На следующее утро Анна проснулась так, будто и не спала вовсе.
Ночь ничего не уложила. Только перемешала ещё плотнее: отца с серой папкой, мать в кабинете после его гибели, Фёдора у волнореза, рваные страницы журнала, Барышева с улыбкой, Самарина с советами, Кирсанова с его вежливым цинизмом. И поверх всего — Галину Лаврову, которую с каждым новым фактом приходилось вспоминать заново.
Много лет Анне было удобно считать мать просто холодной. Жёсткой. Неспособной ни объяснять, ни просить, ни прощать. Теперь эта версия трещала. За ней проступала другая женщина — та, что десятилетиями жила внутри страха и всё же сумела устроить молчание так, чтобы дочь ничего не поняла.
Анна оделась быстро и спустилась вниз. На кухне Вера Максимовна уже ставила на стол тарелки. Она выглядела хуже, чем вчера вечером: глаза красные, движения слишком осторожные, как у человека, который ночью так и не уснул по-настоящему.
— Миша звонил, — сказала она, не оборачиваясь. — Просил, как встанешь, набрать.
— Уже?
— Сказал, срочно.
Анна набрала Михаила прямо из кухни. Он ответил сразу.
— Нам надо съездить в больницу.
— Зачем?
— Я поговорил с Лесковой.
— С какой ещё Лесковой?
— С Инной Петровной. Кардиолог, вела твою мать последние годы. Она не хочет говорить по телефону, но согласилась встретиться. Только неофициально.
Анна почувствовала, как в груди что-то неприятно сжалось.
— Это по поводу лекарств?
— Да. И, кажется, не только.
В больницу они поехали вдвоём. Старое терапевтическое отделение Заливска находилось в сером корпусе, который когда-то, возможно, строили как образец рационального советского оптимизма: длинные коридоры, высокие окна, линолеум, гулкие лестницы. Теперь здесь пахло хлоркой, кипячёным бельём и той усталой безнадёжностью, которой пропитываются многие районные больницы — не из-за врачей, а из-за бесконечного количества вещей, которые здесь чинят не потому, что хорошо, а потому что больше негде.
Инна Петровна Лескова оказалась невысокой женщиной лет шестидесяти с коротко стриженными седыми волосами и очень внимательными руками. Такими руками врачи листают карты, прикасаются к плечу пациента и включают настольную лампу — словно каждое движение должно быть не зрелищным, а точным.
Они встретились не в кабинете, а в маленькой ординаторской на третьем этаже. Дверь Лескова прикрыла сама.
— Долго говорить не могу, — сказала она, даже не предлагая присесть. — И официально этого разговора не было.
— Я понимаю, — ответила Анна.
— Не уверена. Но ладно. Твою мать я вела последние три года. Сердце у неё действительно было плохое. Давление прыгало, аритмия, ишемия, плюс она почти не жаловалась, а значит, половину симптомов носила на ногах. Умереть она могла. В её возрасте и с таким упрямством — вполне.
Анна почувствовала, как напряжение чуть ослабевает. И тут же вернулось.
— Но?
Лескова посмотрела на Михаила, потом снова на Анну.
— Но в карте есть одно неприятное несоответствие.
— Какое?
— За два дня до смерти ей выписали скорректированную дозировку препарата. Старую схему нужно было отменить. В карте это есть. А вот дома, насколько мне сказали, нашли старую упаковку с чужой наклейкой поверх.
— Кто сказал?
— Фельдшер со "скорой". Он не писал этого в основном протоколе. Просто показал мне потом фото, потому что знал: я наблюдала Галину Сергеевну. Ему это не понравилось.
— Наклейка чья?
— Частной аптеки при пансионате для пожилых на Советской.
— Кто там работает?
Лескова поджала губы.
— Формально — разные люди. По факту документами и получением препаратов часто занимается Лидия Таранова.
Имя легло между ними, как ржавый гвоздь.
— Таранова? — переспросила Анна. — Та самая?
— Я не знаю, какая именно "та самая" у вас в голове, но Лидия Семёновна раньше сидела на регистратуре, потом при частном пансионате, потом опять вертелась при бумагах. Очень полезная женщина для тех, кто любит, чтобы в карточках и списках было то, что нужно.
— Вы думаете, мать отравили?
— Не надо громких слов. Я думаю, что ей могли вернуть неправильную схему или подложить старую упаковку. Для здорового человека это не убийство, для её сердца — толчок в очень нужную сторону.
Михаил сдвинулся с места.
— Кто мог забрать её рецепт?
— По журналу — лично Галина Сергеевна не приходила. За препарат расписывались по доверенности.
— Кто?
Лескова взяла с полки копию документа и показала пальцем строчку.
Подпись была размашистой, уверенной и Анне ничего не говорила.
— Это не её почерк, — сказала она.
— И не ваш, — добавила Лескова. — Но самое неприятное не это. Самое неприятное, что перепроверять никто не будет. Кардиология, возраст, сердце, стресс. Очень удобная смерть.
Анна долго смотрела в листок, хотя понять по подписи ничего не могла. Удобная смерть. Опять.
— Почему вы говорите это мне?
Лескова пожала плечами.
— Потому что твоя мать была трудная, но не заслужила, чтобы её уложили в красивую статистику. И потому что я слишком давно работаю врачом, чтобы не отличать болезнь от своевременного подталкивания.
Они вышли из больницы молча. На крыльце было сыро, асфальт блестел, в лужах дрожали серые облака.
— Значит, Таранова, — сказала Анна.
— Пока значит только то, что она рядом с бумажным следом, — ответил Михаил. — Но да. След мерзкий.
— И мать не просто умерла. Ей, возможно, помогли.
— Похоже на то.
Анна стояла под козырьком и чувствовала, как привычное чувство сиротства меняется на что-то куда более трудное. Когда человек умирает от болезни, даже внезапно, можно мучительно смиряться. Когда его подталкивают, вся скорбь перестраивается в долг.
На обратном пути они заехали в аптеку на Советской. Михаил остался снаружи, а Анна вошла внутрь. За прилавком стояла девушка лет двадцати пяти с сонным лицом и ярко-розовым лаком на ногтях. На вопрос о выдаче рецепта Галине Лавровой она сперва растерялась, потом сказала привычное:
— Без заведующей я ничего не могу показать.
— А заведующая?
— Уехала. После обеда будет.
— Кто у вас обычно оформляет доверенности на получение?
— По-разному. У нас Лидия Семёновна ещё помогает иногда, если с бумагами.
— Таранова?
Девушка явно ничего не заподозрила.
— Ну да. А вы её знаете?
Анна улыбнулась так, будто вопрос был самым мирным на свете.
— Немного.
Уже в машине Михаил выругался.
— Она везде.
— Не везде. Только там, где документы и чужая смерть удобно становятся цифрой.
Он мельком посмотрел на неё.
— Ты быстро учишься.
— Я поздно начала.
Они вернулись в гостиницу к обеду. Вера Максимовна была в прачечной, складывала бельё. Увидев Анну, сразу поняла, что новости плохие.
— Что?
Анна не стала тянуть.
— Врач считает, что матери могли подложить неправильное лекарство. След ведёт к Тарановой.
Бельё выпало у Веры Максимовны из рук.
— Господи.
— Таранова к нам приходила в последние недели?
Та помедлила.
— Приходила.
— Зачем?
— Как будто давление посмотреть. У неё же всё время кто-нибудь то давление смотрит, то рецепт передаст, то анализы объяснит. Галина Сергеевна сама врачам не очень доверяла, но Таранову знала давно.
— Настолько давно, что пустила бы в дом с лекарствами?
Вера Максимовна опустила глаза.
— Да.
Анна медленно сжала ладони.
— Вы понимаете, что это значит?
— Понимаю.
— Тогда рассказывайте всё. Не кусками. Не по чайной ложке. Всё, что знаете про Таранову, про людей после смерти отца, про тех, кому вы что-то передавали.
Михаил молча отошёл к двери, оставив их наедине. Это было правильно. Некоторые признания мужчины рядом не облегчают, а усложняют.
Вера Максимовна села на табурет. Руки у неё дрожали так заметно, что Анна сама налила ей воды.
— Моего сына в девяносто девятом чуть не посадили, — сказала она наконец. — Драка, нож, компания дурная. Тогда ко мне и подошли. Сказали: "Хотите, чтобы всё ушло по-легкому? Тогда иногда будете говорить, кто у вас в гостинице интересуется определёнными вещами". Не каждый раз. Не прямо. Просто — "приехал такой-то", "искал такую-то", "спрашивал про пансионат". Я думала, это на месяц. Потом на два. Потом поняла, что из этого не выходят.
Анна слушала, не перебивая.
— И вы сообщали Самарину?
— Не ему лично. Людям от него. Иногда через шофёра, иногда через женщину из администрации, один раз через Таранову. Тогда казалось: ну что такого, сказала фамилию — и всё. А потом тот человек уезжал, или с ним случалось что-то, и я уже не могла не понимать.
— С Майей тоже?
Вера Максимовна закрыла лицо руками.
— Нет. С Майей — нет. Тогда я ещё не была в этом. Тогда всё началось по-другому. Но потом… потом были другие.
— Какие?
— Тамара Каюрова. Мужчина из Архангельска. Молодой адвокат, не помню фамилию. И ещё двое. Я не знаю, всех ли после этого убили или просто напугали, но когда в гостиницу кто-то приезжал "по берегу", мне потом было страшно смотреть ему в глаза.
Анна отвернулась. Ей нужно было несколько секунд, чтобы не сказать лишнего. Осуждение рвалось само — и было бы справедливым. Но справедливость не всегда полезна, если тебе нужен человек живым и говорящим.
— Почему вы не ушли? — спросила она вместо этого.
Вера Максимовна горько усмехнулась.
— Куда? Я тогда была женщина с сыном, с матерью после инсульта, с работой в гостинице, где половина города знала меня по имени. У нас тут не уходят, как в кино. У нас либо привыкают, либо ломаются.
— А мать?
— Твоя мать не привыкла. Она просто научилась жить так, чтобы снаружи все думали, будто привыкла.
Анна села напротив.
— Что отец видел в ту ночь?
— Этого я не знаю. Но он вернулся тогда поздно. Не спать не лёг — сразу в кабинет пошёл. Рукав у него был мокрый и грязный, а на запястье, кажется, синяк или ссадина. Галина Сергеевна спрашивала, что случилось, а он говорил только: "До утра дотянуть бы". Я слышала это через дверь.
— Вы раньше мне этого не говорили.
— Потому что хотела забыть каждую минуту той ночи.
— А потом?
— Потом утром его не было. И папка тоже исчезла.
Анна почувствовала, как в голове тяжело, медленно встаёт следующая мысль.
— Значит, кто-то взял папку уже после его гибели. Или у него, или в доме.
— Да.
— И мать знала это.
— Да.
— И Таранова всё это время была рядом.
Вера Максимовна кивнула так, будто каждое "да" отнимало у неё воздух.
К вечеру Михаил вернулся из редакции с пачкой распечаток, старой флешкой и лицом человека, который за день выкурил слишком много и ни разу не нашёл ничего по-настоящему хорошего.
— Есть новости, — сказал он с порога.
— Плохие?
— Нужные.
Они снова сели в кабинете матери. Михаил вытащил из папки список погибших и пострадавших при пожаре в "Ласточках".
— Смотри. Официально трое погибших. Один без вести пропавший. Но потом в деле начинают появляться родственники и доверенности. И вот тут фамилия Каюровых. А Тамара Каюрова — у тебя в журнале.
Анна наклонилась ближе.
— То есть её сестра была в "Ласточках"?
— Вероятно. Или среди погибших, или среди тех, кто числился там в списках. Ещё интереснее другое: часть справок по погибшим заверяла… угадай кто.
— Таранова.
— Именно.
Он разложил ещё один лист.
— И вот это тебе точно не понравится. По одной старой ведомости выходит, что после пожара бумаги по медосмотрам, выдаче свидетельств и идентификации тел проходили через один временный регистрационный пункт при больнице. А заведовала им… — он постучал пальцем по фамилии, — Лидия Семёновна Таранова.
Анна закрыла глаза на секунду.
Пожар. Справки. Подмена дозы. Люди из журнала. Таранова стояла между смертью и её бумажным объяснением всё это время.
— Значит, — сказала она тихо, — если мы хотим понять старую схему, нам всё равно придётся копать через "Ласточки". И через тех, кого там записали как мёртвых.
— Да.
— И через Таранову.
— Да.
Михаил посмотрел на неё внимательно.
— Ты понимаешь, что после этого всё станет хуже?
Анна взяла список погибших, пробежала глазами фамилии и почувствовала не страх, а то упрямое, почти злое спокойствие, которое приходит, когда человек наконец видит следующую точку маршрута.
— Уже стало, — сказала она.
За окном стемнело. В море тяжело перекатывалась ночь. А в кабинете Галины Лавровой, среди бумаги, старой лампы и следов чужого молчания, у Анны наконец сложилось слово, без которого всё до сих пор расползалось:
Это не несчастный случай.
Ни с отцом. Ни с Фёдором. И, скорее всего, ни с матерью.