Егор всегда любил тишину утра на реке. Когда ещё не проснулись комары по-настоящему, когда вода пахнет мокрой осокой и чуть-чуть илом, а поплавок стоит неподвижно, как маленькая красная веха на границе между мирами. В такие часы он чувствовал себя почти счастливым. Почти.
В это воскресенье он собрался особенно рано. Жена Нина сказала вчера вечером, что утренняя дойка начинается в пять, поэтому она уйдёт в четыре сорок, как всегда. Егор поцеловал её в висок, пробормотал «удачи» и сразу уснул. Проснулся в половине шестого — тишина в доме стояла такая, что слышно было, как холодильник на кухне вздыхает каждые десять минут. Нина уже ушла. Он привычно отметил это в голове и стал собираться на речку.
Удочки, термос с чаем, старый складной стульчик, пачка «Беломора» — всё как обычно. Проходя мимо двора Степана Михалыча, он машинально глянул на сеновал. Тот стоял, как и тридцать лет назад, чуть накренившийся, с прогнувшейся крышей из ржавого шифера. Только теперь вместо соломы под шифером лежали прессованные тюки — современность добралась и сюда.
Егор уже почти прошёл калитку, когда услышал смех.
Сначала он даже не понял, что это смех. Просто высокий, переливчатый звук, как будто кто-то уронил стеклянные бусы на деревянный пол. Потом второй голос — низкий, довольный, с хрипотцой. И снова смех. Женский. Очень знакомый.
Егор замер. Сердце сделало одно большое тяжёлое движение, потом ещё одно. Он знал этот смех лучше, чем собственный кашель по утрам. Нина смеялась так, когда ей действительно было хорошо. Не вежливо, не для поддержания разговора — а вот так, взахлёб, с придыханием.
Он медленно повернул голову. Сеновал был метрах в тридцати. Дверь внизу приоткрыта, сверху, под самой крышей, маленькое окошко без стекла — оттуда и вылетал звук.
«На дойке, значит», — подумал Егор и почувствовал, как в горле становится сухо, будто проглотил горсть речного песка.
Он не побежал туда сразу. Не закричал. Просто стоял и слушал. Смех стих, потом раздался тихий разговор — слов не разобрать, только интонации. Мужской голос что-то рассказывал, Нина отвечала коротко, с улыбкой в голосе. Потом снова смех — уже тише, интимнее.
Егор развернулся и пошёл к реке. Ноги двигались сами. Удочки бились о колено, термос постукивал по бедру. Он шёл, а в голове крутилась одна и та же фраза: «Ну и дурак же ты, Егорка. Ну и дурак».
На берегу он разложил всё по привычке: воткнул рогачки, насадил червя, забросил. Поплавок лёг ровно, красиво. Егор сел, закурил. Дым был горьким, как всегда по утрам. Он курил и смотрел на воду, но видел только то маленькое окошко под крышей и тень от шифера, падавшую на траву.
Через сорок минут он понял, что не может больше сидеть. Не потому, что ревность жгла (хотя и жгла), а потому, что вдруг стало страшно: а вдруг они сейчас уйдут? Вдруг Нина вернётся домой раньше его и начнёт готовить завтрак, как ни в чём не бывало? И он придёт, поцелует её в висок, скажет «ну как дойка», а она ответит «всё как обычно» — и так будет продолжаться ещё десять, двадцать, тридцать лет?
Он встал. Удочки оставил. Пусть рыба клюёт или не клюёт — уже не важно.
Обратно он шёл медленно. Ноги будто налились свинцом. У калитки Степана Михалыча остановился. Дверь сеновала была уже закрыта. Тишина. Только где-то вдалеке лаяла собака и гудел трактор на дальнем поле.
Егор толкнул калитку. Двор пустой. Куры копошились у крыльца, индюк важно вышагивал по тропинке. Он прошёл к сеновалу, остановился у приставной лестницы. Дерево скрипнуло под рукой — старое, нагретое солнцем.
— Нина, — позвал он тихо. Не криком, не шёпотом — обычным голосом, каким звал её к столу или просил подать соль.
Тишина.
— Нина, я знаю, что ты здесь.
Сверху послышался шорох. Потом быстрые шаги по доскам. Лестница задрожала.
Она спускалась первой. В синем халате для дойки, волосы собраны в хвост, но несколько прядей выбились и прилипли к щекам. Лицо красное — то ли от жары, то ли от стыда. Глаза блестели.
За ней спускался Степан Михалыч. В тельняшке, в трениках, босой. Седые волосы растрёпаны, на шее красные пятна. Он спустился молча, остановился в двух шагах от Егора. Не нагло, но и не виновато — просто стоял и смотрел куда-то в сторону.
— Ты же на дойке, — сказал Егор жене. Голос вышел ровный. Слишком ровный.
Нина открыла рот, закрыла. Потом тихо произнесла:
— Я… попросила Верку подменить. Сказала, что живот болит.
— А живот не болел, — констатировал Егор.
Она покачала головой. Слёзы не текли — просто глаза стали мокрыми, как после дождя.
— Как давно? — спросил он.
— три месяца, — ответила она почти шёпотом.
Три месяца. Егор мысленно перелистнул календарь. Крещение, Масленица, Восьмое марта... Он даже не заметил, когда она стала чаще задерживаться «на ферме». Не заметил, что она перестала ворчать, когда он курил в комнате. Не заметил, что она стала красивее — или это ему только сейчас показалось?
Степан Михалыч кашлянул.
— Егор… это не то, что ты…
— А что это? — Егор повернулся к нему. — Расскажи, что это, Степан Михалыч. Просвети меня, старого дурака.
Степан отвёл взгляд.
— Мы… не хотели так. Просто… жизнь, знаешь. Одинокая..., одинокая молодость… Ну и… сошлись как-то.
— Сошлись, — повторил Егор. Слово было тяжёлым, как мокрый валенок.
Нина шагнула к нему.
— Егор, я не хочу тебя терять. Я… я запуталась. Но я не хочу уходить. Я просто… — она запнулась. — Мне было одиноко. Ты всегда на работе, потом на рыбалке, потом телевизор… А я… я же живая ещё.
Егор смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на Степана.
— Ты ей хоть цветы носил? Или только на сеновал водил?
Степан покраснел ещё сильнее.
— Цветы… носил. Пионы в мае. Она любит пионы.
Егор кивнул, будто это было очень важное сведение.
— Пионы. Хорошо.
Он повернулся и пошёл к выходу со двора. Нина бросилась за ним.
— Егор, подожди! Поговорим!
Он остановился у калитки.
— Поговорим. Дома. Когда придёшь с дойки.
— Я не пойду на дойку…
— Значит, когда освободишься, — сказал он спокойно. — У тебя сегодня выходной, как я понимаю.
Она заплакала. Не громко — тихо, судорожно.
Егор вышел на улицу. Прошёл метров сто, остановился под старой липой. Достал «Беломор», закурил дрожащими пальцами. Докурил до фильтра, бросил окурок в пыль.
Потом развернулся и пошёл обратно — не к сеновалу, а к своему дому.
Дома он сел на крыльцо. Сидел долго. Солнце поднялось высоко, начало припекать. Соседские мальчишки гоняли мяч, где-то играла музыка. Жизнь продолжалась.
Около одиннадцати пришла Нина. Без халата — в лёгком платье в мелкий цветочек. Видно было, что она плакала долго: веки красные, нос припух.
Она остановилась в трёх шагах.
— Можно войти?
— Это твой дом тоже, — ответил Егор.
Она села рядом. Молча. Достала из кармана пачку тонких сигарет — она курила редко, только когда нервы. Закурила. Дрожала рука.
— Я не знаю, что сказать, — наконец произнесла она. — Всё, что я скажу, будет звучать глупо или подло.
— Тогда молчи, — посоветовал Егор.
Они молчали минут двадцать. Потом Нина заговорила снова:
— Я не хочу развода. Не потому, что мне некуда идти. А потому что… потому что я тебя люблю. По-своему. Криво, плохо, но люблю. И мне страшно представить, что ты уйдёшь. Или я уйду. Или мы будем жить, как чужие.
Егор смотрел на дорогу. По ней медленно ехал трактор, тащил за собой огромный рулон сена.
— А Степан? — спросил он.
— Я сказала ему, что всё. Сегодня сказала. Он… он принял. Сказал, что понимал, что это ненадолго.
— Ненадолго, — повторил Егор. — три месяца — это ненадолго?
Нина опустила голову.
— Для меня это была целая жизнь. А теперь… теперь я не знаю, как дальше.
Егор встал. Пошёл в дом. Вернулся с двумя кружками чая. Поставил одну перед ней.
— Пей. Остынет — невкусно.
Она взяла кружку. Пальцы дрожали.
— Ты меня прогонишь? — спросила тихо.
— Не знаю, — честно ответил Егор. — Пока не знаю. Мне нужно время. Много времени.
Она кивнула.
— Я подожду.
— Не торопись обещать, — сказал он. — Иногда ждать хуже, чем уйти.
Они сидели ещё долго. Допили чай. Потом Нина встала.
— Я пойду. В магазин надо. И… я приготовлю ужин. Если ты не против.
— Готовь, — ответил Егор. — Я приду.
Она ушла. Он остался сидеть на крыльце.
К вечеру пошёл дождь. Тёплый, июльский, с запахом травы и пыли. Егор сидел под навесом и смотрел, как капли падают в лужи. Думал о том, что жизнь — штука странная. Двадцать три года вместе. Двое детей, оба уже взрослые, живут в городе. Дом, хозяйство, огород, корова, куры. Всё на месте. А внутри — пустота. И вместо того, чтобы заполнить её разговором, лаской, общими делами — они оба нашли кого-то на стороне.
Он не был святым. Два года назад, когда Нина ездила к сестре в район на две недели, он тоже… не сидел один. Была женщина из соседней деревни, приезжала на выходные к матери. Ничего серьёзного. Просто тепло на несколько ночей. Потом она уехала, и всё закончилось. Нина ничего не узнала. Или сделала вид.
Может, и она делала вид все эти годы?
Дождь кончился. Вышла радуга — яркая, наглая, как будто кто-то нарочно нарисовал её над деревней, чтобы поиздеваться.
Егор встал, вошёл в дом.
Нина вернулась и уже стояла у плиты. Жарила картошку с грибами. Запах был такой домашний, такой привычный, что у Егора защипало в глазах.
— Садись, — сказала она. — Сейчас почти готово.
Он сел. Она поставила сковороду на стол, нарезала хлеб, достала сметану.
Ели молча.
Потом Нина сказала:
— Я не буду больше врать. Никогда. Если захочешь спросить — спрашивай. Если захочешь прогнать — прогони. Но знай, что я… я постараюсь всё исправить. Не сразу. Не за неделю. Но постараюсь.
Егор кивнул.
— Я подумаю.
Ночь они провели в одной постели, но далеко друг от друга. Не касаясь. Просто дышали в темноте. Каждый со своими мыслями.
Утром Егор встал первым. Сварил кофе. Нина вышла, обняла его со спины — осторожно, словно боялась, что он оттолкнёт.
Он не оттолкнул.
— Пойдём сегодня на речку вместе? — спросила она тихо.
— Пойдём, — ответил Егор. — Только удочки я сам понесу.
Она улыбнулась — слабо, но искренне.
И они пошли.
На сеновал больше никто не поднимался. Степан Михалыч стал здороваться через улицу, не подходя близко. Нина действительно больше не задерживалась «на ферме». Егор стал чаще бывать дома по вечерам. Иногда они молчали — но это уже было другое молчание.
А иногда Нина клала голову ему на плечо и говорила:
— Прости меня, дуру.
А он отвечал:
— И ты меня прости. За всё.
И они сидели так, глядя в окно, где за стеклом медленно текла деревенская жизнь — такая же неспешная, такая же тяжелая и такая же обычная, как всегда.