Цецен Балакаев
ТРИ ВОЗРАСТА ОКИНИ-САН
Драма в трёх актах по роману Валентина Пикуля к 100-летию писателя
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Владимир Коковцев – мичман, затем лейтенант Российского императорского флота. Романтик, человек долга, проходящий путь от юношеской влюблённости до трагической зрелости.
Окини-сан (Тиё) – японская девушка из Нагасаки, «временная жена» (мусамэ). Красива, мудра не по годам, соединяет в себе восточную покорность и гордость.
Степан Петрович – боцман с клипера «Наездник». Человек-легенда, «дядька» для молодых офицеров и матросов. Носитель народной мудрости и флотских традиций.
Пётр Иванович Чайковский – старший офицер клипера. Педант, человек чести, отец-командир для экипажа. (Не путать с композитором).
Лёня Эйлер – мичман, друг Коковцева. Острослов, потомок знаменитого рода, циник с добрым сердцем.
Акулина Фёдоровна – пожилая матроска, содержательница кают-компании. Материнское начало в мужском мире.
Икэда – владелец дома свиданий в Нагасаки. Делец, но не лишённый человечности.
Ёсано Акико – поэтесса (эпизодическая роль, её стихи звучат за сценой).
Офицеры, матросы, слуги в кимоно, музыканты.
Историческая драма с элементами мелодрамы и восточной эстетики в поэтическом ключе
Продолжительность: 120–135 минут
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
«ДАЛЁКИЕ ОГНИ ИНОСЫ»
Музыкальная увертюра. Слышен шум прибоя, крики чаек, затем – русская походная песня, переплетающаяся с японской пятиступенной мелодией.
СЦЕНА 1
Клипер «Наездник». Палуба. Ночь. Звёзды южного полушария.
Вахту несёт мичман Коковцев. Входит Эйлер с двумя кружками.
ЭЙЛЕР. Не спится, Володя? Брось, сменись с вахты. Звёзды от тебя никуда не убегут, они здесь висят годами, как люстры в Адмиралтействе.
КОКОВЦЕВ. Смотри, Лёня. Это же Южный Крест... А мы плывём туда, где никто из нас не был. Японские острова. Страна, где солнце встаёт.
ЭЙЛЕР. Солнце везде встаёт, даже в Кронштадте. Но там оно встаёт над щами да над квасом, а здесь, говорят, над гейшами и сакэ. Старпом Чайковский нам уже целую лекцию прочитал о вреде тамошних соблазнов.
КОКОВЦЕВ. А что ты знаешь про этих... мусамэ?
ЭЙЛЕР. (Смеётся) Ага, вот оно что! Тебя, я вижу, звёзды не волнуют, а волнуют земные радости. Слушай, Коковцев, ты же романтик. Ты там, гляди, влюбись по-настоящему. А через полгода уйдём в море – и всё, пиши пропало. Сердце разобьёшь.
КОКОВЦЕВ. Лучше разбить сердце, чем вовсе его не иметь.
ЭЙЛЕР. Это ты у Чайковского списал? Он тоже всё про долг да про честь. А я тебе скажу: наша жизнь – мгновение между двумя штормами. Лови момент, но не привязывайся. Японки – они как бумажные фонарики: красиво горят, но быстро сгорают.
Входит Чайковский. Офицеры вытягиваются.
ЧАЙКОВСКИЙ. Вольно, господа. Любуетесь небом? Правильно. Астрономия – наука благородная. Но запомните: под какими бы звёздами мы ни плыли, над нами – Андреевский флаг. И там, в Нагасаки, вы – лицо России. Чтобы никаких историй с местным населением. Особенно вы, Коковцев. У вас глаза слишком честные. Такие глаза в этих водах быстро... оплакивают.
КОКОВЦЕВ. Я понял, Пётр Иванович.
ЧАЙКОВСКИЙ. Ничего ты не понял. (Уходит.)
ЭЙЛЕР. Ну вот, теперь ты предупреждён. Значит, точно влюбишься. Закон подлости.
Занавес.
СЦЕНА 2
Нагасаки. Дом свиданий «Хризантема». Веранда, выходящая в сад. Цветёт сакура. Звучит кото.
Хозяин Икэда раскланивается с Коковцевым и Эйлером.
ИКЭДА. Добро пожаловать, господа русские офицеры. Русские моряки — наши лучшие гости. Платите хорошо, дерётесь редко, пьёте много, но весело. Прошу, садитесь. Чай, сакэ? Девочки сейчас будут.
Входят девушки в кимоно. Среди них – Окини-сан. Она не самая яркая, но самая спокойная. В руках держит веер.
ЭЙЛЕР. Ну, выбирай, Коковцев. Эта – огонь, эта – вода, а эта... Смотри, какая серьёзная. Словно невеста на выданье, а не... того.
КОКОВЦЕВ. (Смотрит на Окини) Я хочу с ней говорить. Ты понимаешь по-русски?
ОКИНИ-САН. Понимаю немного. Ваши моряки учили. Я Окини-сан. Значит «открытое море».
КОКОВЦЕВ. Открытое море... А меня Владимир. Можно просто Володя.
ОКИНИ-САН. Вородия. Трудно сказать. Лучше Володя-сан.
ЭЙЛЕР. (Тихо) Ну всё, Коковцев, ты попал. Она даже имя твоё переделала под себя. Это начало конца.
Икэда подходит с контрактом.
ИКЭДА. Господин хочет взять мусамэ на время? Очень выгодно. Плата – рисом, деньгами, тканью. Девочка будет ваша. Готовить, стирать, ждать, греть постель. Уйдёте в море – контракт закончен. Никаких обязательств. Очень удобно.
КОКОВЦЕВ. Это... как вещь? Как аренда лодки?
ИКЭДА. Не лодки. Лодка – дерево. А это – женщина. Женщина лучше лодки. Лодка тонет – женщина плывёт. Шучу. Это обычай. Вам не нравится?
КОКОВЦЕВ. Мне не нравится слово «контракт».
ОКИНИ-САН. (Тихо) Володя-сан. Контракт – бумага. Бумага намокнет – буквы уйдут. Главное – что здесь. (Кладёт руку себе на сердце.)
Долгая пауза. Слышна музыка.
ЭЙЛЕР. (Поднимаясь) Ладно, я пойду выберу себе пожарче. А ты... эх, Володя. Гляди, не обожгись.
Эйлер уходит. Коковцев и Окини остаются вдвоём.
КОКОВЦЕВ. Я не хочу тебя покупать.
ОКИНИ-САН. А ты меня не покупай. Я сама... выбираю. Сегодня – тебя.
Она кланяется ему низко, по-японски. Он, по русскому обычаю, протягивает руку. Она смотрит на его руку, не понимая жеста, затем осторожно касается её.
Занавес.
СЦЕНА 3
Комната Окини-сан. Просто, чисто, на стене – свиток с иероглифом «Любовь».
Прошло два месяца. Коковцев в японском юката, сидит на циновке. Окини заваривает чай. Движения её ритуально точны, красивы.
КОКОВЦЕВ. Ты каждое утро делаешь это так... торжественно. Как будто служишь богу.
ОКИНИ-САН. Чай – это бог. Маленький, но бог. В Японии богов много. В каждом камне, в каждой реке, в каждой чашке. У вас в России бог один. Вам трудно.
КОКОВЦЕВ. Трудно. Я не понимаю твоей страны. Ваши женщины красят лица в белый цвет, а зубы – в чёрный. Ваши мужчины носят мечи, но улыбаются как дети. Ваши поэты пишут про луну, но во сне видят смерть.
ОКИНИ-САН. А вы, русские, – странные. Вы воюете, как самураи, а плачете, как дети. Вы сильные, но ласковые. Вы говорите «душа», и это слово у вас такое... большое. У нас нет такого слова. У нас есть «кокоро» – сердце, ум, чувство – всё вместе.
Пауза. Коковцев берёт её за руку.
КОКОВЦЕВ. Окини... Тиё... Скоро мы уходим. Эскадра идёт во Владивосток. Может быть, надолго. Может быть, навсегда. Я не могу... Я не знаю, что мне делать.
ОКИНИ-САН. Делать? Уходить. Ты воин. Ты должен идти туда, где твой долг. А я... я буду ждать. Или не ждать. Как судьба скажет.
КОКОВЦЕВ. Но я не хочу терять тебя!
ОКИНИ-САН. Потерять можно только то, что держишь. Если любишь – отпусти. Как бумажного змея. Если суждено – вернётся.
Входит Акулина Фёдоровна с узелком.
АКУЛИНА. Володенька, голубчик, там старпом кличет. Эскадра через три дня снимается. А я тебе вот пирожков спекла, по-нашему, с капустой. И тебе, девонька, угощайся. (Окини) Ты, я смотрю, хорошая. Жалко тебя. Пропадёшь тут без нашего Володьки.
ОКИНИ-САН. Спасибо, матушка. Я не пропаду. Я сильная.
АКУЛИНА. Сильная-то сильная, да сердце-то не камень. Ох, девоньки, девоньки, доля наша бабья...
Акулина уходит.
КОКОВЦЕВ. Я напишу тебе. Я пришлю денег.
ОКИНИ-САН. Не надо денег. Ты пришли письмо. Одно. Самое главное. А если не пришлёшь – значит, так надо.
КОКОВЦЕВ. Я пришлю. Клянусь честью.
ОКИНИ-САН. Честью? Это по-русски? У нас самурай тоже клянётся честью. А потом делает харакири, если слово нарушит. Ты не делай харакири. Ты живи.
Она подходит к стене, снимает свиток с иероглифом, отдаёт ему.
Возьми. Это «Любовь». Чтобы помнил.
Коковцев обнимает её. Она не плачет, но замирает в его руках.
Занавес.
АКТ ВТОРОЙ
«ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ – ПОЛЫНЬ»
СЦЕНА 4
Владивосток. Два года спустя. Квартира Коковцева, уже лейтенанта. Бедно, холостяцки. На стене – свиток с иероглифом.
Коковцев пьёт чай, смотрит на море в окно. Входит Эйлер, сбросив мокрую шинель.
ЭЙЛЕР. Ну и погодка! Хуже, чем в Финском заливе. Володя, ты опять тут сидишь, как сыч? Пойдём в собрание. Там новый румянцевский коньяк привезли.
КОКОВЦЕВ. Не хочется.
ЭЙЛЕР. Не хочется ему. Слушай, сколько можно? Два года прошло. Забудь ты свою японку. Мало ли тут баб? Вон, купеческие дочки сохнут по офицерам. А эта... она уже давно другого нашла. У них это быстро.
КОКОВЦЕВ. Не говори так. Ты не знаешь.
ЭЙЛЕР. А что я не знаю? Знаю я этих мусамэ. Икэда мне сам рассказывал. Контракт – и никаких чувств. Ты для неё – рисовые поля и шёлк на кимоно. Всё.
КОКОВЦЕВ. Она не такая. (Встаёт, подходит к свитку.) Она мне это оставила. «Любовь». По-японски. Иероглиф сложный, красивы. Я даже выучил, как пишется. Сердце внутри крыши. Как будто сердце под защитой.
ЭЙЛЕР. Ах, поэзия! Володя, мы на войне, мы на краю света, мы флот, мы Россия, а ты – как институтка!
Входит Чайковский.
ЧАЙКОВСКИЙ. Господа, прошу прощения. Коковцев, к вам письмо. С оказией, из Нагасаки. От боцмана Степана Петровича. Странно. Он там при клипере остался.
Коковцев быстро вскрывает письмо, читает. Лицо меняется.
КОКОВЦЕВ. (Тихо) Боже мой... Боже мой...
ЭЙЛЕР. Что там? Что случилось?
КОКОВЦЕВ. (Читает вслух) «...Окини-сан ждала тебя полтора года. Никого не брала. Икэда её бил, заставлял работать, а она ждала. Потом заболела. Чахотка, говорят, от тоски. Я её навещал, носил лекарства. Неделю назад... похоронили. Перед смертью просила передать тебе, что контракт – бумага, а она... она...» (Не может читать дальше.)
Молчание.
ЧАЙКОВСКИЙ. (После паузы) Коковцев... примите мои соболезнования. Я... я был не прав тогда. Насчёт глаз. Они у вас действительно честные. И теперь они будут... другие.
ЭЙЛЕР. Володя... брат... прости меня. Я дурак. Я ничего не понимал.
Коковцев садится, сжимает свиток.
КОКОВЦЕВ. Я ведь даже не знаю, где её могила. В какой чужой земле она лежит. И что я теперь делать буду с этой любовью? Куда её деть?
ЧАЙКОВСКИЙ. Носить в себе. Как якорь. Такая любовь, Коковцев, либо топит человека, либо держит его на плаву всю жизнь. Выбирайте.
Занавес.
СЦЕНА 5
Нагасаки. Могила Окини-сан. Японское кладбище, туман, бамбук. Звучит кото.
Приезжает Коковцев. Он в штатском, постаревший. Идёт между могилами. Навстречу – Степан Петрович.
СТЕПАН ПЕТРОВИЧ. Ну, здравствуй, Владимир Николаич. Дождался я тебя. А она... не дождалась.
КОКОВЦЕВ. Где она, Степан Петрович?
СТЕПАН ПЕТРОВИЧ. Пойдём, покажу. Я тут камень поставил, простой. Денег-то у меня много ли? Но по-человечески. И иероглиф велел вырезать. «Тиё» — значит вечность. Или вечер. Я в ихних письменах не силён.
Они подходят к могиле. Простой камень, цветы.
КОКОВЦЕВ. Тиё... Прости меня. Прости, что не вернулся. Что война... что долг... что жизнь.
СТЕПАН ПЕТРОВИЧ. Она не винила. Она, перед смертью, всё повторяла: «Володя-сан – воин. Воин должен воевать. А я – вода. Вода уходит в землю, но потом становится облаком. И воин видит облако и вспоминает». Вот такие слова. Мудрая была девка. Не по годам мудрая.
КОКОВЦЕВ. Она говорила, у них нет слова «душа». Есть «кокоро» – сердце и ум вместе. У неё было большое кокоро.
СТЕПАН ПЕТРОВИЧ. Это точно. Я, брат, сорок лет по морям, видал всяких. А такой... не видал. Эх, жизнь наша морская! То шторм, то штиль, а в сердце – вечная качка.
Степан Петрович отходит, давая Коковцеву побыть одному.
КОКОВЦЕВ. (Один, перед могилой.) Я принёс тебе... не рис, не шёлк. Я принёс тебе письмо. То самое, главное. Которое ты просила. Я написал его, когда мы шли во Владивосток. Но не отправил. Думал – приеду, сам прочту. А теперь... (Достаёт конверт, читает.) «Тиё, я люблю тебя. Я не знал, что так можно любить. Ты сказала: отпусти – вернётся. Я отпустил. И я вернулся. Но тебя нет...» (Сжигает письмо на могильном камне.) Возьми. Это дымом. Дым везде долетит.
Из тумана появляется фигура поэтессы Ёсано Акико. Она говорит тихо, словно ветер:
АКИКО. (тихо, словно ветер)
«Вдвоём или своим путём,
И как зовут, и что потом,
Мы не спросили ни о чём,
И не клянемся, что до гроба…
Мы любим.
Просто любим оба».
Фигура исчезает.
Занавес.
АКТ ТРЕТИЙ
«И ВОЗВРАЩАЕТСЯ ВЕТЕР...»
СЦЕНА 6
Россия. Много лет спустя. 1904 год. Порт-Артур. Канун Русско-японской войны.
Кабинет капитана 1-го ранга Коковцева. На стене – морские карты, икона и... старый японский свиток.
Входит адъютант.
АДЪЮТАНТ. Ваше высокоблагородие, там к вам... японка пришла. Говорит, по важному делу. Из Нагасаки.
КОКОВЦЕВ. (Вздрагивает) Из Нагасаки? Зови.
Входит молодая японка, поразительно похожая на Окини. В руках – узелок.
ДЕВУШКА. Володя-сан... Вы меня не знаете. Я – Юки. Дочь вашей Окини-сан. Приёмная дочь.
КОКОВЦЕВ. Дочь?! Но... как? Она не говорила...
ЮКИ. Она не знала. Она взяла меня из приюта за год до смерти. Я была сиротой после цунами. Она меня растила как родную. А перед смертью сказала: «Если русский офицер Володя-сан когда-нибудь вернётся, скажи ему...» И не договорила. Просила передать это.
Юки разворачивает узелок. Там – детское кимоно, вышитое якорями.
Она шила для вашего ребёнка. Думала, что будет у вас ребёнок. Но не было. Тогда она шила для чужого. Для того, кому нужна любовь.
КОКОВЦЕВ. (Берёт кимоно, рассматривает) Господи... Якоря. Она помнила. Она всё помнила.
ЮКИ. Я приехала предупредить. Будет война. Страшная война. Наши и ваши будут убивать друг друга. Я не хочу, чтобы вы умирали. Вы – последнее, что осталось от неё в этом мире.
КОКОВЦЕВ. Война... Да, будет война. И я должен быть там. Это мой долг.
ЮКИ. Долг? Она тоже говорила про долг. Я ненавижу это слово. Оно убивает любовь.
КОКОВЦЕВ. Нет, Юки-сан. Оно делает любовь вечной. Понимаешь? Если бы я тогда остался, бросил флот, бросил Россию – я бы стал другим. И она бы меня разлюбила. Она любила во мне воина. Того, кто уходит в море.
Входит Эйлер. Он в годах, седой.
ЭЙЛЕР. Владимир, там эскадра выходит. Через час. Ты готов? (Видит Юки.) Боже мой... Окини...
КОКОВЦЕВ. Нет, Лёня. Это Юки. Её дочь.
ЭЙЛЕР. Дочь? Чудеса... Как ты похожа. Володя, время не ждёт.
КОКОВЦЕВ. Иду. (Юки) Ты останешься здесь? Война... тебе нельзя в Нагасаки.
ЮКИ. Я останусь. Буду ждать вас. Как она ждала.
КОКОВЦЕВ. Не надо ждать. Ждать – это слишком тяжело. Живи.
ЮКИ. Я буду ждать. Это моё право. И моя любовь.
Она кланяется. Коковцев надевает фуражку, берёт свиток со стены.
ЭЙЛЕР. Ты куда это?
КОКОВЦЕВ. С собой возьму. На корабль. Пусть будет. «Сердце под крышей».
Уходят.
СЦЕНА 7
Борт броненосца. Ночь. Море. Вдалеке – огни японской эскадры.
Коковцев стоит на мостике. В руках – свиток.
КОКОВЦЕВ. (Тихо, в темноту.) Тиё... Мы вышли в море. Твоё море. «Открытое море». Через несколько часов начнётся бой. Может быть, последний. Я не боюсь смерти. Я боюсь одного – что не успею тебе сказать... А что сказать? Ты всё знаешь. Ты всегда всё знала.
Музыка – та же мелодия, что в начале. Слышен голос Окини-сан (как эхо из первого акта):
ГОЛОС ОКИНИ. Володя-сан. Ты воин. Ты должен идти туда, где твой долг. А если любишь – отпусти. Как бумажного змея. Если суждено – вернётся.
Вдалеке начинается канонада, но она звучит приглушённо, как сквозь воду.
КОКОВЦЕВ. Я вернулся, Тиё. Видишь? Я вернулся.
Он разворачивает свиток, смотрит на иероглиф.
Свет медленно гаснет. Слышен только шум прибоя и далёкие, затихающие раскаты.
Занавес.
ЭПИЛОГ
Проекция на заднике: Японское море, волны. Плывёт бумажный кораблик. На нём – иероглиф «Любовь».
Звучит стихотворение Ёсано Акико (голос за сценой):
«Вдвоём или своим путём,
И как зовут, и что потом,
Мы не спросили ни о чём,
И не клянемся, что до гроба…
Мы любим.
Просто любим оба».
КОНЕЦ.
© 2024-2025 Первая (короткая) редакция в поэтическом ключе
Закончена 13 июля 2025 года
Санкт-Петербург
---
МУЗЫКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ
1. Акт 1 – Звуки моря, русские походные песни (обработанные), японская классическая музыка (кото, сякухати).
2. Акт 2 – Мрачные марши, вой ветра, японский траурный напев.
3. Акт 3 – Симфоническое переплетение русской и японской тем, переходящее в тишину и шум прибоя.
---
АВТОРСКАЯ РЕМАРКА
Пьеса построена на контрасте двух культур, двух мировоззрений, но общей человеческой судьбы. Центральная тема – любовь, которая сильнее войны, сильнее смерти, сильнее времени. Пикуль писал о том, что «Три возраста Окини-сан» – это не просто история любви, а история России на Дальнем Востоке, увиденная через судьбы людей. В этой небольшой пьесе сделана попытка сохранить этот взгляд.