— Я плачу за всё в этом доме, Марин. За всё.
Игорь стоял посреди кухни, уперев руки в бока. Он сутулился — привычка, которая появилась у него в последние годы, словно невидимый груз давил на плечи. На плите тихо булькал бульон для супа, стекло на окне запотело от влажности. За окном гудел вечерний город, мигали красные фары машин, стоящих в пробке. Пахло вареным мясом и лавровым листом.
Я сидела за столом, механически протирая и без того чистую клеенку влажной губкой. Вчерашняя ссора из-за зимних сапог плавно перетекла в сегодняшний вечер.
— Пятнадцать тысяч за обувь, Марин. Ты же понимаешь, что это сейчас не по карману? — Он прошелся вдоль гарнитура, открыл холодильник, посмотрел внутрь пустым взглядом и закрыл. — Я тяну ипотеку. Я заправляю машину. Я плачу за всё. А ты просто спускаешь деньги на прихоти.
Губка в моей руке остановилась. Мыльная пена медленно оседала на желтом узоре клеенки. Одиннадцать лет. Одиннадцать лет я слышала эту фразу в разных вариациях. Сначала — с гордостью, потом — с упреком, а теперь — как железобетонный аргумент моей никчемности.
Когда мы поженились одиннадцать лет назад, он действительно зарабатывал больше. Я тогда ушла в декрет, который так ничем и не закончился, а потом вышла на работу администратором в клинику. Зарплата была скромная, но стабильная. Игорь всегда говорил: «Мои деньги — это бюджет, твои — тебе на колготки». И я верила. Верила, когда он сменил работу пять лет назад и стал приносить домой только фиксированную часть. Верила, когда продукты незаметно перекочевали на мою карту.
Я встала. Губка шлепнулась в раковину.
— Ты куда? — Игорь раздраженно дернул плечом. — Я с тобой разговариваю. Мы же семья, мы должны обсуждать такие вещи. А ты опять отмалчиваешься.
Я не ответила. Вышла в коридор, половица под ногой привычно скрипнула. В спальне было темно. Я подошла к шкафу, открыла нижний ящик. Там, под стопкой постельного белья, лежала обычная обувная коробка. Картон немного помялся с краев. Три месяца назад, когда он в первый раз устроил скандал из-за «слишком дорогого» сыра, я просто начала складывать туда всё. Чеки из супермаркетов. Оплаты за детский сад, кружки, репетиторов. Чеки из аптек.
Коробка была легкой, но руки предательски дрожали. Я прижала ее к груди и пошла обратно на кухню.
Игорь сидел за столом и листал ленту в телефоне. Увидев меня с коробкой, он поднял брови. Плечи снова поползли вперед, выдавая его напряжение.
Я поставила коробку на стол. Сняла крышку.
— Что это? — Он отложил телефон. В голосе появилось подозрение.
Я молча достала первую пачку чеков, перетянутую канцелярской резинкой. За ноябрь. Положила перед ним. Потом вторую — за декабрь. Потом третью. Бумажки шуршали, несколько скользких магазинных чеков выбились из пачек и разлетелись по влажной клеенке. Запахло типографской краской и старым картоном.
— Марин, что за цирк? Убери мусор со стола, мы едим здесь.
— Это не мусор, — мой голос прозвучал на удивление ровно. Никакой дрожи. Никаких слез. Просто констатация факта. — Это то, за что ты платишь.
Я пододвинула к нему пачку за прошлый месяц.
— Давай посмотрим. Вот чек из супермаркета на углу. Каждые три дня — пакет продуктов. Три тысячи, две восемьсот, четыре сто. В месяц набегает почти сорок. Кто за это платит, Игорь?
Он поджал губы. Отвел взгляд к окну.
— Я даю тебе наличные.
— Ты дал мне пять тысяч в начале месяца на бензин. Всё.
Достала распечатки из онлайн-банка. Положила их поверх чеков.
— Квартплата. Электричество. Интернет. Вода. Это еще пятнадцать. Моя карта привязана к автоплатежу.
— Я плачу ипотеку! — голос Игоря стал громче, он подался вперед, опираясь руками о стол. — Тридцать тысяч каждый месяц, день в день!
— Да. А я плачу шестьдесят пять тысяч за то, чтобы мы ели, мылись, включали свет и одевали ребенка, — я говорила тихо, но каждое слово падало на стол, как тяжелый камень. — Шестьдесят пять тысяч, Игорь. Из моих семидесяти. А сапоги за пятнадцать тысяч я купила с подработки, потому что старые порвались по шву.
Бульон на плите начал выкипать, шипя на горячей конфорке. Я подошла и повернула вентиль конфорки. Шум газа стих, и на кухне повисла тяжелая тишина.
— Ты же понимаешь, что сейчас кризис, — Игорь сбавил тон. Его глаза бегали по чекам, словно ища там ошибку, какой-то подвох. — На работе задержки. У меня премии срезали.
А я смотрела на него и видела, как рушится стена. Стена, которую я сама же помогала ему строить одиннадцать лет. Стена из его значимости и моей благодарности.
— Три месяца, — сказала я, поворачиваясь к нему. Короткая стрижка мешала привычно спрятать лицо за волосами, приходилось смотреть прямо. — Три месяца я собирала каждую бумажку. Потому что думала, что сошла с ума. Что я транжира. Что я не умею вести бюджет.
— Марин, прекрати. Мы же семья. Ну посчитала ты, молодец. Что ты хочешь этим доказать? Что я плохой муж?
Он попытался улыбнуться. Неуверенно, криво. Потянулся через стол, хотел накрыть мою руку своей. Я убрала руку на колени.
— Я хочу доказать, что фраза "Я плачу за всё" больше не работает.
Я смотрела на рассыпанные по столу бумажки. Они лежали между нами — белые, мятые, с выцветающими чернилами. Доказательства моей правоты и его лжи. Я ждала, что он скажет: "Прости, я не замечал". Или: "Давай пересмотрим бюджет".
Но Игорь медленно выпрямился. Собрал чеки в одну неаккуратную кучу и брезгливо сдвинул на край стола.
— Мелочная ты стала, Марин, — сказал он глухо. — С чеками бегаешь. Копейки считаешь. Жить с тобой стало невыносимо.
Он развернулся и вышел с кухни. Хлопнула дверь в спальню.
Я осталась стоять у плиты. Бульон был готов. Нужно было бросать овощи, резать зелень, накрывать на стол. Я посмотрела на кучу чеков на краю стола. Сдвинула их обратно в картонную коробку. Закрыла крышкой. Мелочная. Значит, мелочная.
Я выключила плиту. Сняла фартук и повесила его на крючок у двери. Ужинать сегодня никто не будет. По крайней мере, не за мой счет.