полторы тысячи гульденов.

– Боже мой! Сколько, менеер де Вильт?

– Пятнадцать сотен флоринов.

Для верности он написал цифру на отрывном листке.

– Это очень и очень дорого. Ведь в Амстердаме можно найти комнату за пятьдесят или сто гульденов, а в самом центре напротив королевского дворца за двести-триста пятьдесят. В крайнем случае – за пятьсот.

– Это в Амстердаме! Там роятся тысячи туристов. Вы не понимаете суть. Ведь у нас парадиз. Я вам сейчас покажу.

Де Вильт замкнул кассу и повесил на двери табличку «Закрыто».

II.

Мы вышли из сельпо и протиснулись через узкую калитку между домом и мостом через канал. Крутая деревянная лестница – трап – вывела нас наверх, на крышу. Войдя в просторную полутёмную мансарду, я упёрся взглядом в большое вычурное сооружение напротив входной двери, которое принял за старинный камин. Стены мансарды образовывались крутыми скатами крыши. Всё внутри было захламлено мольбертами, холстами, коробками с красками и прочим художническим скарбом. На дюжине высоких старинных треногах – пюпитрах под пыльными пологами угадывались картины.

На торцах мансарды было по большому окну – правое выходило на знакомую мне площадь, а левое на задний двор. Хозяин поднял раму окна на площадь, закрепив её длинным тонким медным штырём на цепочке. Внутрь пахнуло свежим воздухом. Сверху площадь была как на ладони. Крыши бара и банка покрывал зелёный мох, не видный снизу. Также взору открылась колокольня церкви с высоким шпилем, увенчанным золочёным крестом с королевской короной.

– Ваша церковь католическая? – спросил я хозяина.

Словно бы услышав неприятное слово, мой собеседник перекрестился.

– Слава Господу, нет. Разве вы видели, чтобы над католической церковью летали голуби?.. Мы все протестанты, и Дорпкерк возведена королём Виллемом Вторым в знак примирения протестантов, – хозяин показал рукой в сторону Амстердама, а затем в сторону Утрехта, – и католиков. С тех пор всё осталось без изменений. Но это не главное для вас. Посмотрите на пейзаж с другой стороны дома.

С этими словами он подошёл ко второму окну и поднял раму.

– Вот сюда садитесь и смотрите. Вы всё поймёте сами.

Перед окном стояло большое кресло эпохи рококо, обитое жёлтым набивным шёлком. Я устроился в нём, положив руки на резные подлокотники, и устремил взгляд вдаль. Это было некое заколдованное место, открывающее иной мир. Увиденное мною было удивительным театром красоты и гармонии. Большим, грандиозным представлением истинной голландской натуры.

За окном шла черепичная крыша пристройки, в которой жила семья де Вильтов. За нею шла узкая полоса яблоневого и вишнёвого сада «богатого аптекаря из Утрехта», согласно комментарию хозяина. Церковь и церковную школу разделяла мощённая площадка со старинным водяным насосом. За школой было поместье «амстердамского адвоката» с садом, конюшней и другими постройками. В адвокатском саду стоял странный кургузый дом – узкий по фасаду, но очень высокий в два этажа, словно бы перенесённый сюда из тесного Амстердама. В конце Дорпстраат виднелось белоснежное строение «бельгийского барона, тоже адвоката». Этот двухэтажный дом в восемь окон по фасаду оставлял впечатление чего-то лёгкого, воздушного. Крыша была покрыта необыкновенной голубой черепицей, над которой возвышался купол небольшой башенки. Двери баронского дома охранял рыкающий беломраморный лев, а золотой обод зелёного каменного глобуса указывал время согласно ходу солнца. Далее шли молочная ферма с длинными тусклыми коровниками и «дом пилота, национального героя».

Всё пространство за ними занимали тщательно ухоженные поля, разбитые каналами и протоками-дайками на идеально правильные участки цветущей земли, гордости этого маленького трудолюбивого народа. Стада коров и овец виднелись тут и там. По воде величественно плыли большие белоснежные лебеди. Бесчисленные утки бестолково сновали, ныряли и дрались меж собою. Несколько старых мельниц медленными, ленивыми кругами рассекали воздух. Справа же поля переходили в торфяные болота, за которыми за зелёными купами местами серебрилось озеро Анкефейн, а по левой стороне горизонта беспрерывная зелёная линия верхушек дерев ограждала берег Амстердамско-Рейнского канала.

Но прекраснее всего было небо. Бездонное голубое небо отделяло от нежно-зелёной поверхности земли буйная гряда гребнистых облаков – идеально ровная по нижнему краю, с красно-розово-пурпурными завитушками наверху, точь-в-точь как на священных тибетских танках. Это небо поразило меня, ибо я представлял, что такая фантастическая картина возможна лишь на восточных миниатюрах. Возглас восхищения вырвался из моих уст.

– Сегодня очень тихий день. Но небеса здесь быстро меняются. Это привлекает пейзажистов. Через этот дом прошли поколения художников, – сказал де Вильт.

– Кто-то из известных мастеров был здесь? – полюбопытствовал я.

– Все они были, известные и нет. Все художники приезжают сюда со времён Рембрандта. При мне останавливались Куккук-сын и Мондриан. Я даже не берусь перечислять громкие имена, – сказав это, хозяин закручинился. – Только всё это в прошлом. В последние десять лет поток иссяк. Модерн убил пейзаж. И Голливуд.

– Неужели Пит Мондриан был у вас? Трудно в это поверить. Ведь он легенда.

– Не только был здесь, но и покупал наш карнемелк! – вскричал хозяин.

Де Вильт включил свет, затем отбросил полог с одной из картин. То был сразу узнаваемый красный Мондриан.

– Это «Дельфина»! – вырвалось у меня.

– Вы знаете Дельфину? – голос хозяина потеплел. – Вы там были?

– Я даже просился пожить там недельку, – ответил я. – Мне не повезло, в Дельфине нет комнаты для гостей, но я целый день провёл на мельнице, всё осмотрел и перещупал. И даже ради меня хозяева подняли на крыльях паруса. Вы же знаете, какое это торжественное действо. Прежде, чем запустить крылья, мельница обязана поднять национальный флаг.

Хозяин схватил мою руку, крепко её сжал и затряс.

– Я вам не всё показал! – вскричал он. – Сейчас вы увидите такое, из-за чего ни за что на свете не захотите уезжать отсюда.

Он ринулся к камину и – внезапно для меня – скрылся в нём.

– Идите за мной. Сюда! – голос де Вильта звучал, словно из бочки, а под его ногами загремели металлические листы.

Камин оказался портиком с дверью, за которой скрывалась узкая зелёная винтовая лестница. С грохотом взбежав по ней, я оказался в башенке-ротонде с четырьмя арочными проёмами. Под куполом башенки висел старый чёрно-зелёный колокол с привязанным к языку длинным оранжевым кожаным ремнём.

Башенка была на шесть метров выше мансарды, и вид с неё был ещё более впечатляющим. К северу за барьером деревьев были видны не только суда, ползущие по каналу в обе стороны, но и Лунерслоот, а за ним строящиеся вокруг футбольного стадиона новостройки и серая пелена самого Амстердама. На востоке, словно на ладони, виднелись городок Вейсп и тёмное пятно графского замка Мауден, и далее за ними угадывался простор внутреннего моря. На юге, за озером, за болотами и за лесами белела вышка телецентра в Хилверсуме, до которой было пятнадцать километров. На западе же две нескончаемые цепочки взлетающих и садящихся самолётов указывали на аэропорт Схипхол.

Кругом были поля, поля и поля, сады, рощи и леса, реки, каналы и протоки, мельницы, шпили церквей и одиноко разбросанные фермы. Над всем этим земным парадизом царило небо, переменчивое голландское небо, запечатлённое на тысячах полотнах старых и новых мастеров.

Со звонницы церкви раздался механический манерный бой, и следом колокол пробил полдень. Из церкви начали выходить степенные прихожане.

– Разве эта красота не стоит полутора тысяч? – спросил де Вильт.

– Стоит.

– Если внимательно вглядитесь в пейзажные скетчи Рембрандта, то многое признаете именно здесь. И не только Рембрандта. Все они были здесь, в Русланде…

– Да, менеер де Вильт, эта комнатушка имеет свою цену.

– Вот мы и поладили, – заключил мой хозяин. – Я был сразу в том уверен. Вы мне кажетесь вдумчивой натурой. Не спешите, поживите здесь спокойно. Соседи не будут мешать. Художнику нужны натура и покой. Здесь вы найдёте это в избытке. Это стоит очень дорого. Не все это осознают, потому хорошие художники наперечёт... Где вы жили до этого?

– Я в Голландии во второй раз. В этот раз уже два месяца. Первый из них прожил в Лейдене при колледже иезуитов, – ответил я, – а сейчас проживаю в замке Лунерслоот.

– Сколько вы платили иезуитам? – с подозрением спросил де Вильт. – И что вы делали у них?

– Они просили тридцать пять гульденов за большую гостевую комнату с удобствами и мраморным камином, с завтраками и общим обеденным столом.

– Бьюсь об заклад, что эти заносчивые господа пытались обратить вас в католицизм.

– Совсем нет, эти милые господа мне не навязывались, а религиозные диспуты меня не интересовали. Но иезуиты были в числе первооткрывателей новых земель, и я порылся в их библиотеке. То и было целью моего проживания у них.

– Новые земли? Где?

– Иезуиты для вас, менеер де Вильт, члены противоборствующего религиозного направления, а для меня они первые европейцы, открывшие Тибет и многие части Азии. Я вижу в них исследователей, первопроходцев, оставивших ценные записки и дневники. Ведь я из России, человек с востока, и всё я вижу иными глазами и понимаю по-иному, не так, как вы, голландцы. Познакомившись ближе, иезуиты позволили жить бесплатно, сколько мне нужно. От них я съехал в Лунерслоот.

– К баронессе ван Нагель? Ведь она давно никого не принимает. Мы даже не знаем, жива ли она. Сколько помню – замковый мост всегда поднят.

– Прапрадед её сиятельства всю жизнь преданно служил русской королеве, и любые разговоры о деньгах баронесса посчитала бы оскорблением. Так что эти два месяца я прожил бесплатно, сохранив деньги для вашего чудесного местечка.

Я взялся за ремень, прикреплённый к языку колокола, и несильно дёрнул. Колокол глухо отозвался. Стены и купол ротонды отозвались эхом, в моих ушах загудело. Прихожане замерли, из церкви выглянул молоденький патер, а из бара выбежали двое выпивох. Задрав головы, все смотрели на меня.

– Вам заплатить всю сумму сразу? – прокричал я, невольно борясь с гулом в ушах.

– Раз вы от баронессы ван Нагель и были в Дельфине, то я возьму с вас только тысячу гульденов. Остальные потратьте на холсты.

– Прекрасно, данкевел. Меня устраивает. А почему вы не чистите колокол, менеер де Вильт? Он чёрный, словно бы для сатанинской мессы. А в церкви напротив колокол сверкает, словно новая игрушка.

– Некому чистить. Я всегда занят, а жена сюда не заберётся.

– Хорошо, хозяин, я найду время и отполирую его, чтобы не чувствовать себя звонарём в преисподней.

– Если этот колокол перезвонит церковный, то я верну вам половину суммы за комнату, и тогда она обойдётся вам всего лишь в пятьсот. Тогда это будет даром. Вниз винтовая лестница ведёт в магазин. По ночам магазин замкнут, потому входите либо по трапу, либо через наш дом. Вход к нам со двора.

Де Вильт пересчитал деньги и спрятал их в нагрудный карман. Затем он вручил мне старинный бронзовый ключ на потёртом шнурке и сбежал вниз.

– Менеер де Вильт, как найти местного историка, не подскажите? – прокричал я вслед.

– Спросите Хенка! – отозвался хозяин. – Вы найдёте его утром в баре. Или я приглашу его в гости…

Помахав патеру, его пастве и выпивохам, я ещё раз осмотрелся, вдохнул полной грудью и спустился вниз. Перед сельпо же раскланялся через окно с госпожой де Вильт, затем отомкнул велосипед и отправился в Лунерслоот за пожитками.

III.

К себе я отправился не сразу, а сделав большой крюк – сначала пятнадцать вёрст на восток до прибрежного городка Вейсп со старинным графским замком Мауден, где под историю убийства поселянами своего хозяина графа Флориса выпил чашку крепчайшего кофе с яблочным пирогом, затем переправивился через канал и ближе к ночи не спеша докатил до Лунерслоота.

Старая баронесса уже отошла ко сну, и я не осмелился её побеспокоить. Замковый мажордом Берт, импозантный седой старик в колете с гобеленовым передом и кожаной спиной, в белоснежном шёлковом шарфе, многослойно и туго обматывающем шею, и в белых лайковых перчатках, загрузил мой «Батавус» под капот ржавого пикапа. Я взял свои книги и нехитрые пожитки, и с пыхтением мы отправились в Россию. С превеликим трудом дряхлый дребезжащий «Ситрун», окрещённый «уточкой», преодолел подъём на мост через канал. Переправившись через Фехт у деревушки Фрейланд, мы четверть часа стояли в тихом закутке, ожидая, пока остынет слабенький мотор.

Внезапно и быстро спустилась ночь. Тёмное небо, без тени облачка, поражало своею глубиной, и сияло, и переливалось яркими звёздами. Огромная луна большим холодным глазом смотрела на нас, крохотных мурашек, копошившихся у холодной механической коробки. Точно так же триста лет назад освещала она ночные причуды Петра, и так же бесстрастно взирала на короля Виллема, воздвигавшего каменную церковь ради примирения религиозных чувств верноподданных.

Наконец мы тронулись. Старая машина, натужно пыхтя и стрекоча, передвигалась вдвое медленнее велосипеда, но я не роптал, а наслаждался тихой августовской ночью. Внезапно Берт отчаянно утопил ногу на тормозе. С визгом, скрипом и чиханием уточка, клюнув носом, замерла. Перед нами, в свете фар, стояла корова. Берт посигналил, затем спросил, боюсь ли коров?

Когда-то в детстве я ездил на зимних и летних каникулах на деревню к тётке, имевшей двенадцать детей, а потому державшей стадо коров, до сотни овец и много другой живности. Её стадо коров состояло из четырёх-шести молочных коров, вдвое больше нетелей и до полудюжины сосунков – Ночек и Зорек, Февральков и Февралек, Мартков и Март. Приехав в село, я сразу мчался в коровник, где моя любимица чёрно-белая Зорька с большими рогами и крутыми боками встречала меня протяжным утробным мычанием. Я тыкался лицом в тёплым мокрый нос, чесал длинные рога и хлопал по бокам. Зорька милостиво принимала мои ухаживания. Она терпела от меня все чудачества, и даже когда я прыгал с забора на её костистую спину, то не сбрасывала меня, а, обернувшись, лизала мне колени.

Я вылез из машины и подошёл к корове. Это была молодая и глупая тёлка. Её большие глаза бессмысленно уставились на меня. Я ткнулся в её тёплый мягкий нос, провёл ладонью по переносице, затем, ухватив корову левой рукой за короткий рог, хлопнул правой по боку.

– Иди, иди прочь, корова. Иди домой спать. Ночь уже. Бай-бай.

Корова отпрыгнула и встала поперёк дороги.

– Возьмите ветку и отхлестайте её, – прокричал Берт, несколько раз нажав на клаксон. – Эта корова словно весь день паслась на кладбище...

Кряканье уточки не произвело на корову впечатления. Она по-прежнему бессмысленно смотрела мне в глаза. Тогда я развернулся и пошёл в обратном направлении. Корова безмолвно и бесстрастно последовала за мною. Отойдя шагов двадцать, я обернулся, потрепал тёлку за ухо и вернулся к машине. Путь был свободен. Уточка, чихнув, натужно тронулась. Неподвижная корова провожала нас взглядом.

– Кажется, пегая тёлка приняла штурвал «Батавуса» за бычьи рога, – сказал я, указав на торчащие из под капота рожки руля.

– Тёлка молодая, глупая. Одно слово – пинки, или дура. А вы добрый, – сказал Берт. – Надо было отхлестать её.

– Берт, зачем и за что хлестать? Вы посмотрите, какая чудесная тихая ночь.

Берт крякнул, точь-в-точь как его машина, и уставился на дорогу. Огромная луна по-прежнему тускло смотрела на нас. Кругом было тихо, уютно и тепло. Через несколько минут окружающая красота сельской ночи вытеснила из головы глупую потерявшуюся корову. А когда, наконец, перед нами открылась ночная Россия, я ахнул.

За тёмной колышущейся водной полосой канала ярко светился окнами бар, над которым беспокойными пульсирующими красными точками и тире отстукивался позднему путнику призыв: «Бар – Пиво – Шаурма – Фалафель», отражающийся полыхающими всплесками на стене и в окнах сельпо. Подъёмный мост отбрасывал причудливую извивающуюся тень. А сверху угрожающе нависала тёмная громада церкви. И во всё горло где-то бесшабашно заливался соловей. Его пронзительные трели вызвали из памяти детские воспоминания о сказках Андерсена. Да, слушая и читая те чудесные простенькие истории, я, малыш из далёкого советского детства, видел именно такую необыкновенную готическую картинку.

Мы пересекли мост и въехали на брусчатку площади. Перед баром на лавках сидело всё мужское население России – не больше дюжины джентльменов в возрасте от пятидесяти, одетых очень свободно.

– Утром понедельник… Это алкоголики или лунатики, – сердито буркнул Берт, затем выгрузил велосипед, развернулся и с треском отбыл, оставив меня наедине с новыми соседями.

Меня приветствовал виденный днём патер. Видно было, что сюда он заглянул сразу после окончания вечернего воскресного таинства, и сейчас, задрав подол сутаны, под которой виднелись серые клетчатые брюки и рыжие стоптанные мокасины, махал мне рукой с крепко зажатой в ней большой пивной кружкой.

– Мы с открытыми сердцами приветствуем вас, пришелец! Присоединяйтесь к нам. Мы как братья разделим все ваши тревоги и заботы. Мы единая, одна семья. Мир вам! Добро пожаловать!

– Аминь! – загалдели и засмеялись отдыхающие.

Я поклонился гостеприимным хозяевам. Ко мне подошёл хозяин бара – мужчина лет пятидесяти с узкими, бегающими по сторонам пронзительными глазами. Он протягивал мне полную кружку.

– Добро пожаловать, рюс. Ян рассказал о вас. Мы будем рады быть полезными вам. Моё заведение открыто круглые сутки. Меня зовут Фриц. Вашу выпивку могу записывать в кредит.

– Спасибо, Фриц. Вы не поверите, но я не пью.

Джентльмены загалдели, затопали и засвистели.

– Не может такого быть, ты врёшь! – вперёд выступил невысокий, крепко сбитый бородач. – Все русские пьют, как кони. У нас ходят легенды о том, столько выпил царь Петер, просто ужас. Вы слышали присказку «пьёт как царь?..» А «пить по-царски?..» Раз в год мы устраиваем грандиозную сельскую попойку, которую так и называем «Царь Петерборрел». И гуляем по-царски!

– Может быть, не все русские пьют, – раздался голос моего хозяина. – Откуда вам известно? Разве вы видели здесь хоть одного русского? Все они едут прямо в Амстердам и пьют там. А именно этот непьющий, и потому приехал к нам.

– Фриц, раз он не пьёт пиво, так принеси водку, – раздался голос. – От водки ни один русский не откажется. Водка для русских как молоко, они пьют её с купели.

Фриц вынес и поставил на столик высокую бутылку «Столичной», затем достал из нагрудного кармана крохотную стопку, виртуозно пожонглировал ею, протёр фартуком и смачно поставил возле бутылки.

Ну что же, почему бы разок не выпить, чтобы не разочаровать этих милых людей, подумалось мне.

– Фриц, водку я выпью. Только дайте мне стакан, а не дамский напёрсток.

Фриц поставил узкий высокий стакан. На тонком стекле алела броская надпись «Кола. Выпей и засмейся». Вокруг стихло. Я наполнил стакан до краёв столичной и опрокинул его. Залпом не получилось из-за узости сосуда, но и три больших, звучных глотка в один миг произвели впечатление. Выпив, я ткнул пальцем в лозунг:

– Кола. Выпей и засмейся. Ха-ха-ха!..

– Боже! Рюс, рюс, как ты? С тобою всё нормально? – захлопотал Фриц, перейдя на «ты» и обмахивая меня полотенцем. – Рюс, может быть дать воды? Тебе без газа?

– Фриц, водку пьют из гранёных стаканов толстого стекла. Обязательно купите, – ответил я. – Из гранёного не запивается, само собою льётся.

– Есть, есть у меня такие, – запричитал с облегчением де Вильт. – Есть кожаный дорожный саквояж с дюжиной таких стаканов и серебряными подстаканниками. Стаканы дарю тебе бесплатно, а за подстаканники попрошу по двенадцать с половиной гульденов за каждый…

Сзади меня одёрнули. То была госпожа де Вильт, настроенная решительно.

– Не пей с алкоголиками, – зашипела она. – Иди домой. Ведь сопьёшься. Посмотри на эти рожи! Ты хочешь стать таким?

– Э-э-э, дорогая Нел, почему вы здесь? Ведь здесь только джентльмены, – закричал бородач. – Ведь мы имеем право без помех отдыхать после трудовой недели.

– Право у вас есть залить пойло в горло, а совести нет, – отрезала моя хозяйка. – Ведь смотрите, сколько у гостя книг. Ему их читать надо, а не с вами пить…

Супруг Нел потихоньку подавал знаки не спорить и идти прочь. И когда госпожа де Вильт потащила меня к дому, то я не стал упираться.

– Рюс, ты пьёшь как царь Петер, – неслось вслед. – Приходи, пей, гуляй!.. Мы вовсе не пьянчуги, рюс, мы джентльмены…

– Твою выпивку запишу в кредит, – вторил Фриц.

Я наклонился, чтобы подобрать книги, но выпитое ударило в голову. Заметив, как качнуло меня, госпожа де Вильт подхватила меня в железные тиски и затащила по трапу наверх.

– На столике бутылка карнемелка. Выпей, как проснёшься, если не желаешь иметь больную печень, – сказала на прощание хозяйка, с трудом спускаясь по трапу.

Окна мансарды были распахнуты настежь, и свежий воздух наполнял всё вокруг звуками и ароматами сельской ночи. Трелью заливался соловей, тихо булькали лягушки, временами где-то ржала лошадь и вздыхала корова. Замок Мауден чеканным контуром был выгравирован на бледном диске луны. Я вглядывался в очертания его башен, затем они перевернулись, закружились, и сон забрал меня в свои объятия.

Мне снился Пётр с пегой коровой в поводу. Хлестая упирающуюся скотину пучком крапивы, он перетащил её через мост. Сельские джентльмены дружно приветствовали русского царя.

– Налейте водку августейшему гостю! – гулким эхом далеко разносилось над ночным Русландом. – Царь пьёт водку до дна, словно молоко! Проост царю Петеру! Пить до дна!.. Наздоровья!..

Пётр обнимал за шею корову, целовал её в тёплый нос и громко кричал, размахивая огромным золотым кубком с двуглавым орлом:

– Виват! Виват! Велю выкатить бочки водки и резать молочного поросёнка! Велю всем пить и гулять на Царь Петерборреле! Велю штрафовать трезвых, с бородами и в длинных кафтанах! Виват!..

Бармен Фриц низко и угодливо кланялся Петру, показывал длину своей куртки, задирая фартук с лозунгом колы, и до краёв наполнял царский кубок.

– Не поросёнка, а резать самую жирную свинью!..

Это громко и визгливо кричала Нел, носясь над головами россиян на помеле. Она описывала петли над церковью, где скребла метлой золотой крест на шпиле и медный колокол на колокольне, затем с хохотом пикировала в самую толпу гуляк.

– Свинью, режьте свинью! – вопила Нел, размахивая помелом. – Жарьте на костре на сельской площади, словно ведьму! Празднуйте Царь Петерборрел!..

– Царь Петерборрел это святой день, джентльмены! – крестил пивной кружкой толпу патер. – Ныне пища дня – поросёнок и спиритус санктус! Ведь извалявшись в грязи, свинья смывает её в воде. Так и мы, джентльмены, вдоволь нагрешив, омоемся в святой воде! Аминь!..

– Добро пожаловать в Мезон Синкт-Петербург! – радостно кричал мой хозяин. – Вы первый русский здесь со времён царя!.. Здесь каждого русского ждёт бесплатный карнемелк! Самый лучший в Голландии!.. Виват!..

Нел ухватила супруга и патера за волосы, ухнула и понеслась с добычей к замку Мауден. Следом мчался Фриц, наполняя пивом кружки господина де Вильта и служителя церкви. Снопы искр чертили их полуночный путь. Мелькнув в бледном лунном диске, они скрылись за высокими замковыми башнями…

– Спи, – прогрохотал мне Пётр. – Повелеваю явиться на Царь Петерборрел! Коль не явишься, так быть тебе в кандалах в Сибири!..

Глупая пегая корова облизала мои щёки и засопела, положив голову на моё плечо…

IV.

Утром меня разбудил церковный колокол. Пробило шесть. Протерев глаза и опрокинув стакан тёплого карнемелка, босиком я взлетел в ротонду. Было тихое, нежное утро. Дали затягивала пастельная пелена клочковатого прозрачного тумана. Через сильный морской цейс я чётко видел дремлющих лебедей и уток, скачущих кроликов и мышкующих кошек. Большая стая канадских гусей серыми пятнами усеяла дальнее поле. Выпасы заполняли стада чёрно-белых молочных коров. Ярко-оранжевый трактор, пуская в небо дымок, бойко носился по полю, оставляя за собою тугие синие тюки.

Из церкви, в домашнем халате и резиновых чёрных сабо, вышел патер.

– Худеморхен! – поприветствовал я его.

– О, благодарение тому, кто выше нас, вы живы. Я молился о вашем здравии всю ночь, – ответил он, задрав голову. – Вам нужна помощь? Я могу отвезти вас в госпиталь.

– Вашими молитвами, всё хорошо. Спасибо. Данкевел!

– Меня зовут Сибран, и, кажется, мы с вами погодки. Заходите в церковь. Расписание служб на двери. Днём я всегда в приходской школе, это за церковью. Хорошего вам дня! – патер помахал рукой и отправился по своим делам.

Ополоснувшись, я сбежал вниз. Хозяйка уже копалась в огороде.

– Доброе утро, мифрау де Вильт. Вы уже трудитесь? Бог вам в помощь.

– Пропалываю свой садик, а Ян уехал на рынок. Ты-то как? Жив, цел, здоров? Дать тебе аспирин? Виданное ли дело – пить водку стаканами. Мы даже воду так не пьём.

– Да что случится со мною? Ведь водку я не пью вообще. Скажите, можно ли окунуться в канале?

– Вода проточная, чистая, но здесь купаются лишь дети. Взрослые ходят на реку, на Фехт. Обогни церковь, там начинается Фехтпад, которая выходит к парому. А ты иди через калитку среди складов.

– Что за склады, мифрау де Вильт?

– Бывшее загородное имение «Синкт-Петерсбург», лесопилка и дровяные склады «Русланд». Ты иди свободно, там о тебе уже знают и коровы, и собаки. Попадёшь в самое удобное место для купания. Подожди, я дам тебе завтрак. Завтрак входит в стоимость твоей комнаты. И обед. А у Фрица не пей в кредит. Дармовщина затягивает, вмиг сопьёшься…

Госпожа де Вильт скрылась в доме и через минуту вернулась с корзинкой, накрытой белой салфеткой.

– Что это, мифрау де Вильт?

– Твой завтрак и яблоко. Иди!

Вручив мне корзинку, она вернулась в огород, а я вышел на площадь, обогнул церковь, за которой начиналась узкая Фехтпад, и, увидев калитку, обрамлённую розами и украшенную вывеской «Русланд», вошёл в неё.

Путь пролегал среди старых зданий, сараев и складов. Перед одним из сараев молодой парень копошился под капотом белой «Тойоты». Перед другим сушились разнокалиберные свежевылепленные гончарные горшки. Тут и там были аккуратно сложены садовый инвентарь, рабочий инструмент, поленья дров, брёвна и прочий скарб. Местами, перед некоторыми постройками были разбиты цветники и высажены искусно подстриженные живые изгороди. В просторном птичнике, важно кудахча, расхаживали лохматые брахманы.

Рыча, навстречу мне выбежали две большие собаки, но тихий свист остановил их. За зелёной изгородью стоял старик с обветренным лицом и рыжими усами.

– Рюс, вы куда идёте? – спросил он.

– К Фехту, искупаться.

– Босиком нельзя. Стойте, я дам вам обувь.

Старик принёс пару грубых некрашеных деревянных сабо. Мои ступни утонули в тяжёлых безразмерных колодках.

– Данкевел, на обратном пути я их верну.

– Не надо. Посмотрите внутри.

Присмотревшись, сквозь грязь и царапины я увидел старое выжженное клеймо «Сделано вручную в России». Поблагодарив старика, я отправился дальше. Оба барбоса затрусили следом.

Склады закончились, за ними возвышался высокий терновый вал, за которым протекал разделительный канал – дайк. Переправившись по старому, рассохшемуся струганному бревну, через розовую арку я попал в дикий, буйно заросший сад. Тут и там остались следы былого великолепия, цветочные гирлянды свисали со старых деревьев, несколько прудов заросли густой ряской. Еле заметная тропа проходила через колючие ежевичные заросли, напоминавшие джунгли. Мысленно благодаря старика, я миновал сад и вышел к Фехту.

Было тихо, и ровная речная гладь зеркалом отражала небесную лазурь. Застывшими призрачными изваяниями тут и там стояли цапли. Оставив корзинку на берегу, я устремился было в воду, но, заметив стремительный рывок барбосов, вернулся и принялся за завтрак. В корзинке были два больших сочных блина с ветчиной, бутыль лучшего в Голландии карнемелка и яблоко. Разделив один блин, я бросил половинки буравящим меня глазами псинам, а второй, свернув тугой трубочкой, принялся уплетать сам, запивая карнемелком. Вмиг проглотив угощение, псы дышали мне в лицо, вымаливая мою долю. Я чувствовал себя пастушком, пейзанином минувших времён, столь необычно прекрасным и умиротворяющим было это утро. Закончив блин, я подвесил корзинку на ветку дерева и вошёл по горло в тёплую воду.

По-прежнему было столь тихо, что я чётко слышал дыхание барбосов, шелест листвы где-то вдали, на открытом месте. Круги на воде быстро разошлись, и водная гладь снова превратилась в зеркальную гладь. Вот там, на расстоянии броска камня, стояли и сновали корабли и лодки свиты Петра. Небольшая эскадра, доставив разряженных важных гостей и огромные припасы для праздника, затем производила экзерциции и морской бой. По слухам, одно судёнышко было сожжено, а сам царь чуть не пострадал.

Случилось это во второй голландский визит Петра, когда он специально прибыл сюда, чтобы навестить своего торгового агента Кристоффеля Брандта. Корабли зашли в Фехт у Маудена, затем вёсельными ботами были отбуксированы против течения, ибо ветер здесь всегда противный вест, по течению. Назад эскадра вернулась своим ходом.

Ещё раз Пётр был в этих местах на обратном пути домой, но в Фехт вошёл не у Маудена, а выше по течению. Он отбыл из Амстердама на яхтах Генеральных штатов, в сопровождении плоскодонных барж с царским скарбом по реке Амстел. Флотилия дошла до деревушки Старый Амстел, там свернула в приток Буллевайк, из которого перешла в причудливо извивавшуюся речушку Ангстел. Здесь суда долго тащили лошадьми, шедшими по левому берегу. От замка Лунерслоот до деревушки Лунен на реке Фехт царский багаж был переправлен на подводах. Пётр, которому понравилась яхта Генеральных штатов, пожелал продолжить путь на ней и дальше и повелел перетащить её волоком в Фехт. С большим трудом голландцы убедили гостя в невозможности этого, ибо Лунен расположен намного выше, и яхту пришлось бы тащить в гору, а посольство могло потерять много времени. Разгневанным Пётр прибыл в Лунен, где в ожидании погрузки багажа на другие суда, пришедшие туда отсюда, из Санкт-Петербурга, на средства Брандта царю был устроен большой праздник. На брандтовых судах Пётр достиг Утрехта, а дальше отправился сушей, до Маастрихта.

Всё это ясно представало перед глазами не в зале исторички в Старосадском переулке, а здесь, у поместья Санкт-Петербург, по шею в реке Фехт. Стоили мои усилия того или нет? Этот вопрос я задал барбосам, молчаливыми египетскими сфинксами ожидавшими меня на берегу. Мохнатые сфинксы, свесив на бок розовые языки, не ответили.

Наконец, помахав бесплотным цаплям, я вылез на берег, сгрыз яблоко, обсыхая, и вернулся домой, не встретив ни души. Лишь у дверей сельпо де Вильт разгружал грузовичок, и в баре напротив маячил Фриц, делая мне знаки зайти и выпить под запись. Я прошмыгнул мимо них и поднялся в своё убежище.

До обеда я просидел в мансарде, в сотый раз по буквам перечитывая походный «Юрнал» Петра семьсот семнадцатого году, старые голландские книги и пожелтевшие куранты. Сведения были разрозненными и скакали с одного события на другое, внося хаос и путаницу в описаниях второго пребывания Петра в Голландии.

«Те же чувства благорасположения, которыя питалъ Царь къ Сардаму, сохранилъ онъ и къ жителямъ Амстердама, – писал Александр Языков в труде к двухсотлетию великого императора. – Бургомистръ Витценъ скончался еще при нём шестнадцатого Августа, но до того онъ часто его навещалъ; смерть этого любимца, равно и кончина Бургомистра Йеррита Иоасса, очень огорчили Царя: «въ нихъ я потерялъ лучших друзей въ Голландии», говорилъ Пётръ. Прощаясь съ мастеромъ ван-Ренненом, онъ спросилъ у него кусокъ дерева, сказавъ: «Я сделаю кое-что вамъ на память», и сделалъ модель красивой яхты, которую ему и подарилъ. Кроме того онъ ещё далъ одинадцать медальёновъ съ его изображением и прощаясь съ нимъ расцеловалъ его...»

«Предъ отъездом тридцать первого Августа, Штаты и городское yпpaвлениe имели у Императора аудиенцию, – продолжает Языков. – Въ сей день буря была сильная и съ большимъ трудом можно было его уговорить отложить свой отъездъ; но на другой день онъ отправился при пушечной пальбе на яхте до Дордрехта и Куда; здесь онъ разстался съ Императрицею, чтобы посетить крепость Бергъ-оп-Цомъ — образцовую постройку Когорна. Затемъ венценосные путешественники направились въ Клефъ, и десятого Сентября покинули республику. Въ Везеле они простились съ княземъ Куракинымъ и Нарышкинымъ и съ прочими членами посольства, остававшимися въ Голландии; ещё разъ князю Куракину поручено выразить Штатамъ совершенное своё уважение и удовольствие за оказанное внимание Царю во время пребывания его въ Голландии, что Куракинъ немедленно и исполнилъ. Такъ окончилась вторичная поездка Петра за границу…»

V.

Временами меня отвлекали картины, расставленные на пюпитрах и висевшие на стенах. Их была дюжина, разных размеров и ценности, но одна из них снова и снова приковывала мой взгляд. Все старые и новые мастера были здесь, писали пейзажи и пили карнемелк, вспомнил я слова де Вильта.

Мондриан был в этой мансарде, ибо его картина в деталях повторяла пейзаж. Конечно, если видеть мир его, мондриановыми глазами. Поставив его работу на подоконник, я видел точное, до мельчайших подробностей изображение окрестностей. Всё, совершенно всё то же, но прорисованное яркими, большими, безумными сине-фиолетовыми и оранжево-красными мазками. И лишь одна деталь, самая главная в картине, центр композиции и суть идеи была привнесена воображением художника. Красная мельница, мелющая зерно под ураганным ветром и холодным стелющимся дождём. Дельфина, мельница в десяти километрах отсюда к северу, по ту сторону Фехта, Амстердамско-Рейнского канала и Ангстела.

Он был влюблён в прекрасную дочь мельника. И, беспрестанно бродя и скитаясь в округе, написал сотни пейзажей с одной и той же мельницей, мельчайшую деталь которой мог воспроизвести на память. Картины свои он пропивал в местных тавернах и барах, куда заходил, продрогший и промокший, чтобы согреться. Кружка пива была цена тем пейзажам, которые сейчас стоят сотни и сотни тысяч. А Дельфина вышла замуж за другого, ибо в мнении её отца оборванный художник не мог обеспечить его дочь.

Я поднялся в ротонду и навёл бинокль на север. Далёкая Дельфина медленно крутила свои крылья. Правее неё виднелись в полях цветные шатры лагеря последних голландских хиппи. Сегодня, вчера и позавчера тесно переплелись здесь, в России.

Я невольно дёрнул за ремень колокольного языка. На площадь выбежали Нел и Фриц со своими посетителями. Задрав головы, они вопрошающе смотрели на меня.

Преодолевая звон в ушах, я крикнул:

– Мифрау де Вильт, где найти Хенка?

– Там, там он! – прокричала в ответ хозяйка, указывая на Фрица и его гостей. – Они тебя приглашают! Сегодня у них клуб! Не напивайся! В Голландии нормальные люди не пьют до шести вечера!

С этими словами Нел зашла в сельпо, а Фриц с друзьями стали кланяться и знаками звать присоединиться к ним.

Умывшись, чисто одевшись, для солидности водрузив чёрные очки в дорогой черепаховой оправе и нахлобучив соломенную шляпу, я сбежал вниз, через магазин. Нел сидела за кассой, занятая вязанием.

– Что за клуб, мифрау де Вильт?

– Бильярдный. «Бильярдный клуб Синкт-Петерсбург, только джентльмены». Ты особо не втягивайся, – просветила меня хозяйка.

– Вы боитесь, что они меня споят или разорят?

– Они хорошие, добрые люди. Мы живём в дружбе и взаимоуважении. Но тебя могут втянуть в историю.

– В какую историю?

– В какую-нибудь. Ведь эти джентльмены не городские, а сельские. Одним словом – крестьяне …

Итак, готовый к любой истории, я пересёк двадцать пять метров брусчатки площади.

V.

На двери бара красовалась вывеска «Клубный день. Извините. Закрыто». Я толкнул дверь, она была не заперта. Столы и стулья в этот день были сдвинуты в сторону. В центре зала стояли старинный бильярдный стол и один длинный дубовый стол с лакированной столешницей с придвинутыми к нему четырьмя стульями. На стене я заметил табло с вращающимися циферблатами для бильярдного счёта.

Вокруг бильярда стояли три сельских джентльмена, один из которых, самый высокий, был мне незнаком.

Фриц выступил вперёд.

– Джентльмены, позвольте представить вам нового члена клуба. Он пьёт как царь Петер, и это даёт ему право быть здесь равным среди равных.

Хозяин бара одобрительно похлопал меня по плечу.

– Я сопредседатель клуба, – продолжил Фриц. – Председателем является этот джентльмен, его зовут Хенк. Он почётный пилот королевской КЛМ.

Хенк крепко, до боли, сжал мою руку, затем отступил, вытолкнув вперёд третьего господина, уже знакомого мне бородатого толстяка.

– Это Херард, младший член клуба. Он изобретатель. Он не постеснялся бы произнести речь перед самим царём Петером.

Детская улыбка озарила Херарда, и он энергично затряс мою руку.

– О, я знаю, что великий царь сам был изобретателем! Я бы предложил ему свои услуги!..

– Что вы изобретаете? – спросил я.

– Всё. Совершенно всё, – беззаботно ответил толстяк. – Сейчас, знаешь ли, хочу переключиться на компьютеры, ведь скоро они будут управлять миром. Ты знаешь о компьютерах?

– Только в общих чертах. Вы хотите изобрести новый компьютер?

– Боже мой, какой компьютер? Ведь Херард даже не может заставить взлететь самолёт, – захохотал Фриц. – С компьютером надо подождать лет двадцать.

– Фриц, что ты понимаешь в самолётах? – подпрыгнул Херард. – Твоё дело печь блины и подавать колу. Ты спроси Хенка, он считает, что в этот раз я взлечу.

– Джентльмены, прошу вас вернуться к делам нашего клуба, – внёс предложение Хенк.

Фриц поставил на стол три фужера и один гранёный стакан, видимо для меня, затем плеснул в них курвуазье. Мы расселись на две стороны друг против друга.

– Может быть, вам налить полный? – спросил меня Хенк. – Вчера меня не было здесь, и всю ночь ко мне приходили и рассказывали, как вы пьёте водку, словно лошадь воду. И будто бы жаловались на маленький стакан.

– Врут они. Я не пью. Вчера немножко позабавился.

– Я летал в Москву и Ленинград, и даже открыл эти линии. Я видел, как пьют у вас. И русскую водку, и французский коньяк полными большими стаканами.

– Гранёными.

– Вот-вот, гранёными. Это какая-то национальная болезнь или религия?

– Я не знаю, по правде сказать, – ответил я, ибо действительно в то время не придавал этому значения. – Наверное, всё дело в крепости выпивки. Или сорок и выше, или ниже. В этом разница, остальное не так важно.

Фриц долил мой стакан до краёв.

– Выпивка за счёт клуба, – заметил он.

– И как бы не шипела твоя хозяйка Нел, мы не напиваемся, – захохотал Херард. – Устав нашего клуба запрещает валятся на полу...

– Кстати, вернёмся к делам клуба, – отозвался Хенк.

Он подал мне рукописный журнал в оранжевой с золотом замшевой обложке.

– Прошу вас ознакомиться с нашим уставом. Членом клуба может стать совершеннолетнее лицо мужского пола. Члены клуба обязаны строго соблюдать устав. Вступительный взнос составляет тысяча двести гульденов. Ежегодный взнос – триста пятьдесят гульденов. Клуб основан в тысяча девятьсот восьмидесятом году в день восшествия на престол её величества королевы Беатрикс. Председатель избирается тайным голосованием сроком на три года. В настоящее время эту почётную обязанность имею честь исполнять я. Сопредседателем и бессменным казначеем является Фриц. На него возложены организационные функции.

– Проще говоря, я держу кассу, банк, забочусь о призовом фонде и буфете клуба, – уточнил Фриц. – Уплатив членский взнос, ты имеешь право на бесплатное обслуживание в клубные дни.

Фриц обвёл рукой барную стойку и буфет.

– Сейчас в клубе шесть членов – мы трое и отсутствующие бельгийский барон ван Браккс, адвокат Кун и аптекарь де Йонг. Почётным членом числится бургомистр соседнего городка Недерхорст ван Берг. Ещё одним почётным членом состоит господин Богаард, главный садовник королевских садов в Лагефюрсше. Уставом предусмотрено членство с испытательным сроком, и поскольку вы у нас на месяц, то будете приняты временным членом при обязательстве блюсти устав. Без внесения взноса. Основные заседания проходят раз в месяц, в первое воскресенье после службы в церкви. По понедельникам мы собираемся здесь для игры в бильярд. Зимой мы участвуем в турнире нашей провинции, и, если проходим эту стадию, то весной, ко дню королевы, принимаем участие в национальном финале.

– Ни разу не играли в финале, – язвительно вставил Херард. – Обычно вылетаем на промежуточном этапе в Анкефейне, там очень сильные игроки собираются в баре «Щит Анкефейна». Если будете там, то сразу увидите этот бар с белой цаплей на щите.

Хенк не обратил внимания на его замечание и продолжил.

– Карточная игра запрещена. Присутствие дам строго исключено. По пятницам мы играем в теннис…

– Теннис единственное исключение. Жене Хенка дозволено играть с нами, – вставил Фриц.

– Попробовали бы мы не позволить. Она выбросила бы нас из дома, – уточнил Херард.

– Теннис мы играем у меня, в большом амбаре, – объяснил Хенк, – а амбар принадлежит моей жене Аанке, и мы его арендуем у неё.

– Это должен быть очень большой амбар, – удивился я.

– Да, это так. Бывший коровник на триста голов. Раньше там была молочная ферма.

– Все играют в теннис, кроме меня. Я не люблю бегать, – признался Фриц. – Пятница единственный день, когда я не готовлю. Это день жены Хенка, и я обедаю у неё.

– О, обожаю бобы Аанке, – Херард закатил глаза. – Для меня она варит целый котелок.

– Никакая сила не оторвёт Херарда от котелка с бобами, коль он вцепится в него, – ухмыльнулся Фриц.

– О, святые бобы! – закричал бородач под смех окружающих.

– Хенк, а остальные дамы? – спросил я. – Вы же не можете игнорировать, к примеру, баронессу Браккс.

– Раз в месяц во вторую субботу мы собираемся на семейный обед, поочерёдно у членов клуба. После стола дамы поют и музицируют, а мы отдельно от них занимаемся вопросами изучения истории нашей местности. В каждом поселении Голландии есть такие сообщества, называемые историческими кружками. Все мы стремимся разыскать новые неизвестные факты об истории мест, где живём, вместе обсуждаем их и самое значительное публикуем за свой счёт. Таким образом пополняется исторический архив страны.

– Потом мы танцуем с дамами, – сказал Херард. – Они искусницы отплясывать твист и чарльстон.

– Да, мы танцуем под музыку пятидесятых и шестидесятых. Твист, чарльстон, буги-вуги. Исключительно под синглы. Это маленькие костяные диски в семьдесят восемь оборотов. Крутим их на старых радиолах.

– А у меня собираемся только с апреля по сентябрь, в саду. Мой дом слишком маленький, в нём нет места для большого стола, – признался Херард.

– Значит, это ваш высокий квадратный дом в адвокатском саду? – спросил я.

– Да, я здесь пришлый, и господин Кун позволил мне обустроиться в его саду. Он выделил участок, где был сарай для коз, размером шесть на шесть, и я построил дом. Небольшой по площади, но высокий, как принято в городе. Гостей я принимаю только в саду.

– Не потому, что места мало, – съязвил Фриц, – а оттого, что внутри творческий беспорядок. Ведь ты изобретатель. Это значит, что дом заполнен металлоломом и рухлядью.

– Да, я изобретатель! – воскликнул Херард.

– В твоей мастерской много изобретают, да мало патентуют, – поддел его Фриц.

– Не каждый патент – кола! – толкнул его в грудь Херард.

– Джентльмены, поговорим о патентах на обеде у Херарда, а в эту субботу обед у меня, – сказал Хенк. – Все приглашены, будьте ровно в шесть. Мой дом крайний по Дорпстраат. А сейчас, джентльмены, когда мы ввели нового члена в курс дел, приступим к игре.

Игра началась с небольшого обряда. Закрыв глаза и сложив руки на груди, члены клуба вслух произнесли молитву. Затем, осенив себя крестом, отпили по глотку. Фриц подал гаванские сигары. Затянувшись по разу, мы взялись за кии.

– Учись, рюс! Этот удар называется «утрешским», – назидательно произнёс Херард, начав партию.

– Обычный трюк игроков анкефейнского клуба, – хмыкнул Фриц. – А хозяину их клуба недолив колы приносит три цента со стакана…

Бильярд был без луз, что озадачило меня. Карамболь был незнаком мне, я лишь слышал и читал о нём. Играли разновидность карамболя, французский либре с тремя шарами. Бить следовало только одним шаром, жёлтым, с обязательным касанием обоих шаров. Приветствовались абриколи и любые трюки, за туше списывались очки. Игра шла до двадцати одного очка.

– Всё просто, если имеешь твёрдую руку, точный глаз и холодную голову, – сказал Хенк.

– И не имеет красного флажка, – поддакнул Херард.

Играли мы поочерёдно и парами. Поначалу я не мог приспособиться к низкому и плоскому борту, к лёгкому и тонкому кию, но с третьей партии вошёл во вкус и начал строить комбинации. Игра захватила меня, и под конец было решено усложнить её, выставив фишки. Это было совершенно ново для меня, и я быстро вышел из игры.

За либре в неспешном разговоре я постиг некоторые тайны России, скрытые от чужаков. Рыжеусый старик со складов был паромщиком и, скорее всего, больше всех знал о прошлом имения Кристоффеля Брандта. Он почти не говорил по-английски, и мне следовало вооружиться хорошим словарём, чтобы поддерживать с ним контакт. С членами клуба старик не поддерживал отношений и своими знаниями не делился, ибо, будучи старовером-кальвинистом, осуждал все новшества и чурался общества. Однако, подаренные сабо давали надежду на то, что ко мне, как к первому русскому здесь, он будет благосклонен.

Сибрана именовали не патером, а предикантом, и был он самого кроткого нрава. Это был единственный представитель мужской половины россиян, бывший в добрых отношениях с дамской частью общества. Членом клуба Сибран не состоял из-за своих убеждений, но в бар заглядывал сразу после воскресной вечерни.

У моего хозяина Яна де Вильта была другая история. Некоторое время назад настали трудные времена. Банк через стенку с баром закрылся. Такая же судьба постигла и заведение де Вильта. Но жители России не могли представить посёлок без этого старого сельпо и потому на общем сходе решили поддержать Яна. Они обязались покупать продукты только у него, притом, что он должен был поднять цены в два-три раза. Со своей стороны, де Вильт держал самый свежий и лучший товар, этим оправдывая старания своих благодетелей.

– Через полгода магазину будет сто семьдесят лет, – сказал Фриц. – Потому с начала этого года наш клуб ежемесячно дарит Яну по десять лотерейных билетов. Надеемся, он выиграет сто тысяч и поправит свои дела.

– И снизит цены, – добавил Херард.

Так я вступил в «Бильярдный клуб Синкт-Петерсбург, только джентльмены». Главным, что я вынес из знакомства с членами клуба, было то, что при всей сонной видимости сельской, провинциальной жизни здесь происходили интересные события.

VI.

На следующее утро я отправился к старому паромщику. Звали его Кейс, был он за девяносто, суровым и немногословным. Угостив вкусным картофельным пюре с тыквой из закопчённого котелка и непременным карнемелком, паромщик вручил мне тесак, садовые ножницы, лестницу и большой бак, и отправил в заросший сад. До обеда я рубил колючие ежевичные заросли, за много лет без ухода превратившиеся в джунгли. Обычно тонкие колючие стебли ежевики выросли в могучие высокие дерева, переплетённые меж собою самыми невообразимыми узлами. За три часа беспрерывного труда я нарубил три больших бака не стеблей, но стволов, измельчённых до метровой длины.

Труд мой не остался безответным. Кейс успел сделать три переправы, перевезя небольшое стадо коров и несколько групп велотуристов, и поджидал меня с полдником. На берегу заросшего ряской небольшого садового пруда был накрыт низкий длинный ротанговый столик, заставленный фруктами и овощами. Мы устроились в скрипящих плетёных креслах, очень старых, почти разваливающихся. Отхлёбывая карнемелк, на старой чистой доске куском угля Кейс начертил план имения.

Санкт-Петербург был правильным треугольником, основанием идущим вдоль Фехта, а остриём врезающимся в польдер. С реки к поместью были арочные ворота, позволявшие судам пристать к парадному крыльцу. Господский дом, столь знаменитый по цветным, ярким литографиям, был разрушен в восемьсот девятнадцатом году, а на его месте был возведён новый, ныне также разрушенный. Как я видел своими глазами, всё сейчас было дико и запущенно, но на плане Кейс чётко и точно расчертил расположение строений, оранжерей, аллей, садов и фонтанов. Этот берег Фехта именовался Эйландским, а противоположный, куда старик переправлял коров, был Фрейландским.

Всю неделю по утрам я навещал паромщика. Начинал я с садовых работ, спиливал старые деревья, подрезал ветки, выгонял пастись коз, ухаживал за цветами и помогал старику на пасеке, устроенной им среди ежевичных зарослей. Затем мы садились у пруда, и без слов, лишь чертя по доске углём, Кейс делился со мною всем, что видел здесь за долгие годы жизни.

Помимо углубления в тайны прошлого России, я знакомился и с её настоящим. Несколько раз я посетил изобретателя Херарда. Его жилище было совершенно отличным от любого сельского здания. Он был тщательно, аккуратно выложен из прочного тяжёлого местного кирпича. Вход в дом был из сада, и то были большие двухстворчатые дубовые наборные ворота в половину фасада. Крыльца не было – низкий порог был почти вровень с землёю. Переступив его, я очутился в большой мастерской, полной механического хлама, автомобильных и Бог знает от чего двигателей, инструментом, а главное – неистребимым запахом машинного масла и горячего металла. Весь первый этаж занимало лишь одно это помещение высотою в четыре метра, в углу которого узкая железная винтовая лестница вела наверх, в жилую комнату, тоже одну, тоже квадратную, и тоже захламленную, но не железом, а старыми книгами, журналами и чертежами.

Гардероба либо платяных шкафов у Херарда не было. Вся его одежда состояла из фланелевой рубашки в крупную серо-чёрную клетку и грубых синих штанов-комбенезона с бесчисленными карманами и клапанами, набитыми инструментом. Кухня была снаружи, в небольшой кривой деревянной пристройке. Там же он хранил припасы, развешенные гирляндами под потолком.

Но самым большим сюрпризом был нынешний проект Херарда, над которым он трудился целый год. За садом в поле был сооружён навес, скрывавший от непогоды и постороннего взгляда последнее детище сельского изобретателя. Это был небольшой оранжевый самолёт. Для облегчения фюзеляж и крылья были обтянуты какой-то прочной материей. Двигатель был мотоциклетным, и его стрекотание часто оглашало окрестности Дорпстраат. Заслышав его, соседи, приложив ладонь ко лбу, устремляли взгляды вверх и язвительно перекликались:

– Неужели наконец-то он взлетел? Было бы хорошо, если наш Херард сможет вернуться, ведь он неплохой парень.

Эта хлипкая конструкция доморощенного изобретателя мне казалась ненадёжной, и странной была мысль о том, что эта этажерка способна взлететь даже без такой тяжести, как пилот. Я окрестил Херарда именем «мосье Блерио, сдутый шквалом в Английский канал», но он горячо спорил, доказывая мою неправоту схемами и расчётами.

Кроме Херарда, в первую неделю я познакомился с женою Хенка, по утрам на велосипеде приезжавшей в сельпо за бутылкой карнемелка. Издали она приветствовала меня взмахами обеих рук, и в эти моменты я замирал, невольно ожидая её падения в придорожный дайк.

Её звали Аанке, и была она привлекательной дамой лет шестидесяти. Предки её, гонимые французские гугеноты, когда-то укрылись в протестантской Голландии, и до сих пор, сквозь века, в ней чувствовалась благородная французская порода. Эта высокая голубоглазая блондинка, с длинными стройными ногами, легко могла повергнуть в смущение двадцатилетнюю деву.

– Рюс, ты читал Достоевского? «Идиота», «Преступление и наказание», «Карамазовых»? – спросила она при первой встрече. – А «Даму с собачкой» Чехова?

Услышав утвердительный ответ, она прониклась ко мне уважением.

– Все русские читают Достоевского с детства, – вздохнула она. – А я не читала до тридцати. И только выйдя замуж и став домохозяйкой, пошла в библиотеку и взяла «Записки из сумасшедшего дома» и даже ложила их на ночь под подушку, чтобы понять великого писателя. Ведь я так много упустила…

Раз в год пилоты КЛМ имеют право бесплатного полёта с семьёй по любому маршруту, и потому Хенк с Аанке облетели весь мир. Дважды они были в Советском Союзе, в Москве, Ленинграде и в турне по Золотому кольцу, и она выплеснула на меня далёкие воспоминания.

В пятницу я пропустил теннис у Хенка, но в субботу нанёс им визит.

VI.

Субботнее утро прошло в прополке сада России и купании в реке, затем я вернулся и нанёс на свой колокол густой слой сильверпасты. К вечеру я прилично приоделся и отправился на обед к Хенку и Аанке.

Их аккуратный белый дом был в самом конце улицы. Он оказался трёхэтажным, но за долгие годы глубоко вошёл в землю. Потому со стороны дом этот казался невысоким и был вовсе не видным с моей ротонды. Огромный чёрный мастифф лениво вышел навстречу и дважды грозно рыкнул. Затем, пристально вглядевшись мне в глаза, он так же лениво отошёл в сторону и, развалившись, принялся чесать за ухом, позабыв обо мне напрочь.

Половина двора была покрыта навесом, под которым был укрыт старый серый «Пежо», красиво сверкающий никелем. Но моё внимание приковали к себе две бронзовые корабельные пушки петровских времён. Они лежали на земле перед входной дверью и, как я догадывался, служили для очистки обуви от грязи. Я склонился над одной из них в поисках заводского клейма и года отливки.

– Нравятся? – раздалось над головой.

Аанке, в длинном белом платье, стояла в дверях.

– Если да, то умоляю забрать их. Надоело спотыкаться о них. Отбила ноги.

Она в сердцах пнула пушку и запрыгала на одной ноге.

– Чёрт! Забирай! Вези в Москву! В саду закопаны ещё две. Хенк в них пепел сбивает, как в пепельницы. Грузи в самолёт Аэрофлота, и бай-бай.

Я представил лица наших всегда хмурых таможенников и засмеялся.

– Где вы взяли пушки? – спросил я.

– Из реки с корабля царя Петера.

– Этого не может быть.

– Спроси у Хенка. Это приволок он, будь неладен.

Аанке перестала скакать, и мы вошли в дом.

Общество было в сборе. В первый раз я видел барона, адвоката и аптекаря. Барон явился один – его супруга отдыхала с внуками в Италии, на озере Комо. Это был приятный, интересный господин, державшийся скромно и подчёркнуто внимательно к окружающим. Называли его просто бароном, без добавления имени.

Адвокат Кун был с супругой, моложавой дамой лет сорока с выразительными ярко-голубыми глазами и необыкновенным именем Лилибет. Цвету её глаз вторили того же оттенка крупные бриллианты в ушах и ожерелье. Несмотря на возраст, эта пара смотрелась молодожёнами, столь внимательно и тепло они обращались друг к другу, и видеть их было большим удовольствием. Куны были в близких отношениях с Хенком и Аанке и держались в их доме как в своём, выполняя часть обязанностей по приёму гостей.

Аптекарь де Йонг был за шестьдесят, основательным коренастым мужчиной. Супруга его Аннемик, тоже аптекарша, была ему под стать. Они походили друг на друга, словно брат с сестрой, и порою договаривали фразы друг за друга. В каждом из моих новых знакомых можно было безошибочно признать сельских жителей, столь отлично они держались от городских жителей, подверженным суматохе урбанизма.

Что касается Фрица и Херарда, то оба пришли без пар, поскольку первый, по его словам, давно выгнал свою фурию, пившую кровь и опустошавшую винный погреб, а второй до недавнего времени был бездомным бродягой, лишь милостью присутствующих обретший здесь кров и спокойствие.

Лилибет подала лист с меню, оказавшимся вегетарианским. Видимо, чтение блюд отразилось на моём лице, потому что Хенк внезапно громко закричал на жену:

– Женщина! Я же сказал, чтобы русскому гостю приготовила мясное!

– Я приготовила лучший голландский стол, – отрезала Аанке. – Разве он не ест шпинат? Хотелось бы посмотреть на такого идиота.

– Ммм… В Москве мы не едим шпинат. Его у нас нет, – извинился я.

– И бобов нет? – распахнула глаза Лилибет.

– И бобов. Извините.

– Не может быть! – ужаснулся Херард. – Боже, он читает Достоевского, но не ест бобы!..

– А ведь у Достоевского ни слова о бобах! – закричала Аанке.

– Но сыр-то вы едите? – спросила Аннемик. – Дорогая, оставь в покое Достоевского и выставляй весь свой сыр, или я сбегаю домой.

– Женщина! Ты дура! Быстро испеки блины с ветчиной! – загремел Хенк.

Я смутился такому повышенному вниманию. Обращение Хенка показалось мне странным, однако остальные не подали ни единого намёка на то, что заметили его грубое обращение с супругой.

– Извините меня, но я буду есть то же, что все. С чего вы взяли, Хенк, что специально для меня нужно срочно печь блины?

– Хорошо. Замечательно. Прошу всех к столу, – пригласил Хенк.

Мы расселись за длинным старинным дубовым столом. Слева от меня была Лилибет, справа Херард, перед которым Аанке поставила чугунок с чёрными бобами. Извинившись, он сразу же с головой ушёл в поглощение любимого блюда. Мы же начали с довольно вкусного тыквенного супа. Затем Лилибет наложила мне с верхом огромную тарелку картофельного пюре с тёртой тыквой, отпаренную морковь, различную зелень, большинство из которой я раньше не видел. Всё это было вкусно, и под этот вегетарианский обед неспешно текла беседа.

Разговор, возглавляемый дамами, был обычным, обсуждали неизвестного мне фермера из соседней деревушки, у которого обнаружился рак. Дам волновало то, как и чем можно помочь ему, что надо делать, к кому обратиться. Они вспоминали подобные истории, и этот разговор шёл вразрез с представлениями о голландцах как о сухих, чёрствых людях, замкнутых в своей личной жизни и закрытых для чужой беды.

Так продолжалось до того, как я добрался до шпината. Мне он показался совершенно безвкусной резиновой массой, которую я не мог заставить себя проглотить. В какой-то момент мне представилось, что я превращаюсь в лошадь, жующую траву. И тут я увидел, что, замерев, все напряжённо смотрят на меня.

– Рюс, ведь это самый лучший в Голландии шпинат, – произнёс Фриц. – А Аанке, клянусь, готовит его лучше всех. Я шеф-повар и знаю, что говорю.

– За шпинатом я специально езжу на ферму в Схравеланд, это в восемнадцати километрах, – вставила Аанке. – Лучше быть не может. Шпинат с этой фермы раз в неделю подают к королевскому столу.

– О, шпинази! – закатил глаза Херард. – Ведь это пища богов! Готов душу заложить за рецепт Аанке… Ведь в нём столько вкусовых нюансов…

Тон Херарда поверг меня в уныние. Я ощутил внезапный прилив вины перед гостеприимными хозяевами.

– Извините, но я не такой гурман. Мы, русские, больше налегаем на борщ и супы с мясом. С картошкой и капустой.

– Женщина, ты дура! – снова закричал Хенк.

– Знаю, знаю, – ответила Аанке и, не став спорить, бросилась к плите.

– Бедняга, ты действительно выглядишь, как конь, – ткнул меня в бок Херард и расхохотался.

Все присоединились к нему, и вспыхнул разговор о странностях русских, пьющих водку и играющих на балалайке. Не отходя от плиты, Аанке участвовала в общем разговоре и через пять минут поставила передо мною тарелку с большим блином с ветчиной. Пекла она быстро, споро и ловко, за первым блином последовали второй и третий, а затем и перед каждым из гостей.

Посреди всеобщего оживления после огромной тарелки пюре и трёх блинов меня начало клонить в сон. Это не укрылось от Лилибет, которая ущипнула меня за бок.

– Аанке, твоя кухня вознаграждена! Наш гость погружается в блаженство! – закричала она, этим пробудив меня.

– Жаль, что он у нас без Достоевского, – встал из-за стола Хенк. –Джентльмены, нас ждёт заседание исторического кружка – А дамы могут продолжить вечер пением и музыкой.

Перед каждым из мужчин Аанке положила по белому вощёному тиснёному листу, на котором следовало написать название желаемого музыкального номера. Члены клуба внесли в них имена Шопена, Бетховена, Листа. Я же написал: «Что вашей душе угодно и сердцу мило». С этим мы вышли в сад.

За домом была большая поляна с аккуратно стриженой травой. Посреди неё были расставлены глубокие, низкие шезлонги. Там же были наполовину вкопаны две морские мортиры довольно большого калибра.

– Вы действительно вытащили их из реки? – спросил я Хенка.

– Да, десять лет назад, – ответил он.

– Почему же вы не сдали их государству? Ведь всё, что найдено в недрах земли, принадлежит государству.

– Я их нашёл на своём участке. Когда-то хотел там поставить плавучий дом, боотхауз, но долго расчищал дно, нашёл эти пушки, а затем и расхотелось, и времени не стало. Эти пушки мои. Коль были бы они на метр дальше от берега, то достались бы королевскому морскому музею.

– Почему они оказались в реке? Вы проверили их принадлежность?

– Нет, не проверял.

– Здесь был показательный морской бой, и одно судёнышко сгорело. Но вряд ли пушки с него, оно было малым. Возможно, эти орудия, которые Брандт продавал России. Обычно он не тащил их сюда, а покупал в Адмиралтействе и в Гамбурге, там же они грузились на корабли и отправлялись. Лишь в самом начале, когда ему приходилось покупать оружия тайно, никто не знает, какими путями шёл этот контрабандный товар. А в те годы он жил в Утрехте и купил это поместье в семьсот пятнадцатом году, когда уже был в силе и ничего не скрывал. Нужно расчистить клейма и установить их происхождение.

– Если вам угодно, так займитесь этим, – ответил Хенк.

– Может, будут стрелять, коль почистить, – пошутил барон.

– О, я сделаю расчёты! – загорелся Херард. – Мы возьмём под прицел мост и переправу через Фехт…

Наслаждаясь сигарами, мы невольно следили глазами за необычным спектаклем, разыгрывавшимся на соседнем поле, нежно-зелёном клине сто метров на километр, отделённом от сада Хенка узким глубоким дайком. Большая лохматая пастушья собака забавно скакала впереди стада из двух десятков нетелей-двухлеток, именуемых голландцами пинками. Пинки вразнобой вторили движеньям пса, который, добежав до конца поля, развернулся и запрыгал в обратную сторону. Пинки заскакали следом, все, кроме одной, выделявшейся от остальных мастью. Все нетели были чёрно-белыми, пёстрыми, а эта – бело-чёрной, пегой, и разница бросалась в глаза. Судя по всему, она во всём была другою.

Пегая пинка отделилась от стада, подбежала к дайку и замерла, уставившись на нас.

– Это белая ворона, – заметил Фриц. – Клянусь, она первой пойдёт под нож. Такие всех раздражают и долго не держатся в стаде.

– Не белая ворона, а чёрная овца. В молочном коллективе, – поправил его Херард.

– Это не твоя тёлка, Хенк? – съязвил Фриц.

– Рюс, клянусь, она уставилась на тебя, – с нотками удивления промолвил Херард. – Что она нашла в тебе?

– Пинка действительно смотрит на гостя, – сказал Хенк.

– Вот она, настоящая телячья любовь! – завопил Херард.

– Рюс, подойдите к ней, – предложил Хенк. – Кажется, она признала в вас родственную душу.

Я приблизился к дайку. Это была та же глупая корова, преградившая путь уточке Берта. Пинка потянулась ко мне мордой, а затем прыгнула в воду, провалившись по рёбра и увязнув в тине. Не глядя, я сорвал пучок высокой травы и слегка хлестнул её по розовому носу. Ладонь моя зажглась, ибо я сорвал молодую крапиву. Пинка чихнула и, с трудом развернувшись, попыталась вскарабкаться назад. Копыта скользили по отвесному склону, и, наконец, она выбилась из сил и легла мордой на берег, подогнув передние ноги.

Фриц и Херард прибежали с длинными шестами, которыми начали толкать и подпирать пинку в зад и бока. Поднатужившись, она выскочила на берег, но не убежала, а снова пристально уставилась на меня.

– Иди, иди, корова. Там твои подруги, жуй с ними траву, а нам недосуг, – попрощался я с нею.

Бросив окурки сигар в жерла мортир, мы отправились в студию Хенка. Его страстью было рисование, и стены студии были увешаны работами хозяина и его друзей, а полки и пол были заставлены антикварными статуэтками, собранными в полётах по всему миру. Перед огромным окном стоял большой кожаный диван, на котором мы расположились.

Заседание исторического кружка началось. Оно было посвящено строительству Амстердамско-Рейнского канала, и я узнал много интересного. Удивительна была скорость его прокладки. Барон и адвокат Кун огласили документы о применённых технических новшествах и изобретениях. Высунув язык, Херард старательно конспектировал докладчиков. Аптекарь де Йонг также внёс свою лепту, прочитав сводки болезней и эпидемий за те годы, списки медиков, наименование и количество медикаментов и лекарств. Хенк же добавил старые фотоснимки аэросъёмки вдоль канала.

Один из снимков всех заинтересовал, ибо то был план России. Сквозь заброшенные заросли сада чётко проступали очертания полуразрушенных построек имения. Они точно соответствовали тем, что начертил Кейс.

Я тщательно зафиксировал их расположение и измерил габариты. Помимо строений и расположения имения, меня заинтересовала дорога к нему вдоль Фехта. Вернее, не сама дорога, а надпись, нечётко выцарапанная, видимо булавкой по негативу.

– Что вы высматриваете, рюс? – спросил Хенк. – Вы словно бы приклеились глазами. Не протрите дыру на фотоснимке.

– Не могу прочитать надпись. Кейс сказал, что этот берег Фехта называется Эйландским, но на снимке выцарапано иное слово, которое никак не разберу.

– Что за надпись, покажите…

Хенк взял из моих рук снимок, взглянул на него и рассмеялся.

– Надпись проста, рюс. Здесь выцарапано «Синкт-Петерсбургвег».

– Санкт-Петербургская дорога?

– Именно так, рюс, и именно по ней вы приехали сюда.

– Но почему я не видел ни единого дорожного указателя?

– Это старая история, рюс, – встрял в разговор Херард. – Дорога очень узкая, и с увеличением скорости машин столбики с указателями постоянно сносили то тут, то там. Наконец, дорогу решили расширить, но то ли для указателей не нашлось места, то ли про них забыли. Я уже и не припомню, это было давно.

– Скорее, и то, и другое, – захохотал Фриц. – Временами здесь это случается. А в Германии – никогда.

– В Германии нет такой дороги, Фриц, – нахмурился Херард.

– Джентльмены, прошу не переходить на национальные особенности членов биллиардного клуба, – прервал их Хенк. – А вам, рюс, я могу сделать подарок.

Хенк недолго порылся в чуланчике и извлёк из него синий дорожный указатель с надписью «Синкт-Петерсбургвег».

– Огромное спасибо, Хенк! – обрадовался я. – Какая это редкость!..

– Этот хлам есть в каждом порядочном доме Русланда! – вскричал Херард. – В моей куче металлолома их целая дюжина! Ты можешь их забрать!

– И у меня есть табличка, – признался Фриц. – Я затыкаю ею дымоход…

На этом заседание исторического кружка закончилось. Поручив Фрицу составить протокол заседания, мы вернулись в общий зал, где Лилибет играла на фортепиано, а остальные дамы пели хором, одновременно занимаясь вязанием.

– Дамы, прошу вас в подвал! – прокричал Хенк.

– Танцы, танцы, – оживились дамы, – мы уж засиделись.

Гурьбой общество сбежало в большой полуподвальный зал.

– Вы танцуете чарльстон? – спросил меня Хенк. – Дикси? Нет?

– Ты не знаешь чарльстон? – завопил Херард. – Тогда стой на середине, а мы повертимся вокруг! Дамы, сегодня мы танцуем новый дикси «Когда кот застрял в мышеловке, то мыши пляшут на столе»…

Аанке и Лилибет живо растянули на стене белое полотно, Хенк извлёк из ящика и установил проектор. Свет приглушился, на экране безмолвно затанцевали чёрно-белые тени прошлого, а из радиолы громко разнеслись шлягеры пятидесятых и шестидесятых. Галстуки и пиджаки были скинуты, и всё завертелось в бешеном вихре.

Они, голландцы, были привычны к такому отдыху. Это была их жизнь, и они могли танцевать всю ночь до утра. Я же к полуночи сдал и, извинившись, с дорожной табличкой неспешно отправился домой.

Дорпстраат была темна, все вокруг спали. И только мифрау де Вильт, раздвинув белую занавеску, постучала пальцем в окно и укоризненно покачала головой. В её представлении, разгульная жизнь затягивала меня в топкую трясину.

Наспех окунувшись под мостом, я взбежал по трапу на мансарду. На восточной стороне башни Маудена были отпечатаны на огромном диске луны. На западе над Схипхолом под пулемётную соловьиную трель пульсировала нескончаемая цепочка красных и белых огоньков взлетающих и садящихся лайнеров. Добравшись до постели, я провалился в сон.

Над моей головой красовалась табличка «Санкт-Петербургская дорога».

VII.

Встав с боем церковного колокола, я никуда не спешил. Было раннее воскресное утро, и лишь соловей всё так же заливал округу причудливыми трелями. Этот голосистый солист навевал легкую грусть по дому, но меня ждал новый голландский день и нераскрытая тайна царя Петра. Обнажившись по пояс и повязав голову платком, я принялся скоблить свой колокол.

Под быстрым трением медь нагревалась и словно становилась мягче. Иногда я останавливался и легонько ударял по краю колокола монеткой. Монетка казалась твёрже меди, но была немой, а колокол отдавался тихим глубоким пением. Это меня забавляло и подбадривало.

Временами, стоя на коленях, я опирался локтями на парапет своей башенки и вглядывался вдаль сквозь стёкла цейса. Округа спала ранним воскресным утром. Белая стелящаяся дымка пара над полями предвещала жаркий день. Крылья Дельфины, видимые отсюда тоненькими спичками, спали вместе со всеми. Утки и лебеди медленно скользили по водам каналов и дайков, спрятав головы под крылья. Над замком Лунерслоот развевался большой флаг – там происходило что-то торжественное.

Внизу раздался чих. Выглянув из-за парапета, я увидел хозяйку, маленьким совком рыхлящую почву под розовым кустом и ножом подрезающую излишне торчащие ветви. Она смутно бормотала под нос, напомнив мне старую добрую мосфильмовскую бабу-ягу. Но если бы госпожа де Вильт была бабой-ягой, то очень доброй ко мне.

– Худеморхен, мифрау де Вильт! Как вы спали? – поприветствовал я хозяйку.

– Это вы, молодые, спите, а мы всегда трудимся, – не оглядываясь, отвечала мне хозяйка. – Поживёте с моё, так узнаете.

Я не стал с нею спорить, помня покорное послушание её супруга.

– Позвольте мне спуститься и помочь вам, мифрау де Вильт? – предложил я.

– Господи упаси меня пустить слона в мой маленький садик. В русского я сразу буду стрелять из ружья.

– Вы наслушались пропаганды в годы холодной войны, мифрау де Вильт.

– Холодной войны? – она обернулась.

– Да, за железным занавесом, мифрау де Вильт.

Хозяйка негодующе буркнула, воткнула совок в землю, обтёрла руки о фартук и скрылась в доме. Через мгновение она вернулась, держа обеими руками большую чёрно-белую литографию в литой серебряной рамке.

– Вот, смотри! И не лезь в мой садик!

Поставив литографию у оградки, госпожа де Вильт вернулась к розам, бурча еле различимые отрывки фраз «слоны…», «эти пьяные русские…» и «бедные розы…».

Я попытался навести на литографию цейс, но изображение расплывалось в окуляре неживым серым пятном. Повесив бинокль на крюк, я кубарем скатился по трапу.

Это была старинная литография «Мезон Синкт-Петерсбург, провинция Утрехт, … август 1717». Худой, длинный, словно жердь, Пётр, в белой навыпуск сорочке, в низко спущенных ботфортах, катил по дорожке парка садовую тачку, на которой, растопырив в стороны руки и ноги, с раскрытым ртом и выпученными глазами восседал Меншиков. Слева из дайка торчали ноги свалившегося головой вниз выпивохи. Одна нога была разутой, а слетевший с неё сапог жевали лысые борзые. Ноги другого русского торчали из фонтана посреди парка. Справа вдоль высокой живой изгороди стояли накрытые столы. Пирующие сидели и валялись вокруг, некоторые из гуляк в живописных позах застряли в изгороди. За всем этим молодецким разгулом с удивлением наблюдали чистые и свежие голландские дамы и господа, степенно прогуливающиеся по дорожкам. За изгородью виднелись мачты и паруса плывущих по Фехту судов с чёрными двуглавыми орлами на триколорах. Живописные завитушки густого порохового дыма повествовали о пушечной пальбе обоими бортами.

– Бедные, бедные розы, – бормотала хозяйка.

Да, на литографии был чётко прорисован разгромленный розарий. Кусты были сломаны, цветы растоптаны, среди сбитых розовых лепестков тут и там валялись бутылки, оружие, потерянная обувь, разный хлам.

– Где находился фонтан, интересно бы узнать. Ведь он был из дорогого белоснежного мрамора. Неужто утерян, исчез?..

– Где-где? – пробормотала хозяйка, не оглядываясь. – Там! Найди на берегу Фехта порт, вход во внутреннюю гавань. Это место отмечено вколоченными сваями. Встань лицом на юг. Отсчитай сто шагов, пройдя через бывший палас. Ровно сто шагов. Это будет место фонтана. Копни вглубь на метр и найдёшь свой дорогой белоснежный мрамор. В виде мусора…

– Откуда вам известно, мифрау де Вильт?

– Оттуда. Я родилась здесь и прожила всю жизнь, не сходя с этого места. И я учила в школе геометрию.

– Геометрию? – удивился я.

– Имение Синкт-Петерсбург с парком Парадиз было выстроено в строго геометрических пропорциях.

– Но почему оно треугольное?

– Все думают, что подошва треугольника получилась из-за его расположения вдоль Фехта. Но это не так. Подошва означает богатство Брандта, и растянута по стороне Амстердама, где он сколотил миллионы спекуляциями. А вершина треугольника указывает на Утрехт, где Брандт родился. Он из семьи утрешских немецких евреев.

– Боже мой, как просто. А знает ли это Хенк, глава местного исторического общества?

– Хенк? Он пилот, и он приезжий. Он ничего не знает.

– Почему же вы не расскажете? Ведь будет польза от того, коль страна узнает о действительной истории одного из самых примечательных мест Голландии.

– Зачем? Пусть Хенк читает старые газеты. А газеты, всем известно, врут.

– Зачем же вы рассказали мне?

– Чтобы ты не топтал мои розы! – отрезала хозяйка.

Мне не хотелось расставаться с литографией, и я медленно, миллиметр за миллиметром изучал её, стараясь навсегда запечатлеть в памяти мельчайшие детали редкого изображения.

– Попроси Яна, и он позволит тебе повесить картинку наверху, – словно прочитала мои мысли госпожа де Вильт.

– Что вы, мне такое не придёт в голову. Данкевел.

Я осторожно прислонил литографию к изгороди и поднялся в ротонду, в свои небеса. Выглянув наружу, я увидел Сибрана, ковырявшегося ключом в церковных воротах.

– Сибран! – закричала хозяйка. – Ты снова проспал. Заходи за свежим карнемелком.

– Спасибо, – отозвался предикант, а затем, не удержавшись, неуклюже попытался съязвить в адрес моей хозяйки. – Заходите ко мне, Нел. Ведь вы давно не исповедовались.

– Не грешу, вот и не исповедуюсь, – отрезала госпожа де Вильт.

– Да, вы пример для прихожан, Нел, – сбавил обороты Сибран. – Всё равно заходите. Ваше присутствие укрепляет мой дух в проповедях перед грешниками.

Подняв лик к небесам, он увидел меня.

– Рюс, не забудьте – в следующее воскресенье Царь Петерборрел! Мы будем жарить самую жирную свинью!

– Как это можно, менеер Сибран? Ведь в Русланде не едят мяса!

– В моём повседневном меню лишь картофель с постным маслом, но в день царя Петера можно всё, рюс. И за то мы его почитаем...

С этими словами Сибран исчез в тёмном церковном нутре.

– Бедный-бедный Сибран, он никак не дождётся сладкого мига, когда сможет набить брюхо свининой со шпинатом, – проводила его причитаниями Нел...

Полюбовавшись отражением в отполированном куске колокола, я спустился в мансарду, обмылся в тесном душе с ржавыми трубами, затем устроился в тронном шёлковом кресле, вытянув ноги на подоконнике.

Сельские дали постепенно пробуждались к жизни. Слева заливался трелями соловей, где-то прокричал петух. Он кукарекал где-то в петербургских зарослях, и я с грохотом перетащил кресло к фасадному окну, из которого можно было видеть Русланд. Старое имение было закрыто гаражными и амбарными постройками, но тут и там торчащие верхушки вековых древ вырисовывали геометрию заброшенного сада.

Госпожа де Вильт, как все голландцы, видела в старинной литографии внешнюю сторону визита Петра. Я же думал о другом. Почему, почему Пётр устроил столь грандиозный праздник, закончившийся полным разгромом имения? Сиё знаменитое событие состоялось двадцать первого августа семьсот семнадцатого года. Но в голландских хронике и курантах указано, что десятого августа, за десять до громкого праздника, умер лучший друг Московии – бургомистр Амстердама Николаас Витсен. Пётр присутствовал при последних минутах умирающего, и Витсен испустил дыхание с рукою, вложенной в августейшую длань. Что же это было? Царской беспечностью? Неуважением к выдающемуся голландцу и, значит, к Голландии? Или то была последняя воля самого Витсена – хорошенько отпраздновать его уход? Хроники и куранты молчали, а историки не придавали значения подобной мелочи.

«Между прочим же Великий Государь имел удовольствие не редко посещать в загородном доме Резидента своего Г. Бранта, с которым препровождал по нескольку часов с приятностию в разговорах, яко с знающим особливо торговлю не токмо Голландскую, но и других наций, и все Министерские по оной обороты», – гласит пятый том «Деяний Петра Великаго, мудраго преобразителя России».

В десять часов, как добропорядочный россиянин, я пошёл на службу. Кроме местных здесь были жители соседних окрестностей и немного туристов. Были даже рокеры в чёрных кожаных куртках, обмотанные сверкающими цепями.

– Немцы, – буркнул, минуя меня, толстяк аптекарь де Йонг. – Для них что у нас, что в Париже, всё едино…

Присутствие гостей в кожаных чёрных одеяниях никак не нарушило службы. Сибран прочитал длинную проповедь о послушании, смирении и единении верующих. Торжественно звучал орган. Странно было видеть прихожан, сидящих в церкви, но так здесь принято, и я тихо сидел на старой деревянной скамье. После службы я надолго задержался в дальнем затемнённом углу.

Там в свете тускло мерцающей свечи в два ряда висели шестнадцать цветных литографий под золочёной надписью «Петер, Великий Князь, Царь Московии и Император России, посетил имение «Синкт-Петерсбург» 21 августа 1717 года». Пётр принял императорский титул пятью годами позже, но памятуя дату возведения церкви, я не обратил внимая на эту неточность.

Выйдя из церкви, я обнаружил, что россияне разделились на две части. Мужская половина с кружками в руках сидела перед баром Фрица, распевая песенку «Холодное пиво разжигает кровь», а сельские дамы собрались на площадке между церковью и церковной школой, главным украшением которой была старинная чугунная водяная колонка. Вокруг колонки носились белобрысые голубоглазые детишки, похожие на открыточных ангелочков. Дети постарше, сбрасывая на ходу одежду, дружно побежали к мосту через канал…

Вторая неделя пробежала быстро. С понедельника по четверг я работал у Кейса, подрезая деревья и расчищая дорожки. В пятницу мы играли в теннис у Хенка. Я сыграл два сета против Аанке, одетой во всё белое. Она быстро и безжалостно загоняла меня.

– Тебе надо есть бобы, – сокрушался Херард. – Ведь в них сила и здоровье.

– И шпинат, – вторила ему Аанке. – Хоть сейчас не май, но у меня всегда шпинат из теплицы поставщика стола королевы!

– И я буду бегать аллюром, как резвый конь, – отбивался я.

– А твоя глупая пинки будет скакать следом с задранным хвостом, – хохотал Фриц.

После игры мы обедали на траве в саду, и пегая пинки, словно бы услышав призыв Фрица, снова явилась и пялилась на нас. В субботу было Преображение Господне, или яблочный спас, и облачённый в белые одежды Сибран провёл большую службу, в конце которой призвал россиян дружно отметить Царь Петерборрел, дабы поддержать дух и традиции старой Голландии. Итак, пришёл черёд долгожданного дня царя Петера, когда можно есть всё.

VIII.

Ранним воскресным утром покой России прервало утиное кряканье. Пыхтя и чихая, через мост в Россию вполз «Ситрун». Завидев меня в окне, Берт помахал рукой, затем старая машина замерла перед сельпо. Сломя голову, я сбежал по трапу.

– Закрой входную дверь! – прокричал Ян. – Дым и чад от этой каракатицы!

Берт ждал меня, роясь в багажнике уточки, расположенном под капотом.

– Дорогой Берт! Как вы добрались? Повстречали ли милую пегую корову? Вы в наш магазин?

– Никаких коров. Без коров трижды стоял по четверть часа, охлаждая мотор. Ведь её сиятельство ни за что не соглашается покупать ничего нового, ибо она последний представитель рода, а её дни сочтены. Она послала вам завтрак.

Набросив на локоть белоснежную салфетку, Берт вручил мне небольшую корзинку, увитую баронскими ленточками.

– Завтрак? Почему её сиятельство вспомнила обо мне?

– Сегодня столетие бракосочетания её родителей.

– Вот как? Я видел флаг на башне замка и гадал о том, что он значит.

– Её сиятельство с утра облачилась в торжественные робы, а я вывесил флаг.

– Хотелось бы взглянуть на нашу хозяйку, но не осмелюсь беспокоить. Берт, почему баронесса вспомнила меня?

– В честь замкового события непременно следует кому-то послать презент, а все наши старые знакомые давно сошли в иные миры. Берите корзину, и я поскорее возвращаюсь.

Берт залез в уточку, но стартер противно визжал и не заводился. Чертыхаясь, старый мажордом бил кулаком в белой перчатке по старому облезшему штурвалу.

– Может, вас толкнуть? – спросил я.

– Давайте! Но толкайте задом наперёд – ведь мотор в корме.

Я толкнул уточку, и она покатилась назад, чуть не свалившись в канал. Затем я вытолкал её назад, на площадь.

– Толку нет. Нужен бульдозер, чтобы дотащить меня до замка, – посетовал Берт.

– Верно, Берт. До Лунерслоота я вас не дотолкаю.

– Тяжка дорога в рай на этой уточке, – Берт стукнул кулаком по рулю. – Она полна терновником, а не розами.

Из сельпо выскочил Ян.

– Джентльмены, я позвонил Херарду! Он в миг будет.

Из-за угла появился Херард, перебирая рабочий инструмент в бесчисленных карманах комбинезона.

– Вы мажордом её сиятельства баронессы ван Нагель? – церемонно спросил он. – Прошу вас оказать мне честь привести в порядок этот прекрасный лимузин.

– Пожалуйста. Ради Бога. Данкевел, менеер, – с достоинством отозвался Берт.

– Вы сделаете одолжение, если доверите мне работу, – смиренно произнёс наш милый бородач. – Я просто Херард, менеер. Прошу оставить меня наедине с авто.

С другой стороны площади нас зазывал Фриц.

– Джентльмены, прошу посетить моё заведение!

– Ведь этот Фриц немец? Немцев я не жалую, – пробормотал Берт.

– Берт, поднимемся ко мне. У меня скромнее, чем в замке, но вы полюбуетесь самым чудесным пейзажем Голландии.

– О чём вы, рюс, о каком чудесном пейзаже? Когда-то наши виды были самыми прекрасными пейзажами, но сейчас мы почти городская окраина и рядом проложены шоссе, железка и канал с ферменным мостом. Правительство говорит, что это прогресс, а по мне – канун конца света.

Мы вошли в сельпо. Ян почтительно встал.

– Рюс, если баронесса прислала тебе корзинку, то нельзя её возвращать пустою. Пошли её сиятельству две бутылки карнемелка.

Взяв с полки карнемелк, мы с Бертом поднялись в ротонду. Мажордом, припав к окулярам бинокля, начал искать Лунерслоот, а я, между тем, освобождал корзинку.

Баронесса прислала мне угощение со своего праздничного стола. Всё было аккуратно завёрнуто в белоснежные салфетки с золотым баронским гербом. Порции были совсем крошечные, ибо её сиятельство не утруждала себя излишествами. Я развернул маленькие блюдца с клешнями омара, нафаршированными курицей с орехами, три ломтика жареных кабачков, обвалянных в каких-то сладких крошках, три крошечных оладышка в мёде и три в малиновом варенье, плитку шоколада «Бавария» и баночку с домашним йогуртом, заправленным свежими огурцами. Отдельно были упакованы руккола, укроп, тмин, струганные соломкой редиска и морковь. Венчало всё крохотная серебряная фляжка с замковым красным вином.

– Лунерслоот отсюда словно бы создан из воздуха, – между тем бормотал прильнувший к окулярам Берт. – Наш баронский флаг гордо развевается, как во времена графа Флориса... Флагшток самой отменной длины.. Боже, какой же отсюда прекрасный вид...

– Да, Берт, я каждый день наблюдаю за замком, пытаясь представить, что происходит у тётушки. Так и видится баронесса, гарцующая на резвом иноходце.

– Моя хозяйка давно не была в седле. Последняя верховая лошадь околела от старости пятнадцать лет назад. А ваша ротонда тоже видна из Лунерслоота. На нашей башне установлен астрономический телескоп, через который чётко видны окрестности. Я тоже отслеживаю Русланд и по слуховой трубе докладываю её сиятельству об увиденном. И значит, это вы по утрам сидите в башенке. Я вижу вас хорошо.

– Я видел телескоп на башне Лунерслоота. Он всегда зачехлён, и я стеснялся спросить о том, что это.

– Телескоп купил прадед её сиятельства, который поздно возвращался с заседаний госсовета и долго разглядывал звёздное небо, находя в этом успокоение, – не отрываясь от окуляров, промолвил Берт. – Проклятые бошы разбили его, и мне пришлось отдавать его на реставрацию.

– Дорого стоило?

– Нет, ничего не стоило. Я отвёз его в королевский дворец в Сустдайк, а через некоторое время его привезли и установили на старое место.

– Хорошо быть внучкой камергера королей и королев.

Берт оторвался от цейса и уставился на меня.

– Вы не знаете, почему баронесса живёт очень скромно. Когда началась война, её отец посчитал своим долгом отдать состояние на нужды армии. Затем пришли немцы и заняли Лунерслоот. Наш замок был полон солдат и лошадей, там была комендатура и блокпост, прикрывавший амстердамскую дорогу. Бошы всё разграбили, оставив лишь чёрные стены. А когда они ушли, то барон, а затем и баронесса отказались от репараций, проживая лишь на пенсию, назначенную правительством. Потому-то крыша Лунерслоота не покрыта пирожными. Ведь живи мы на баронском довольствии, я доставил бы вам на «Роллс-Ройсе» целого жареного быка, а не маленькую корзинку.

– Милая, благородная баронесса, – не удержался я от восклицания.

– Вы можете оценить. Остальные говорят, что моя старая хозяйка выжила из ума, называют её дурой и «ку-ку», – Берт выразительно покрутил палец у виска.

– А что было в Недерхорсте? – я махнул в сторону соседнего замка, хорошо видного с ротонды.

– Вы были в большом замке Наенроде выше по течению Фехта? Его экспроприировал рейхсмаршал Геринг для своей резиденции, а в Недерхорсте была его охрана из частей люфтваффе. Бошы всё здесь присвоили и вели себя надменно, словно хозяева. Потому я их…

Берт не договорил, потому что снизу послышись крики и визг, а затем раздался грохот падающих полок. Я скатился с зал сельпо. Полки с молоком и карнемелком были разрушены, и на полу растекалась большая белая лужа. Ян, обсыпанный мукой, и госпожа де Вильт скакали кругами, громко крича и визжа, сталкиваясь друг с другом.

– Боже мой, Ян! Мифрау де Вильт! Что стряслось? – бросился я к ним.

– И-и-и-и… Я-я-я-я-я… Йоху-у-у-у… Айя-я-я-я… – неслось в ответ.

Сельпо стало заполняться народом. Ян, наконец, подбежал ко мне и крепко сгрёб в охапку.

– Рюс! Ты наш счастливый талисман! Мы выиграли в лотерею!

– Что? Как? – дружно вскричали россияне.

– Лотерею бильярдного клуба! – завопила госпожа де Вильт.

– Сколько? Какой выигрыш? – загалдели вокруг.

– Двести пятьдесят тысяч флоринов! – тряс меня за плечи Ян. – Рюс, спасибо тебе! Ведь пределом наших мечтаний было сто тысяч! Данкевел! Живи бесплатно, сколько вздумается!..

Гулко ударил церковный колокол, словно бы радуясь со всеми.

– Дамы и господа, – перекрикивая гул голосов, вскричал Сибран, – прошу вас проследовать в Божий храм, дабы дружно вознести хвалы Господу за его чудесный дар истинно верующей пастве!

– Мне надо переодеться! – закричал Ян, весь обсыпанный мукой.

– Идите так, Ян. Ведь выигрыш не манна небесная. Это Возлюбленный сын Божий преломил с вами свой хлебец за терпение и труд.

Возбуждённая толпа россиян вынесла меня на улицу, где Берт с довольным видом осматривал уточку, а Херард ветошью полировал её кузов.

– Пожалуйста, засвидетельствуйте моё почтение её сиятельству баронессе, – приговаривал бородач.

– А если заглохнет по дороге?

– Ну что вы, что вы, менеер Берт, это невозможно. Лимузин её сиятельства будет бегать как свежий конь. Даю вам слово мастера, – уверял Херард.

Ко мне подбежал Ян. Он успел набросить поверх рабочей робы выходной сюртук.

– Рюс, вы загрузили карнемелк для баронессы?

Перекрестившись, Ян скрылся в церкви.

– Пусть в России всегда светит солнце и длится праздник!

С этими словами Берт, не снимая своих белых перчаток, пожал руки мне и Херарду и бесшумно тронулся с места.

– Берт, самые сердечные поздравления её сиятельству! Ведь теперь я знаю, что её родители пошли под венец в день визита царя Петра!..

Уточка описала по площади круг, бойко перебралась через мост и скрылась из виду.

– Почтенный лимузин скрылся в лёгком облачке пыли, а не в туче гари, – удовлетворённо хмыкнул Херард.

Мы зашли в церковь последними.

(Продолжение следует)