Когда Ася увидела объявление, оно показалось ей почти подозрительным.
«Сдам комнату в центре. Дёшево. Старый фонд. Без агентств».
Телефон был дописан шариковой ручкой — криво, поверх не пропечатавшихся цифр.
— Центр и дёшево не бывает, — пробормотала она, но всё равно набрала номер.
Голос на том конце провода оказался старушечьи хриплым, но каким-то… крепким, как сухая ветка.
— Комната ещё сдаётся?
— Сдаётся, девочка, — ответили ей. — Приезжай вечером. Днём мне некогда.
Адрес она записала на клочке тетрадного листа. Дом стоял в переулке, который Ася никогда раньше не замечала, хотя жила в этом районе всю жизнь. Переулок был узким, как щель; с обеих сторон высились дореволюционные стены, осыпавшиеся, с потёками ржавчины под старинными водостоками.
Дом нашёлся по облупившейся вывеске: «Травы и специи». Лавка на первом этаже была закрыта, на двери висел старый медный колокольчик, а вместо часов работы — выцветшая бумажка: «СТУЧАТЬ». Ася, помедлив, постучала кулаком по стеклу.
Никто не ответил. Зато в тишине она услышала, как наверху, над лавкой, хлопнула дверь и раздались шаги.
— Вам ко мне, наверное, — раздалось с лестницы.
На площадке стояла женщина в тёмном платке. Не старуха — скорее та возрастная неопределённость, когда человеку может быть и тридцать, и пятьдесят, и вообще сколько угодно. Длинные седые волосы, собранные в косу, лицо в не слишком глубоких морщинах, но глаза — яркие, тёмные, будто только что напились ночи. На ней была белая рубашка с потёртым чёрным жилетом и длинная серая юбка. От неё пахло тем, что Ася в детстве называла «осень в шкафу»: сухие листья, пыль с книг, давно выветрившийся ладан, мята.
— Вы по объявлению? — женщина пристально посмотрела на неё. — Заходите.
Лестница была деревянной, скрипучей. На стенах — старые фотографии дома: когда-то фасад был белым, витрина лавки — нарядной, а по мостовой ещё ездили пролётки. Ася скользнула взглядом по лицам людей на фотографиях и вдруг замерла.
На одном снимке, пожелтевшем, с надписью «1912» в углу, у дверей лавки стояла женщина в тёмном платье и платке. Лицо было не совсем чётким, но… слишком знакомым.
— Красивый дом был, — равнодушно сказала хозяйка. — Теперь уж что есть. Не отстаём, девочка.
Ася ничего не ответила. Ей почудилось, что глаза на фотографии следят за ней.
Комната оказалась небольшой, но не самой плохой из тех, что она видела за последние недели: окно во двор, чугунная батарея, старый письменный стол, железная кровать с сеткой. В углу — шкаф с облупленной краской. Пахло сыростью и всё теми же травой, пылью, сушёными цветами.
— Снимки старые, дом старый, я тоже не вчерашняя, — улыбнулась хозяйка. — Но крыша пока держится, — она оглядела Асю оценивающе. — Вы одна, без… криков?
— Без криков, — отозвалась Ася. — Учусь. На психолога.
— Психолог, — протянула женщина. — Это полезно. Будете тут людей наблюдать.
Она назвала цену, которая и правда была смешной для центра.
— Так дёшево?.. — не сдержалась Ася. — А что с домом?
— Город готовится нас сносить, — равнодушно пожала плечами хозяйка. — Говорят, аварийный. Сроки всё переносят, но рано или поздно… — Она махнула рукой. — А до того — пусть живёт, кто не боится скрипов и теней.
Скрипов Ася не боялась. Теней — не была уверена.
— Я согласна, — сказала она.
Женщина кивнула.
— Зовут меня Варвара Гавриловна. Но соседи… по-разному зовут. — Губы её дрогнули. — Ключ вот. Платить можно деньгами. Можно — по-другому. Но это потом, когда вы освоитесь.
Ася не придала этим словам значения — решила, что речь о какой-нибудь помощи по дому.
Но она ошибалась.
В первые дни дом казался ей всего лишь старым, но терпимым. Соседи попадались странноватые, но не страшные.
На одном этаже с ней жил мужчина лет сорока, в очках, всегда в аккуратной рубашке. Он вежливо кивал, но никогда не смотрел прямо в глаза, словно чуть-чуть промахивался. Иногда Ася слышала, как он по ночам очень спокойно, с расстановкой, разговаривает сам с собой. Фразы были отрывочными:
— Это не ты.
— Надо помнить.
— Это не больно, это просто…
Под ней жила женщина с девочкой лет пяти. Девочка постоянно напевала один и тот же мотивчик — три ноты туда, три обратно — пока мать шипела:
— Полинка, перестань. Тихо, мы здесь не одни.
Больше всего шума исходило сверху: оттуда ночами доносились какие-то то ли стуки, то ли шаги, то ли… шорохи, как будто в темноте передвигали что-то тяжёлое, однако Ася никогда не видела, чтобы оттуда кто-то выходил, соседи говорили. Что наверху был всего лишь пустой чердак.
Лавка внизу оставалась для Аси также загадкой. Днём двери были закрыты, шторы опущены. Иногда, возвращаясь с пар, она видела, как из-под двери тянулся тонкий дымок — пахло жжёным шалфеем и ещё чем-то резким, режущим нос. Однажды, часов в двенадцать дня, она увидела, как от лавки отходил человек в длинном пальто с поднятым воротником. Лицо было закрыто шарфом. Фигура как будто чуть не совпадала сама с собой, дёргалась, как у старого видео, снятого с низким fps.
Ася решила, что просто устала.
По ночам иногда слышались и другие голоса, не принадлежащие жильцам этого дома. Будто кто-то тихо шептался прямо у неё над головой. Комната была последней на площадке, над ней — только тёмный, запертый чердак. Слова были неразборчивыми, но ритмичными, с повторениями, похожие на песню без мелодии.
Поначалу Ася закрывалась в себе: включала на телефоне музыку, надевала наушники и утыкалась в конспекты. Она сюда вообще-то за тишиной приехала. От себя прежней — тоже.
Там, в «прежде», было то, что не давало спать уже несколько лет. Одна слишком поздняя прогулка по набережной, мокрый асфальт, скользкие перила. Смех подруги, «смотри, сейчас покажу» — крик, и удар, которого нельзя было отменить никакой психотерапией. Ася не успела. Не успела схватить, не успела догадаться, не успела крикнуть. И потом — протоколы, врачи, родители, чьи глаза она не могла выдержать.
Она пришла на психфак, чтобы как будто приблизиться к пониманию — но понимание не возвращало ночей.
Комната над лавкой оказалась убежищем и напоминанием одновременно. Иногда, лёжа на кровати, Ася вдруг явно слышала, как возле стены, у изголовья, кто-то шептал: «Не успеешь… не успеешь… не успеешь…»
Она списывала это на нервное истощение.
Однажды вечером, вернувшись позже обычного, она впервые увидела, что лавка была открыта.
Изнутри вырывался жёлтый свет, запах был таким, словно весь лес перенесли в тесное помещение: дым, трава, сушёные ягоды, смола.
Из лавки выходила молодая женщина лет тридцати, хорошо одетая, с дорогой сумкой, но вид у неё был… какой-то пустой. Лицо красивое, но в глазах — стекло. Она прошла мимо Аси, едва задев плечом, и даже не обернулась, чтобы извиниться.
Ася колебалась пару секунд, потом толкнула дверь.
Внутри пространство казалось больше, чем снаружи. Вдоль стен стояли стеллажи с банками, коробками, связками сушёных трав. В воздухе плавали частицы пыли, блестя в свете ламп. За прилавком сидела Варвара Гавриловна — та же, в том же платье и жилете. Только седые волосы были распущены и перекинуты через плечо.
— А, квартиросъёмщица, — сказала она, будто ждала. — Зашла, наконец.
— Решила посмотреть, — Ася обвела взглядом надписи на банках. Почерк был витиеватым: «Зверобой», «Полынь», «Шалфей», а рядом — странные ярлыки с подписями «Забытьё», «Отвязка», «Сон без снов». Она решила, что это было сделано ради более мистической атмосферы.
— Что продаёте? — попыталась улыбнуться.
— Всё, что людям нужно, — серьёзно ответила ведьма. — Чай от болячек, настойки от страхов, две капли в день от бессонницы. И ещё — маленькие услуги.
Она говорила это спокойно. Никакого иронического «я ведьма, ха-ха» не было.
— Какие услуги? — почему-то спросила Ася полушёпотом.
Варвара Гавриловна наклонилась вперёд.
— Я забираю то, что не даёт жить, — сказала она. — Воспоминания, страхи, чужие голоса в голове. Всё, от чего люди сами избавиться не могут. Взамен — кое-что оставляю, чтобы не пустовало место.
Она подождала реакции, но Ася даже не рассмеялась — только почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Психолог может помочь научиться жить с болью, — продолжила тихо Варвара. — А я могу её отнять. Совсем. Без возврата. Только ты после этого уже не совсем ты. Совпадать будешь, но… чуть-чуть в сторону.
— Это шутка? — спросила Ася. Голос прозвучал тише, чем ей хотелось.
— Ты сама знаешь, что нет, — отозвалась женщина и посмотрела ей прямо в глаза.
На мгновение Асе показалось, что всё остальное исчезло: стеллажи, лампы, даже собственное тело. Были только эти глаза, тёмные, как провал в землю, и в них — отражения чьих-то лиц, чужих, мелькающих, как в разбитом зеркале.
Она отпрянула.
— Мне ничего не нужно, — выдохнула Ася. — Я… просто хотела посмотреть.
— Пока ничего не нужно, — кивнула ведьма. — Только спать ты всё равно не можешь, правда?
Ася вздрогнула, будто от удара током и молча вышла. Колокольчик звякнул ей вслед, будто усмехнулся.