Жена приняла в штыки моё увольнение, хотя раньше мы мечтали на пенсии просто пожить в удовольствие

В тот вторник я зашел в кабинет к Сергею Ивановичу с готовым отчетом. Он даже не взглянул на папку, только отодвинул ее в сторону и посмотрел на меня с прищуром.

– Слушай, Виктор Павлович, – начал он без предисловий, – ты мужик грамотный, но в последнее время от тебя толку никакого. Проект сырой, люди жалуются. Что стряслось-то?

Я смотрел на его холеное лицо и думал: «Ты сам полгода назад разогнал мою бригаду. Дал зеленых пацанов, которых учить надо с азов. Я же ночами сидел, переделывал за ними». Но вслух сказал:

– Прошу оформить расчетные.

Дома меня встретила Ирина. Она как раз на кухне раскладывала продукты.

– Ты чего так рано? – удивилась жена, но, увидев мое лицо, нахмурилась. –Уволился? – Я молча кивнул. – Ну ты даешь, Вить. Пенсия у тебя, конечно, есть, но какая это пенсия? Мы же договаривались еще пару лет вкалывать. У нас кредит за машину, дачу перестраивать надо. О чем ты думал?

Она говорила и говорила, а я смотрел на ее тонкие губы и вдруг понял, что не слышу слов. Я думал о другом: «А я-то, дурак, надеялся. Мечтал, что выйдем на пенсию и заживем. Я же не тачку новую хотел, я реку хотел. Удочки, баньку по субботам, чтобы никуда не бежать». У нас все это было. Дом у реки, небольшой, но крепкий. Только она там последний раз была года три назад.

– Ир, – перебил я ее, – а может, хватит? Машина у нас есть, дача есть. Дети выросли. Может, просто поживем? Как раньше мечтали? Помнишь?

Её взгляд был тяжелый, с привкусом жалости. Я все понял без слов. Ей со мной было скучно. Ей вообще со мной давно было скучно. Просто раньше мы этого не замечали за вечной гонкой.

Через неделю я собрал сумку и уехал на дачу. Ирина только хмыкнула и сказала: «Перебесишься – вернешься».

Первое время я дышал. Честное слово, как рыба, выброшенная на берег, а потом снова упавшая в воду. Я чинил крыльцо, которое лет пять скрипело, перебрал старый мотор от лодки, ходил в лес за грибами. По вечерам сидел с книжкой на веранде или включал приемник. Никто не спрашивал, где деньги, когда отчет и почему ты такой уставший. Свобода пьянила.

К осени я привык. Даже стал думать, что так и надо жить. Что я счастлив. Что мне никто не нужен. Ночи становились длиннее, и все чаще я ловил себя на дурацкой мысли: «А если она права? Если я просто сбежал?». Соседи по даче давно разъехались. Я начал замечать, что разговариваю сам с собой. А потом похолодало, и эта проклятая тоска забралась под кожу окончательно.

В субботу утром я вышел на крыльцо с кружкой чая и замер. На соседнем, вечно пустом участке стоял старенький джип, а из него вылезала женщина. Она открыла заднюю дверь, и оттуда выпрыгнул лохматый пес размером с небольшого теленка.

– Здорово живешь! – крикнула она, заметив меня. – Сосед, что ли? А я Нина. Нина Сергеевна. Вот, сбежала от городской суеты.

Я растерялся.

– Виктор, – буркнул я. – Павлович. А вы… одна, что ли?

Она засмеялась.

– Ну, вообще-то нас двое, – она кивнула на пса, который уже обнюхивал забор. – А ты, я смотрю, тут давно обосновался? Гляди, крыльцо у тебя справное. Сам делал?

Я кивнул.

– Ну, давай знакомиться, сосед, – сказала она. – Я сейчас разгребусь немного, вещи покидаю. А потом чайник поставлю. Если хочешь, приходи.

Я зашел в дом и остановился перед зеркалом. На меня смотрел какой-то дед в телогрейке с небритым лицом.

– Ну и чучело, – сказал я своему отражению. – А ну-ка, брат, давай-ка приводить себя в порядок.

Я побрился, нашел нормальные джинсы, свитер. И вдруг поймал себя на мысли, что внутри что-то зашевелилось. Не то чтобы азарт, нет. Просто понял: живой еще.

Потом я заварил свежий чай, достал с полки Высоцкого – пластинку, которую не слушал лет двадцать, – и поставил на проигрыватель. Голос хрипел из динамиков, иголка шуршала, а я лежал на полу и смотрел в потолок.

А может, эта Нина Сергеевна тоже любит, когда пахнет прелыми листьями и дымом, когда можно молчать вдвоем и не надо ничего из себя строить.

Я встал, поправил свитер, глянул в окно на соседний участок. Пес радостно носился по траве, а женщина разгружала багаж. Надо пойти помочь. Вкус жизни – он, оказывается, никуда не делся.