Цецен Балакаев
«ЦВЕТОК У ТРАНШЕИ»
Пьеса в двух действиях с прологом и эпилогом о нити жизни и памяти
Полнометражная редакция для драматического театра
По стихотворению Вениамина Углёва «Я шагал, куда вёл Господь» (2023 г.) о бойце, получившему страшное ранение лица и рук, но самостоятельно вставшего на ноги и под обстрелом добравшегося до соседних позиций, где ему оказали первую помощь.
Действующие лица:
АЛЕКСЕЙ (ЛЁША) – молодой боец, 22 года.
ГОЛОС ПРАДЕДА (ИВАН) – бесплотный голос, шёпот памяти, звучащий то ли в голове, то ли наяву.
САНИНСТРУКТОР (ЛЕНА) – женщина-фельдшер.
БОЕЦ (НИКОЛАИЧ) – пожилой солдат на позиции, ставший свидетелем возвращения Алексея.
ПОЭТ
ПРОЛОГ
«Перед рассветом»
Сцена представляет собой фрагмент блиндажа. Раннее утро. Серый, ещё не проснувшийся свет. Слышны далёкие раскаты канонады – где-то там, не здесь.
На сцене – НИКОЛАИЧ, пожилой боец, сидит на ящике, чистит автомат. Делает это неторопливо, с любовью, как рыбак снасть перебирает. Рядом кружка с водой, тряпка, маслёнка.
АЛЕКСЕЙ сидит на другом ящике, подобрав под себя ноги. Он в новой, ещё не обмятой форме. В руках у него письмо, но он не читает – смотрит в одну точку, перед собой.
ЛЕНА стоит у входа, спиной к ним. Курит, хотя курить в блиндаже вроде нельзя. Смотрит в щель наружу. Она устала так, как может устать человек, который не спал трое суток, – уже без сил, на автомате.
НИКОЛАИЧ (не поднимая головы, продолжая чистить): Ты дыши, Алёша. Дыши, а то лопнешь.
АЛЕКСЕЙ (вздрагивает, выныривая из мыслей): А? Чего?
НИКОЛАИЧ: Я говорю, дыши. Вон как воздух толкаешь – аж я слышу. Всю войну своим дыханием не передышишь. Надо порционно.
Лена коротко хмыкает, не оборачиваясь.
АЛЕКСЕЙ: Я нормально дышу.
НИКОЛАИЧ: Нормально – это когда после бани. А перед делом – оно всегда не так. Я ж вижу, ты там, – Николаич кивает куда-то в сторону передовой, – мыслями уже. А автомат ещё не чищен. Сядь ровно.
Алексей послушно садится ровнее, но автомат не трогает.
АЛЕКСЕЙ: Николаич, а страшно?
Николаич поднимает голову, смотрит на Алексея долгим, спокойным взглядом. Потом снова утыкается в автомат.
НИКОЛАИЧ: Страшно, Алёша. Страшно. Только ты это... запомни. Страх – он как вода. Если в стакан налить – стакан полный. Если в озеро вылить – озеро полное. Но стакан переполняется, а озеро – нет. Ты будь озером. Понял?
АЛЕКСЕЙ: Не понял.
НИКОЛАИЧ (вздыхает): И не надо. Потом поймёшь. Главное, когда пойдёшь – ноги не путай. Ноги – это главное. Руки пусть делают своё, голова – своё, а ноги просто идут. Ты им не мешай.
ЛЕНА (не оборачиваясь, глухо): Николаич, ты его сейчас окончательно запутаешь.
НИКОЛАИЧ: Я по-простому. По-нашему, по-донецки. А ты, Лен, не встревай, ты у нас интеллигенция.
ЛЕНА (поворачивается, стряхивает пепел): Какая, к чёрту, интеллигенция. Я фельдшер. Я сопли подтираю, кишки вправляю и раны зашиваю. И тебе, старый, если дурить будешь, тоже зашью – рот.
Алексей смотрит на них, и на лице его появляется тень улыбки.
АЛЕКСЕЙ: А вы давно вместе?
НИКОЛАИЧ: Я с ней? Да я её с Донбасса помню. Она тогда молоденькая была, злая, как рота собак. Сейчас постарела, подобрела. Уже не кусается, только рычит.
ЛЕНА: Я тебе по рычу, дед. Ты мне лучше скажи: когда его группа выходит?
НИКОЛАИЧ (серьёзнеет): Через двадцать минут.
Пауза. Тишина становится плотнее.
ЛЕНА (подходит к Алексею, смотрит на него сверху вниз. Говорит устало, но не зло): Слушай сюда, малой. Сейчас пойдёшь. Там будут стрелять. Там будут орать. Там будет страшно. Это нормально. Ты главное запомни: если сломаешься – я тебя починю. Понял? Я всё умею. Руки-ноги пришью, морду лица соберу, дырки залатаю. Починю и отправлю к мамке. Живого отправлю. Так что ты там не очень-то геройствуй. Просто делай, что надо, и возвращайся. Ко мне. На починку. Договорились?
Алексей смотрит на неё, и в глазах у него что-то меняется. Страх не уходит, но появляется что-то ещё. Он кивает.
АЛЕКСЕЙ: Договорились.
ЛЕНА (уже отворачиваясь): Ну всё. Я посплю минутку. Разбудите, когда принесёте кого.
Она идёт в угол, садится на какую-то кучу, прислоняется к стене и мгновенно отключается.
Николаич смотрит на неё, качает головой.
НИКОЛАИЧ: Спит. Как убитая. И разбудишь её только одним – если раненого принесут. Чует за версту. У неё нюх на боль.
Он заканчивает с автоматом, затем берёт и быстро осматривает автомат Алексея.
НИКОЛАИЧ: Держи. Я твой посмотрел. Спуск мягкий, не дёргай. Патроны считай. И слушай, Алёша... Ты это... возвращайся. А то Ленка обидится. А злая Ленка – это страшнее, чем любой обстрел.
Алексей берёт автомат, проверяет, как учили. Движения ещё неуверенные, но старательные.
АЛЕКСЕЙ: Николаич, а вы верите... ну, что всё будет хорошо?
НИКОЛАИЧ (надевает пилотку, поправляет ремень): Я, Алёша, в хорошее не верю. Я к плохому готовлюсь. А хорошее само приходит. Как солнце. Ты ж в солнце не веришь – оно просто встаёт. Так и тут. Сделай дело, а там видно будет.
Слышен далёкий голос: «Группа, на выход!»
Алексей встаёт. Он вдруг становится старше, собраннее.
АЛЕКСЕЙ: Спасибо, Николаич.
НИКОЛАИЧ (хлопает его по плечу): Иди, герой. Только не геройствуй сильно. Мы тут все понадобимся.
Алексей идёт к выходу. Оборачивается. Смотрит на спящую Лену, на Николаича. Потом выходит.
Николаич остаётся один. Смотрит вслед. Достаёт кисет, начинает крутить цигарку. Руки у него чуть дрожат.
НИКОЛАИЧ (сам себе, тихо): Господи, сохрани. Молодой совсем. Как внук мой...
Он закуривает, глубоко затягивается. Свет медленно гаснет, оставляя только огонёк цигарки в темноте.
Далёкие разрывы становятся чуть громче.
ЗАТЕМНЕНИЕ.
---
ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ
Тьма и первый шаг
Темнота. Тишина, которая кажется ватной. Затем – нарастающий, пульсирующий звон в ушах. Из темноты проступает АЛЕКСЕЙ. Он сидит, привалившись спиной к чему-то, чего мы не видим. Лицо и руки в крови. Света почти нет, только слабый луч пробивается сверху, высвечивая его глаза – расширенные, невидящие.
АЛЕКСЕЙ (шёпотом, перебирая губами): Что... что я помню? (Трогает лицо, смотрит на окровавленные пальцы, не узнавая их). Проклятую мину? Взрыв и кровь, залившую... залившую рот? Нет... нет...
Он пытается встать, но ноги не слушаются. Перед глазами плывут картинки прошлого, которые для зрителя материализуются в скупых лучах света на сцене:
Луч выхватывает маленький, нелепый полевой цветок, растущий прямо из песка у бруствера.
АЛЕКСЕЙ (смотрит на него, и на лице, искаженном болью, появляется тень улыбки): Цветок... Цветок у траншеи. Синий. Как он тут выжил? (Закрывает глаза).
Луч гаснет. В глубине сцены загораются звёзды. Много звёзд. Холодных, далёких, чистых.
АЛЕКСЕЙ: Звёзды. Необъятная гладь... А рядом – гарь. Порох. Запах пороха на батарее. И тетрадь... В землянке тетрадь для писем. Я не дописал... мам, я не дописал...
Снова тьма. Алексей делает судорожный вдох, хрипит. Он чувствует, как жизнь уходит вместе с кровью. Страх животный, ледяной охватывает его.
АЛЕКСЕЙ: Встать. Надо встать. (Опирается руками о землю, но руки подкашиваются, он падает лицом вниз) Нет. Не могу. Я убит... наполовину. Боже... Боже, я боюсь, что утеку... как вода в песок... Я боюсь...
Вокруг воцаряется абсолютная тишина. Даже звона в ушах больше нет. И в этой тишине раздается спокойный, чуть хрипловатый голос. ГОЛОС ПРАДЕДА. Он идет как будто из самого позвоночника Алексея, из крови.
ГОЛОС ПРАДЕДА: Алёшка.
Алексей замирает. Пытается поднять голову.
АЛЕКСЕЙ: Дед?... Иван?
ГОЛОС ПРАДЕДА: Тихо, сынок. Не дергайся. Слышишь меня?
АЛЕКСЕЙ (плача от бессилия): Дед, я не могу. Меня разорвало. Руки не держат. Я весь теку.
ГОЛОС ПРАДЕДА: Знаю. Я тоже тёк. В сорок втором, под Сталинградом. В снег тёк. Кишки в кучу собирал, замерзшими руками, чтоб по снегу не волочились. А вокруг немцы, как псы, шарят.
АЛЕКСЕЙ: Ты выбрался? Ты же мне рассказывал... Мы не верили... Думали, сказки.
ГОЛОС ПРАДЕДА: (строго): Не сказки, Алёшка. Я выбрался. Из самого пекла. Потому что не сдался. Слышишь меня? Не сдавайся. Держись. Я же выбрался как-то из ада, и ты сможешь. Шагай. Борись.
Алексей молчит. Он смотрит в звёздное небо. Слёзы текут по лицу, смешиваясь с кровью.
АЛЕКСЕЙ: Я шагал... куда? Куда идти? Там сплошное поле... Там стреляют.
ГОЛОС ПРАДЕДА (тихо): А ты не думай. Ты слушай. Не умом, а нутром. Куда Господь велит. Встал? Пошёл.
Алексей собирает последние силы. Он встаёт на колени. Шатается. Мир вокруг взрывается звуками – далёкие разрывы, пулемётные очереди. Но он их уже не слышит. Он слышит только стук своего сердца и тот Шёпот.
АЛЕКСЕЙ (шепча, как молитву): Я шагал... по наитию... слепо. Я шагал... куда вёл Господь. Я не верил, что сгину нелепо.
Он делает первый шаг, проваливаясь в темноту. Второй. Спотыкается, падает, но поднимается снова. Свет медленно гаснет, оставляя лишь его фигуру, бредущую сквозь небытие.
ЗАНАВЕС.
---
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Шаг за шагом
Сцена пуста. Слышны звуки боя: близкие разрывы, свист пуль. Но всё это приглушено, словно аквариум. На авансцене появляется АЛЕКСЕЙ. Он ползёт. Это не просто передвижение, это ритуал преодоления. Лицо его – маска боли и решимости. Руки в кровь стерты о камни и щебень.
АЛЕКСЕЙ (шёпотом, отсчитывая движения): Я хочу... увидеть... маму. (Рывок). Обнять... что есть сил. (Рывок). Как зимою... пойду на лыжах... в лес... (Рывок). Где детство... своё... проводил.
Стрельба усиливается. Осколки взбивают пыль рядом с ним. Он зажмуривается, но не останавливается.
АЛЕКСЕЙ: Я смогу! Я сумею! Мне надо!
Каждый выдох даётся ему с мучительным хрипом. Больно. Очень больно. Он на секунду замирает, теряя сознание. Голова падает на землю.
ГОЛОС ПРАДЕДА звучит как набат, но тихо, настойчиво:
ГОЛОС ПРАДЕДА: Не смей! Не смей закрывать глаза! Ползи, Алёшка! Ползи! Видишь? Вон там, уже недалеко. Наши. Там теплушка, там бинты, там Ленка-фельдшер, злая как собака, но вытащит. Ползи!
АЛЕКСЕЙ (очнувшись): Каждый выдох... больнее, чем вдох... (Он снова ползёт, цепляясь локтями). Но карабкаясь... я жажду возврата! Жажду!
Он поднимает голову. Вдали, сквозь дым, ему мерещится силуэт. Тёплый, живой свет.
АЛЕКСЕЙ: Я хочу! Да поможет мне Бог!
Он делает последний рывок и проваливается в темноту.
---
Свет медленно зажигается. Мы в блиндаже. Горит коптилка. На топчане лежит АЛЕКСЕЙ. Лицо его замотано бинтами, видны только глаза. Рядом сидит уставшая, замурзанная женщина – ЛЕНА, санинструктор. Она поправляет ему капельницу.
У входа в блиндаж стоит пожилой боец, НИКОЛАИЧ, с автоматом. Он курит «козью ножку» и смотрит на Алексея.
НИКОЛАИЧ: Ну, чего он?
ЛЕНА: Живой, Николаич. Выкарабкается. Крепкий парень. Потерял много крови, руки посекло, лицо... Швы накладывать буду долго. Но живой. Сам приполз, ты видел?
НИКОЛАИЧ (хмуро, но с уважением): Видел. Я с наблюдалки видел, как он из того пекла пёр. Я думал, контуженный бредёт, или призрак. А он полз. И шевелил губами всё время. С кем он говорил-то, Лен?
ЛЕНА (пожимая плечами): Может, с мамкой. Может, с Богом.
Алексей на топчане шевелится. Он в полузабытьи. Лена подходит, кладёт руку ему на лоб. Ему снятся звезды.
АЛЕКСЕЙ (тихо, бредит): Я шагал... куда вёл Господь... я не верил... что сгину нелепо... И я смерть... сумел... побороть...
Лена гладит его по здоровой руке.
ЛЕНА: Поборол, милый. Поборол. Отлежишься, и будешь ещё на лыжах бегать.
Николаич отворачивается, смахивая слезу, делает глубокую затяжку и выходит из блиндажа в серый, гулкий рассвет.
Свет на сцене меняется. Сквозь щели блиндажа пробивается утренний свет. Он падает на маленький предмет, который Алексей сжимал в кулаке, когда его принесли. Это тот самый засохший, смятый, но сохранивший синеву полевой цветок.
Алексей медленно открывает глаза. Взгляд его останавливается на цветке. Он смотрит на него долго, не мигая, и в его глазах – отсвет прожитой смерти и тихая радость жизни.
ТИШИНА.
ЗАНАВЕС.
---
ЭПИЛОГ
«У костра»
Сцена через несколько месяцев. Ночь. Горит небольшой костёр. Вокруг – лес, поле, звёзды. Мирное место, далеко от войны.
У костра сидят трое. АЛЕКСЕЙ – с перевязанной рукой, но живой, улыбающийся, с кружкой в здоровой руке. ПОЭТ – человек в простой одежде, с усталым, но внимательным взглядом. И ГОЛОС ПРАДЕДА – но теперь он не голос из темноты, а человек. Старик лет под девяносто, в старой гимнастёрке без погон, с орденскими планками на груди. Он сидит чуть поодаль, греет руки у огня.
Треск костра. Тишина.
ПОЭТ: Хорошо здесь. Тихо.
АЛЕКСЕЙ (потягиваясь): Ага. Не слышно ничего. Я сначала даже уснуть не мог – тишина давила. А теперь привык.
ГОЛОС ПРАДЕДА (хрипловато, с усмешкой): Привыкнешь тут. Тишина – она тоже оружие. Только мирное.
Алексей смотрит на него с любопытством.
АЛЕКСЕЙ: Дед, а ты правда тогда... полз?
ГОЛОС ПРАДЕДА: Правда. Под Сталинградом. Зима была, снег по пояс. А я без ноги почти. Полз. Думал, замёрзну раньше, чем доползу.
ПОЭТ: И что помнишь?
ГОЛОС ПРАДЕДА *(задумывается, смотрит в огонь): Помню... как лошадь одна шла мимо. Лошадь. Раненая, худая, но шла. Я на неё смотрел и думал: если лошадь идёт, то и я пойду. Глупость, конечно. Но помогло.
АЛЕКСЕЙ (смеётся): А я цветок помню. Синий. У траншеи. Откуда он там взялся?
ГОЛОС ПРАДЕДА: Оттуда. Жизнь всегда там, где не ждёшь.
Пауза. Костёр потрескивает.
ПОЭТ: Алёш, а страшно было, когда очнулся?
АЛЕКСЕЙ (серьёзнеет): Страшно. Сначала вообще ничего не помнил. Потом вспомнил. А потом – голос деда услышал. – Он кивает на старика. — Только не такой, как сейчас. Другой. Оттуда. Изнутри.
ГОЛОС ПРАДЕДА (усмехается): А я и не знал, что кричал. Думал, молча ползёшь, а ты вон оно как.
АЛЕКСЕЙ: Не кричал. Шептал. Но я слышал.
ПОЭТ: Значит, не зря шептал.
Молчат. Смотрят на звёзды.
ГОЛОС ПРАДЕДА (неожиданно): Алёшка, а помнишь, как ты меня звал? В том сне, когда полз? Я тогда подумал: ну всё, внук, сейчас сдастся. А ты не сдался.
АЛЕКСЕЙ (улыбается): А ты мне сказал: «Я же выбрался как-то из ада, и ты сможешь». Я и пополз.
ГОЛОС ПРАДЕДА: Дурак был молодой. Я тогда тоже так думал. А сейчас думаю: может, не мы выбираемся. Может, нас выводят. А мы только ногами перебираем.
ПОЭТ (тихо): А кто выводит?
Старик долго молчит. Смотрит в небо.
ГОЛОС ПРАДЕДА: А кто его знает. Может, Бог. Может, память. Может, те, кто не вернулся, – они и выводят. Чтобы мы за них дожили.
Алексей встаёт, подбрасывает ветку в костёр. Садится обратно.
АЛЕКСЕЙ: Дед, а ты на лыжах ходил когда-нибудь?
ГОЛОС ПРАДЕДА (удивлённо): На лыжах? В моё время на лыжах только в разведку ходили. А так – нет.
АЛЕКСЕЙ: А я пойду. Как поправлюсь – пойду в лес. На лыжах. Там, где я в детстве бегал.
ПОЭТ: Далеко лес?
АЛЕКСЕЙ: Не очень. За городом. Я туда с пацанами... – он осекается, вспоминает. – С пацанами, которые... Которые не все вернулись.
Тишина становится гуще.
ГОЛОС ПРАДЕДА (тихо): Ты за них сходишь. За всех, кто не вернулся. Им там, наверху, тоже приятно будет. Посмотрят и скажут: «А наш-то идёт. Молодец».
ПОЭТ: Красиво говоришь, дед.
ГОЛОС ПРАДЕДА (ворчит): Не красиво, а по делу. Я красиво только на похоронах умел говорить. А здесь – по-простому.
Алексей смеётся. Смех лёгкий, почти детский.
АЛЕКСЕЙ: Дед, а споём что ли?
ГОЛОС ПРАДЕДА: Чего?
АЛЕКСЕЙ: Ну, песню. Какую-нибудь. Старую.
ГОЛОС ПРАДЕДА (задумывается, потом неожиданно начинает тихо, хрипло):
«Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью...»
Алексей подхватывает, но у него не очень получается. Поэт молчит, слушает. Голоса звучат в тишине.
Костер догорает. Свет медленно гаснет.
ПОЭТ (последние слова, уже в полутьме): Знаешь, Алёш, я, наверное, напишу про тебя. Стихи.
АЛЕКСЕЙ (сонно): А зачем?
ПОЭТ: Чтобы помнили. Чтобы те, кто потом будет ползти, слышали не только голоса дедов, но и твой голос. И цветок твой видели.
Пауза.
ГОЛОС ПРАДЕДА (совсем тихо, почти шёпотом): Пиши. Пусть знают.
Огонь догорает. В темноте ещё некоторое время виден силуэт Алексея, сидящего у костра. Потом гаснет и он.
ТИШИНА.
ЗАНАВЕС.
7 марта 2026 года
Санкт-Петербург
Первая редакция пьесы для ТЮЗов опубликована на сайте «Родное слово» Астраханского отделения Союза писателей России 6 марта 2026 года:
К публикации приложены разборы и оценки пьесы профессионалами.
---
Стихотворение «Я шагал, куда вёл Господь»
Углёв Вениамин
Я шагал, куда вёл Господь
Боец, получив страшное ранение лица и рук, самостоятельно встал на ноги и под обстрелом добрался до соседних позиций, где ему оказали первую помощь.
Что я помню? Проклятую мину?
Взрыв и кровь, залившую рот?
Что убит был наполовину
И боялся, что жизнь утечёт?
Нет! Я помню цветок у траншеи,
Необъятную звёздную гладь,
Запах пороха на батарее
И в землянке для писем тетрадь.
Шёпот прадеда из Сталинграда:
"Не сдавайся, Алёшка, держись,
Я же выбрался как-то из ада,
И ты сможешь, шагай же, борись".
И я шёл. По наитию. Слепо.
Я шагал, куда вёл Господь,
Я не верил, что сгину нелепо,
И я смерть сумел побороть.
Я мечтал, как маму увижу
И её обниму, что есть сил,
Как зимою пойду я на лыжах
В лес, где детство своё проводил.
Я смогу. Я сумею. Мне надо.
Каждый выдох больнее, чем вдох,
Но карабкаясь, жажду возврата!
Я хочу. Да поможет мне Бог!
Вениамин Углёв, 2023
https://t.me/RifmaskVOZpricel/3630
---
Разбор стихотворения «Я шагал куда вёл Господь» (Вениамин Углёв, 2023)
Глазами драматурга
Для тех, кто хочет понять, как рождается пьеса из стихотворения.
Автор: Цецен Балакаев
Сначала пишут пьесу, а потом, если повезёт, по ней ставят спектакль.
Здесь сначала было стихотворение.
Поэт прожил эту историю и записал её строкой.
А потом Драматург говорит: «Здесь есть театр».
Давайте разберём это стихотворение построчно. Не как литературоведы, а как ремесленники. Как люди, которые ищут в тексте действие, конфликт, паузу, свет.
ПРЕДИСЛОВИЕ (эпиграф)
> Боец, получив страшное ранение лица и рук, самостоятельно встал на ноги и под обстрелом добрался до соседних позиций, где ему оказали первую помощь.
Это не стихи. Это сухая сводка. Информационное сообщение. И оно стоит перед стихотворением как документальное свидетельство.
– «самостоятельно» – для драматурга это ключевое слово. Не санитары вынесли, не товарищи оттащили, не чудо. Сам. Встал. Пошёл. Дополз.
– «страшное ранение лица и рук». Лицо – это то, чем мы смотрим на мир и чем мир смотрит на нас. Руки – это то, чем мы действуем. Обезображенное лицо и неработающие руки – человек почти лишён возможности быть человеком. Почти.
Это прозаическое вступление – как приговор. А дальше начинается жизнь.
СТРОФА 1. Вопросы к себе
> Что я помню? Проклятую мину?
> Взрыв и кровь, залившую рот?
> Что убит был наполовину
> И боялся, что жизнь утечёт?
– Первая строка. «Что я помню?» – это не вопрос зрителю. Это вопрос самому себе. Человек только что очнулся, только что пришёл в себя, и первое, что он делает, – пытается собрать реальность из обрывков.
Дальше три варианта ответа. Три картинки, которые могли бы застрять в памяти.
– «Проклятую мину» – предмет, убивающий. Ненависть к тому, что тебя разрушило.
– «Взрыв и кровь, залившую рот» – физиология. Вкус смерти. Кровь во рту – это самое страшное, что может быть, потому что это твоя собственная жизнь, которая выходит наружу.
– «Убит был наполовину» – страшная формула. Не убит, но и не жив. Между. В подвешенном состоянии. И главный страх: «жизнь утечёт». Не вытечет, не выплеснется, а именно утечёт – как вода в песок, незаметно, неостановимо.
Для драматурга здесь три разных состояния. Ненависть (к мине), ужас (от крови), отчаяние (от понимания, что умираешь). Актер должен прожить все три за четыре строки. Это очень плотная работа.
СТРОФА 2. Отрицание и настоящее воспоминание
> Нет! Я помню цветок у траншеи,
> Необъятную звёздную гладь,
> Запах пороха на батарее
> И в землянке для писем тетрадь.
– «Нет!» – это не просто отрицание. Это переворот. Это победа жизни над смертью внутри самого воспоминания. Мозг мог бы запомнить мину. Но он запомнил цветок.
– «Цветок у траншеи» – абсолютный образ. Цветок там, где ничего не растёт. Там, где земля перепахана взрывами. Цветок – это знак: жизнь сильнее. Он вырастает наперекор. И человек запоминает именно это.
– «Необъятную звёздную гладь» – небо. Выход из окопа в бесконечность. Война сжимает мир до размера траншеи, а звёзды напоминают, что мир больше. Больше смерти, больше боли, больше всего.
– «Запах пороха на батарее» – запах войны. Но не трупный, не кровавый. Порох – это работа. Это то, с чем сживаешься. Это запах, который становится своим.
– «В землянке для писем тетрадь» – связь с домом. Тетрадь, в которую пишешь маме, девушке, друзьям. Там, в землянке, ты ещё живой, ещё есть будущее, ещё есть кому писать.
Для драматурга здесь четыре образа – четыре луча света. Они не связаны сюжетно, они связаны эмоционально. Это как слайд-шоу памяти. В театре это можно сделать только светом. Каждый образ – отдельный луч, выхватывающий из темноты то цветок, то звёзды, то тетрадь. Без слов. Только визуально.
СТРОФА 3. Голос рода
> Шёпот прадеда из Сталинграда:
> "Не сдавайся, Алёшка, держись,
> Я же выбрался как-то из ада,
> И ты сможешь, шагай же, борись".
– «Шёпот прадеда из Сталинграда» – здесь всё важно. Не крик, не приказ, а шёпот. Потому что в ушах и так звенит от взрыва, громкий голос убьёт. Шёпот проникает глубже.
– «Прадед» – не отец, а именно прадед. Тот, кто уже ушёл. Тот, кто принадлежит не этой жизни, а той, прошлой, Великой войне. И он говорит «из Сталинграда». Не «из прошлого», не «с того света», а из конкретного места, где был ад. Сталинград – это символ ада в русской военной истории. Если он выбрался оттуда, значит, и внук выберется отсюда.
Дальше прямая речь. Четыре короткие фразы.
– «Не сдавайся, Алёшка, держись» – обращение по имени. Это личное. Это не абстрактному «бойцу», это Алёшке, внуку, кровиночке.
– «Я же выбрался как-то из ада» – ключевая фраза. «Как-то» – без героизма, без подробностей. Не «я совершил подвиг», а «я как-то выбрался». Это интонация солдата, который не любит вспоминать, но факт остаётся фактом.
– «И ты сможешь, шагай же, борись» – императив. Приказ. Но не жёсткий, а поддерживающий. «Шагай» – не «беги», не «ползи», а именно шагай. Делай шаг. Один. Потом ещё один.
Для драматурга: здесь диалог с невидимым. Прадеда нет на сцене, но он есть. Это вызов – сделать его присутствие физически ощутимым. Не призраком, а именно голосом, который идёт изнутри, из крови, из памяти.
СТРОФА 4. Движение
> И я шёл. По наитию. Слепо.
> Я шагал, куда вёл Господь,
> Я не верил, что сгину нелепо,
> И я смерть сумел побороть.
– «И я шёл» – три слова, которые стоят целого акта. После голоса прадеда наступает действие.
– «По наитию. Слепо» – две точки, два укола. Короткие фразы, как удары пульса. Он не видит, куда идёт. Он не знает, куда идёт. Он просто идёт, потому что так надо.
– «Я шагал, куда вёл Господь» – здесь важно, что Господь не показывает дорогу. Он просто ведёт. А человек идёт. Это акт веры в чистом виде: не видя цели, верить, что она есть.
– «Я не верил, что сгину нелепо» – интересный поворот. Он не верит в смерть. То есть он знает, что может умереть, но в то, что это произойдёт именно сейчас, именно с ним, именно нелепо, – не верит. Это не храбрость. Это упрямство жизни.
– «И я смерть сумел побороть» – итог. Победа. Но слово «сумел» важно. Не «победил», не «одолел», а именно «сумел» – как справился с трудной задачей. Смерть здесь не враг, а обстоятельство.
Для драматурга – это кульминация. Четыре строки должны быть сыграны как одно физическое действие. Каждая точка, каждый перенос строки – это шаг, это вздох, это преодоление.
СТРОФА 5. Мечта
> Я мечтал, как маму увижу
> И её обниму, что есть сил,
> Как зимою пойду я на лыжах
> В лес, где детство своё проводил.
Здесь происходит важнейший сдвиг. Герой перестаёт думать о смерти и начинает думать о жизни. Не о подвиге, не о награде, а о самом простом.
– «Маму увижу» – первая и главная мысль. Не девушку, не друга, не командира – маму. Потому что мама – это безусловная любовь. Это та, кто ждёт всегда.
– «Обниму, что есть сил» – физическое желание. Обнять так, чтобы почувствовать, что жив. Что есть силы обнимать – значит, есть силы жить.
– «Как зимою пойду я на лыжах» – конкретное действие. Не абстрактное «буду счастлив», а пойду на лыжах. В лес. Зимой. Это картинка мира, который ждёт.
– «В лес, где детство своё проводил» – возвращение к себе. К себе до войны. К себе целому, нераненому, неискалеченному. Лес детства – это рай, который ждёт.
Для драматурга это самый тёплый момент спектакля. Здесь нужно дать зрителю выдохнуть. Но выдохнуть с комком в горле, потому что мы знаем: до этого леса ещё нужно дожить.
СТРОФА 6. Возвращение в реальность и финал
> Я смогу. Я сумею. Мне надо.
> Каждый выдох больнее, чем вдох,
> Но карабкаясь, жажду возврата!
> Я хочу. Да поможет мне Бог!
– «Я смогу. Я сумею. Мне надо» – три короткие фразы, как три удара сердца. Как заклинание. Как молитва.
– «Каждый выдох больнее, чем вдох» – возвращение в тело. В боль. Мы только что были в мечте, в лесу, в детстве – и вот снова здесь, в окровавленном теле, где каждый выдох причиняет страдание. Но мечта осталась.
– «Но карабкаясь, жажду возврата!» – «карабкаясь» значит, что он не идёт, не ползёт даже, а именно карабкается, цепляясь за жизнь ногтями, зубами, обрывками кожи. И при этом «жажду возврата» – жажду жизни, жажду того самого леса, той самой мамы.
– «Я хочу. Да поможет мне Бог!» – последние слова. «Я хочу» – это человеческая воля. «Да поможет мне Бог» – это признание, что своей воли недостаточно. Это не религиозный пафос. Это последняя надежда, когда силы кончились.
Для драматурга это финал первого акта. Здесь Алексей должен сделать последнее усилие и – провалиться в темноту. А зритель должен остаться с этим «Да поможет мне Бог» в ушах.
ОБЩАЯ АРХИТЕКТОНИКА (как это устроено для сцены)
Это стихотворение – идеальная основа для моноспектакля или для пьесы с минимальным количеством персонажей. Почему?
1. Чёткая структура. Есть завязка (ранение), развитие (воспоминания, голос прадеда), кульминация (движение), спад (мечта) и финальный рывок.
2. Смена ритма. Строки то короткие, рваные, то плавные, почти песенные. Это даёт актёру партитуру дыхания.
3. Конкретные образы. Цветок, звёзды, порох, тетрадь, лыжи, лес – всё это можно увидеть, понюхать, потрогать. В театре это играется легко.
4. Диалог с невидимым. Голос прадеда даёт возможность ввести второго персонажа, не вводя его физически.
5. Универсальность. Здесь нет указаний на конкретную войну (кроме Сталинграда, но это символ). Значит, можно ставить про любую войну – от Великой Отечественной до сегодняшней.
ЧТО ПРИШЛОСЬ ДОБАВИТЬ В ПЬЕСЕ
Это стихотворение – лирический монолог. Пьеса требует действия и диалога. Поэтому пришлось:
1. Добавить второй акт. В стихотворении всё происходит внутри одной минуты, одного сознания. В пьесе это растянуто во времени: сначала шок (акт 1), потом движение (акт 2).
2. Ввести персонажей. Лена и Николаич – это голос той жизни, которая осталась за пределами сознания Алексея. Они нужны, чтобы зритель увидел его со стороны.
3. Материализовать цветок. В стихотворении он только в воспоминании. В пьесе он проходит через всё действие и становится символом в финале.
4. Растянуть паузы. Стихотворение можно прочитать за 3 минуты. Спектакль идёт час. Значит, внутри этих трёх минут нужно найти час тишины, дыхания, взглядов.
ИТОГ
Это сильное стихотворение. В нём есть то, что редко встречается в современной поэзии о войне, – правда тела и правда духа.
Цветок у траншеи – это не просто образ. Это метод выживания. Пока ты помнишь о цветке, ты не умер. Потому в название пьесы автор выносит именно Цветок.
© Цецен Балакаев
6 марта 2026 года
Санкт-Петербург