Мы с моей девушкой Юлей были вместе восемь лет. Целую вечность по меркам современных отношений, где пары распадаются, не дожив до второй годовщины. Мы прошли через многое: от студенческой бедности и съемных комнат с тараканами до вполне приличной жизни в собственной квартире, которую снимали уже второй год. Планировали в следующем году взять ипотеку и обзавестись детьми. Я уже присмотрел коляску в интернете, представлял, как буду гулять с ребенком в парке напротив. Она хотела девочку, придумывала имена, листала каталоги с розовыми конвертиками. Мы были той самой парой, на которую все смотрели и думали: «Вот она, настоящая любовь». Идиоты.
Часть первая: Как рухнул мир
Почти три недели назад мой близкий друг Саня и наш общий знакомый Миша нашли ролик. Там моя Юля, моя любимая и единственная девушка, с которой я планировал состариться, кувыркалась с каким-то типом. Миша наткнулся на видео случайно, зависая на специфических форумах для взрослых. У него, по его словам, волосы встали дыбом.
— Слушай, — сказал Миша Сане по телефону, и голос у него был такой, будто он увидел привидение. — Я тут… Я не знаю, как тебе это сказать. Я нашел видео. Там Юля. Твоя Юля, ну, в смысле, жена Лехи. Я ее по родинке узнал. Там такая родинка на левом плече, помнишь, мы на пляже еще ржали, что она похожа на карту сокровищ? И она голову так запрокидывает… Бля, Саня, это она. Сомнений нет.
Саня потом рассказывал, что у него самого ноги подкосились, когда он это услышал.
— Ты уверен на сто процентов? — переспросил Саня. — Может, показалось? Мало ли похожих девушек? Ты же сам знаешь, как монтируют, как ракурсы подбирают…
— Саня, я тебе ссылку скинул. Посмотри сам. Но предупреждаю: ты это не увидишь и не забудешь. Я уже час сижу, трясусь, не знаю, что делать. Лехе говорить? Молчать? Если промолчим, а он потом узнает, что мы знали — он нас убьет. Оба.
Они долго решали, как мне сказать. Саня хотел прийти один, чтобы не толпой. Миша настаивал, что должен присутствовать, потому что он первоисточник. В итоге приехали оба. Выглядели так, будто идут на похороны. Саня сжимал в руке телефон, будто гранату без чеки.
Я открыл дверь, увидел их лица и сразу понял: что-то случилось. Что-то непоправимое.
— Проходите, — сказал я, хотя сердце уже ухнуло в пятки. — Что-то с родителями? С кем-то из наших?
Саня вздохнул, прошел на кухню, сел на табуретку, которая всегда скрипит, и посмотрел на меня так, как смотрят на приговоренного к высшей мере.
— Лех, садись, — сказал он. — У нас разговор. Очень херовый разговор.
Я сел напротив. Миша стоял в дверях, переминался с ноги на ногу, не решаясь войти. У него было лицо человека, который случайно открыл чужой сейф с трупом.
— Говори, — сказал я. — Не тяни. Я уже понял, что что-то не так. Я готов.
— Ты не готов, — покачал головой Саня. — Поверь мне. Я сам не готов был, хотя это не моя девушка. Но ты должен это увидеть. Я не могу тебе это просто рассказать, потому что ты не поверишь. Или подумаешь, что я сошел с ума.
Он протянул мне телефон. На экране была ссылка на видео. Я не сразу понял, что это за сайт. А когда понял — в голове зашумело.
— Что это? — спросил я. Голос был чужим, как будто не мой.
— Посмотри. Досмотри хотя бы до конца. Или хотя бы до середины. Или просто… просто пойми, что это она.
Я нажал на ссылку. Видео загрузилось. Я увидел комнату. Увидел спину мужчины. А потом она повернулась лицом к камере. Я не досмотрел даже до середины первой минуты. Не смог. Меня вывернуло наизнанку. Я еле успел добежать до туалета. Стоял на коленях перед унитазом, меня трясло, а в голове билась одна мысль: «Этого не может быть. Этого не может быть».
Саня принес воду. Миша ушел на балкон, чтобы не мешать.
— Леха, — тихо сказал Саня, стоя за дверью. — Леха, ты как? Я здесь. Я рядом.
Я вышел. Лицо было мокрым, но я не помнил, когда успел заплакать. Я посмотрел на Саню, и он впервые в жизни отвел взгляд. Ему было стыдно за то, что он видел. Стыдно за Юлю. Стыдно за меня. Он всегда был самым адекватным из нас, и сейчас он просто не знал, какие слова могут помочь.
— Это точно она? — спросил я. Голос сорвался. — Может, это какая-то двойница? Сейчас же нейросети, дипфейки…
— Лех, — Саня положил руку мне на плечо. — Ты сам все видел. Там родинка. Там ее татуировка на щиколотке — тот самый дурацкий цветочек, который она набила, когда мы были в Сочи. Там ее глаза. Я знаю, как больно это принимать. Но если ты начнешь себе врать сейчас — ты не выберешься. Ты утонешь в этом.
Мы отвезли Мишу домой. Всю дорогу молчали. Миша вышел из машины, наклонился к окну и сказал:
— Лех, я не знаю, что тут можно сказать. Я бы на твоем месте… я не знаю. Если что-то нужно будет — я здесь. Даже если просто выпить или в морду кому-то дать. Я с тобой.
Я кивнул. Я не мог говорить.
Саня не спросил, хочу ли я к нему. Он просто повернул ключ зажигания и повез меня к себе. Сказал:
— Сегодня ты ночуешь у меня. Я не спрашиваю, я утверждаю. Потому что если ты сейчас поедешь к ней, то либо ты что-то сделаешь, либо она что-то сделает, либо вы оба наломаете дров, которые потом будете разгребать годами. Ты меня слышишь?
— Слышу, — сказал я.
Мы сидели у него на кухне. Бутылка за бутылкой. Я пил, но не пьянел. Я просто смотрел в стену, на которой висел его старый гитарный гриф, и пытался понять, как жить дальше.
— Расскажи мне, что ты чувствуешь, — сказал Саня. — Не молчи. Если будешь молчать — сойдешь с ума.
— Я не знаю, что я чувствую, — ответил я. — Там пусто. Понимаешь? Внутри вообще ничего нет. Ни злости, ни боли, ничего. Как будто кто-то взял и выключил меня.
— Это шок, — сказал Саня. — Это нормально. Организм защищается. Но потом это накроет. И когда накроет — ты должен быть не один. Ты понял?
— Понял.
— Ты ее любишь? — спросил он прямо. — Я спрашиваю не для того, чтобы сделать больно. Я хочу понять, насколько все серьезно.
Я долго молчал. Потом сказал:
— Я не знаю. Я думал, что люблю. А сейчас… сейчас я не знаю, что такое любовь. Может, это просто привычка. Может, мне кажется, что я люблю, потому что мы восемь лет вместе. А может, я ее ненавижу. Я не разберу.
— Когда узнаешь — скажи. Я рядом.
В итоге я «отключился» прямо в одежде. Провалился в черный сон без сновидений. Саня потом рассказывал, что я в бреду что-то говорил, звал Юлю, потом матерился, потом плакал. Он сидел рядом всю ночь, потому что боялся, что я проснусь и что-нибудь с собой сделаю. Золотой человек. Настоящий друг. Такие редко встречаются.
Часть вторая: Лицом к лицу
Утром в голове немного прояснилось. Туман рассеялся. Я понял одну простую и страшную вещь: нашим отношениям хана. Всё кончено. Назад дороги нет.
Я поехал домой на метро. Выглядел, наверное, как побитый пес — злой, осунувшийся, с красными глазами и трехдневной щетиной. Пассажиры косились, кто-то пересел на другое место. Мне было плевать. Я смотрел в мутное окно вагона и представлял, как скажу ей эти слова. «Я знаю. Я все видел. Прощай».
Захожу в квартиру. Юля уже накрашенная, нарядная, собирается на работу. Духами пахнет — теми самыми, с жасмином, которые я ей подарил на прошлое восьмое марта. Увидела меня, улыбнулась такой обычной, будничной улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось.
— О, привет! — сказала она. — Ты где пропадал всю ночь? Я звонила раз десять, трубку не брал. Я уже начала волноваться. Думала, может, с тобой что-то случилось? Денис из тридцать пятой сказал, что вчера на Широкой аварию видел, я чуть с ума не сошла.
Я стоял в прихожей и смотрел на нее. На ее руки, которые столько раз меня обнимали. На ее губы, которые говорили «я люблю тебя». На ее глаза, которые сейчас смотрели на меня с невинной заботой. У меня внутри всё кипело. Я не мог доверить своему голосу, чтобы он не сорвался.
— Садись на кухню, — сказал я. Максимально спокойно, насколько это было возможно. — Разговор есть. Серьезный.
— Что-то случилось? — в ее голосе появилась тревога. — Ты такой странный. У тебя глаза красные. Ты плакал? Лёш, что произошло?
— Сядь, — повторил я.
Мы сели друг напротив друга за наш старый кухонный стол. Тот самый, который мы вместе реставрировали. Помню, как мы привезли его с дачи моего деда. Он был старый, облезлый, с выдвижными ящиками, где что-то скрипело. Мы шкурили его несколько вечеров, потом красили, потом покрывали лаком. Смеялись, когда у меня лопнула кисточка и я испачкал ей нос. Это был наш общий проект. Символ нашей совместной жизни. И вот за этим столом я должен был сказать то, что разрушит всё.
— Я все знаю, — сказал я.
Она наклонила голову, изображая непонимание.
— О чем ты? Что ты знаешь?
— Ты меня слышала, — мой голос дрогнул. — Я все знаю. Не притворяйся. Пожалуйста. Хотя бы сейчас не ври мне. Хотя бы сейчас.
— Леша, я не понимаю, о чем ты! — она всплеснула руками. — Что случилось? Ты меня пугаешь! Ты где был? Может, тебе кто-то что-то наговорил? Ты же знаешь, у нас есть недоброжелатели… Люди завидуют, что у нас всё хорошо…
— Всё хорошо? — я засмеялся. Истерически. Сам испугался своего смеха. — Юля, у нас всё хорошо? А я-то думал…
— Леша, не кричи! — она встала. — Я сейчас сама начну кричать, если ты не объяснишь, что происходит!
— Объяснить? — я встал тоже. Стул отлетел к стене. — Ты хочешь, чтобы я объяснил? Хорошо. Я объясню.
Я достал телефон. Нашел ссылку. Кинул ей на стол.
— Открой. Посмотри. А потом скажи мне, что у нас всё хорошо.
Она взяла телефон. Открыла. Посмотрела на экран. И я увидел, как меняется ее лицо. Как уходит краска. Как расширяются зрачки. Как появляется то самое выражение — загнанного зверька, который понял, что капкан захлопнулся.
— Леша… — прошептала она.
— Не надо, — сказал я. — Просто не надо.
Она упала на колени. Прямо на пол. Схватила меня за руки.
— Леша, прости меня! — закричала она. — Прости, прости, пожалуйста! Это была ошибка! Это ничего не значило! Я не знаю, что на меня нашло! Я была пьяна! Я была не в себе!
— Восемь лет, — сказал я. — Юля. Восемь лет. Мы строили это восемь лет. Ты была всем. Ты была единственной. Я тебя на руках носил. Я ради тебя… я ради тебя готов был на всё. А ты…
— Это был один раз! — она рыдала, цеплялась за мои джинсы. — Один раз, Леша! Я больше никогда! Я не хочу тебя терять! Ты самое важное, что у меня есть!
— Один раз? — я посмотрел на нее. — Ты правда хочешь, чтобы я поверил в «один раз»? После того, как я видел это видео? После того, как там видно всё? Ты не была пьяна, Юля. Ты была в полном порядке. Ты смотрела в камеру. Ты улыбалась.
— Я не знала про камеру! — закричала она. — Он снимал без моего ведома! Это не я! Это не настоящая я!
— А кто? — я выдернул руки. — Кто это был, если не ты? У тебя есть двойник? У тебя раздвоение личности? Или может, меня подменили и я всё это время жил не с тобой?
— Леша, пожалуйста… — она поползла ко мне. — Пожалуйста, не бросай меня. Я умру без тебя. Я правда умру.
— Не надо, — я отступил на шаг. — Не надо спектаклей. Ты уже всё решила, когда ложилась в постель с ним. Ты уже всё сказала. Словами ничего не исправить.
Я сказал, что это конец. Что ухожу навсегда. Чтобы она забыла мой номер. Чтобы она не искала меня. Чтобы оставила меня в покое.
И она просто… погасла.
Я не знаю, как это объяснить. Она осела на пол. Глаза закрылись. Слезы еще катились по щекам, но она их уже не чувствовала. Тело стало ватным, безжизненным. Я попытался ее растолкать — ноль реакции. Брызнул водой в лицо — никак. Позвал по имени — тишина. Она была здесь, физически, но ее там не было. Как будто душа вышла из тела и оставила пустую оболочку.
— Юля! — я тряс ее за плечи. — Юля, прекрати! Это не смешно! Очнись!
Ничего.
У меня внутри всё оборвалось. Моя ярость испарилась в одно мгновение, сменившись дикой тревогой. Я подхватил ее на руки — она была легкой, как пушинка, — отнес в спальню, положил на кровать, накрыл одеялом. Пульс был, дыхание было, но она не реагировала.
Я вернулся на кухню, сел на тот самый скрипучий табурет и набрал номер ее родителей. Трубку взяла Елена Сергеевна.
— Алло? Лёшенька? — ее голос был сонным, она еще не поняла, что случилось. — Что-то случилось? Вы там как?
— Елена Сергеевна, — сказал я. — Приезжайте. Срочно. Юле плохо.
— Что значит плохо? — голос сразу стал острым. — Что случилось? Она заболела? Скорая нужна?
— Я не знаю, что это. Она не реагирует. Глаза закрыты, но она дышит. Я не могу ее привести в чувство.
— Мы выезжаем! — крикнула она. — Вызывай скорую!
— Я сначала хотел вас позвать. Она… у нас был разговор. Тяжелый. Я не буду объяснять по телефону. Приезжайте.
Я сбросил вызов. Смотрел в стену. В голове было пусто. Я пытался понять, как до такого дошло. Как мы, которые смеялись над общим столом, которые планировали детей, которые были неразлучны восемь лет, дошли до этого. Я вспомнил, как мы познакомились — на дне рождения у общих знакомых, она была в синем платье, и я подошел к ней, потому что никто больше не подходил, а она сидела одна и казалась такой потерянной. Я вспомнил нашу первую поездку на море, когда у нас не было денег на нормальную гостиницу и мы жили в палатке. Она не жаловалась. Она смеялась. Она говорила, что это приключение. Я вспомнил, как она держала меня за руку, когда умерла моя бабушка, и я рыдал у нее на плече, а она гладила меня по голове и говорила: «Я с тобой. Я никуда не уйду».
И вот теперь это.
Родители прилетели через час. Перепуганные до смерти. Елена Сергеевна — маленькая, суетливая, с огромными глазами — влетела в квартиру первой.
— Где она? — закричала она. — Что ты с ней сделал? Ты ее тронул? Леша, ты бил ее? Отвечай!
— Я пальцем ее не тронул, — сказал я. — Она в спальне. Я просто сказал ей, что ухожу. И она… она выключилась.
— Что значит «уходишь»? — Юрий Петрович, всегда спокойный и рассудительный, сейчас был бледнее мела. — Вы поссорились? Из-за чего?
— Потом, — сказал я. — Сначала к ней.
Они бросились в спальню. Я слышал, как они трясли ее, тормошили, звали по имени. Елена Сергеевна плакала. Юрий Петрович матерился сквозь зубы.
— Юля, доченька, очнись! — голос Елены Сергеевны срывался на крик. — Посмотри на меня! Это мама! Юля!
Ничего.
Мне пришлось во всем признаться. Я не хотел этого делать, пока она в таком состоянии, но выхода не было. Я показал им видео. Юрий Петрович посмотрел первые десять секунд, потом закрыл глаза и отвернулся. Его лицо стало серым.
— Боже, — прошептал он. — Боже мой.
Елена Сергеевна закрыла лицо руками и зарыдала в голос.
— Это не она, — сказала она. — Это не может быть она. Ее подставили. Ее опоили. Ее заставили.
— Я не знаю, — сказал я. — Я знаю только то, что видел.
Они вызвали платную скорую через знакомых. Юлю на носилках увезли в психиатрическую клинику. Елена Сергеевна уехала с ней. Юрий Петрович остался на минуту.
— Леша, — сказал он. — Я не знаю, что тут говорить. Я не знаю, как это исправлять. Но ты… ты держись. Хорошо?
Я кивнул.
— Я не виню тебя, — добавил он. — Если что. Я понимаю.
Он ушел. Я остался один. Сидел на кухне, смотрел на пустую квартиру и не мог заснуть. Всю ночь я прокручивал в голове нашу жизнь. Все восемь лет. Каждую ссору, каждое примирение, каждое «я тебя люблю». Искал знаки. Искал моменты, когда она смотрела на меня чужими глазами. Не нашел. Или не хотел находить.
Часть третья: Семейный совет и ночной кошмар
На следующий день Юля пришла в себя. Состояние стабилизировали. Она заявила врачам и родителям, что видео было снято без ее согласия, что она ничего не помнит и не понимает, как это могло произойти.
— Я была не в себе, — говорила она. — Мне подсыпали что-то в напиток. Я ничего не помню. Это не я. Это не настоящая я.
Семья решила подавать заявление в полицию. В отдел по киберпреступности. Ее особо не расспрашивали, не давили — врачи сказали, что любое давление может спровоцировать новый срыв. Родителям было жутко стыдно передо мной. Елена Сергеевна звонила несколько раз, извинялась, плакала.
— Лешенька, — говорила она. — Ты только не делай резких движений. Дай ей время. Дай нам время. Мы разберемся. Мы найдем этого мерзавца. Мы докажем, что она не виновата.
Я молчал. Я не знал, что говорить.
После выписки Юлю забрали за город, на дачу. Подальше от городской суеты. Всё, что происходило дальше, мне пересказывала ее сестра Катя. Она стала чем-то вроде посредника между мной и их семьей.
— Как ты? — спросила Катя в первый раз, когда мы встретились в кафе.
— Нормально, — сказал я. — Насколько это возможно.
— Ты правда ее бросишь?
— Кать, — я посмотрел на нее. — Ты видела это видео?
— Нет, — она отвела взгляд. — И не хочу видеть.
— А я видел. И я не могу это забыть. Я не могу смотреть ей в глаза после того, что видел. Я не могу лежать с ней в одной постели, зная, что она лежала с другим. Я не могу.
— Но вы же восемь лет вместе, — Катя почти плакала. — Неужели ничего нельзя исправить? Люди ошибаются. Люди прощают.
— Я не знаю, — сказал я. — Может, я и прощу когда-нибудь. Но забыть — никогда. И жить с этим — я не смогу.
Через пять дней родители Юли вызвали меня на «семейный совет» к ним на дачу. Я долго думал, ехать или нет. Позвонил Сане.
— Что думаешь? — спросил я.
— Думаю, езжай, — сказал Саня. — Но будь осторожен. Они сейчас в режиме «спасаем Юлю любой ценой». Твои интересы там никого не волнуют. Ты для них — либо союзник, либо враг. Если не будешь играть по их правилам — станешь врагом.
— Я и так враг, наверное.
— Нет. Пока ты с ними, ты потенциальный спаситель. Как только скажешь, что уходишь, — ты тот, кто бросил их дочь в трудную минуту. Запомни это.
Я поехал.
На даче было тихо. Сентябрьское солнце, желтые листья, яблони, которые Юля так любила. Мы сидели в просторной гостиной: Елена Сергеевна, Юрий Петрович и Катя. Все выглядели так, будто месяц не спали. Я — с синяками под глазами и осунувшийся.
— Леша, — начала Елена Сергеевна. — Спасибо, что приехал. Мы хотим поговорить как семья. Как одна большая семья, которой мы всегда были.
— Я слушаю, — сказал я.
— Мы бы хотели, чтобы и твои родители присутствовали, — добавила она. — Для полного взаимопонимания. Чтобы все было честно и открыто.
— Нет, — сказал я. — Это исключено. Мои родители здесь ни при чем. Мы взрослые люди. И с отцом у меня, мягко говоря, натянутые отношения. Не нужно их в это втягивать.
Юрий Петрович кивнул:
— Хорошо. Как скажешь.
Они рассказали о Юле. Она заперлась в своей комнате наверху, ни с кем не говорит, почти не ест. Ей очень стыдно и страшно, что все ее осудят. Она боится, что я ее брошу. Она боится, что останется одна.
— Мы подали заявление в полицию, — сказал Юрий Петрович. — Следователю нужны будут показания тех, кто нашел видео. Твой друг Миша сможет прийти?
— Да, — сказал я. — Он готов помочь.
— Спасибо, — Елена Сергеевна вытерла глаза. — Лешенька, мы понимаем, как тебе тяжело. Мы знаем, что она виновата. Мы не оправдываем ее. Но она сейчас в таком состоянии… Она может не пережить, если ты уйдешь.
— Это шантаж? — спросил я.
— Нет! — она всплеснула руками. — Что ты! Мы просто просим… дай ей время. Дай нам время. Не принимай решений сейчас, когда все на эмоциях.
— Я уже принял решение, — сказал я. — Я еще не сказал ей, но я принял.
Тишина повисла в комнате. Катя смотрела в пол. Юрий Петрович сжал челюсти.
— Леша, — сказал он. — Я тебя понимаю. Как мужчина. Я бы, наверное, сделал то же самое. Но как отец… я прошу тебя. Не сейчас. Дай ей оклематься. А потом делай что хочешь.
— Я подумаю, — сказал я, хотя уже знал, что не изменю решения.
Они зачитали заключение психолога из клиники: острый реактивный психоз на фоне сильнейшего стресса. Официальный диагноз. Психолог хотел сообщить в полицию на меня — мол, это я довел ее до такого состояния своими обвинениями. Но Катя переубедила. А когда врачи осмотрели Юлю и не нашли ни одного синяка или следа побоев, вопрос отпал сам собой.
— Он хотел заявить на меня? — я усмехнулся. — За то, что я узнал об измене и предъявил ей?
— Он не знал всех обстоятельств, — быстро сказала Елена Сергеевна. — Мы все объяснили. Вопрос закрыт.
Весь этот разговор превратился в бесконечный поток слез и причитаний. Они хотели взять всё под контроль: лечение Юли, ее учебу, финансы. Всё, лишь бы она не натворила новых глупостей. Я чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Мои чувства, моя боль, моя разрушенная жизнь — никого не волновали. Главное было — спасти Юлю от самой себя.
Я уехал поздно вечером. По дороге звонил Сане.
— Ну как? — спросил он.
— Как на поминках, — сказал я. — Похоронили наши отношения и теперь плачут над гробом. Но плачут почему-то не по мне.
— Я же говорил. Ты для них теперь либо спасательный круг, либо предатель. Другого не дано.
— Я знаю.
Через неделю случилось то, что перевернуло всё с ног на голову.
Три часа ночи. Звонит Елена Сергеевна. Я еле продрал глаза, взял трубку, а она просто кричит в истерике:
— Леша! Леша, приезжай скорее! Юля схватила нож! Она закрылась в ванной! Она никого не пускает! Она требует только тебя! Пожалуйста, приезжай! Она убьет себя!
Я оцепенел.
— Что значит «схватила нож»? — спросил я, хотя в голове уже все загудело.
— Кухонный нож! Большой! Она заперлась, кричит, что не хочет жить! Юрий Петрович пытался выломать дверь, но она кричит, что если войдут — она себя порежет! Леша, она тебя слушается! Только тебя! Приезжай, умоляю!
Я не помню, как оделся. Не помню, как вышел из дома. Не помню, как завел машину. Я гнал по ночной трассе, нарушая все мыслимые правила. Стрелка спидометра зашкаливала. Я благодарил бога, что на этом участке еще не поставили камеры, иначе меня бы точно лишили прав.
В голове билась одна мысль: «Только не это. Только не это. Только не дай ей сделать это».
Я влетел во двор дачи. У дома стояли перепуганные Елена Сергеевна и Катя. Они тряслись и плакали. Юрий Петрович был внутри, пытался говорить с Юлей через закрытую дверь ванной.
— Юля, доченька, открой! — его голос был хриплым, он кричал уже несколько часов. — Папа здесь! Папа никуда не уйдет! Открой дверь!
— Уйди! — кричала Юля из-за двери. — Я сказала, уйди! Я хочу Лешу! Позовите Лешу!
— Я здесь! — закричал я. — Юля, я здесь! Открой дверь!
Я подбежал к двери. Юрий Петрович отступил, тяжело дыша.
— Леша, — сказал он. — Она уже два часа там. Мы боимся, что она сделает что-то с собой. Пожалуйста…
— Юля, — я постучал. — Это я. Леша. Открой дверь. Пожалуйста.
Тишина. Потом всхлип.
— Ты правда приехал? — голос дрожал.
— Да. Я здесь. Я приехал. Открой.
— Ты не бросишь меня? — голос был детским, беспомощным. — Ты меня простишь?
— Юля, открой дверь. Сначала открой, потом поговорим.
— Нет! — закричала она. — Сначала скажи! Ты меня простишь? Ты останешься со мной?
Я закрыл глаза. Я понимал, что сейчас от моего ответа зависит, будет ли она жива. Но я не мог сказать то, что она хочет слышать. Не мог врать в такой момент.
— Юля, — сказал я. — Я не знаю, смогу ли я простить. Но я знаю, что я не хочу, чтобы ты пострадала. Открой дверь. Пожалуйста. Я прошу тебя.
Долгая тишина. Я слышал, как она плачет. Как нож, наверное, дрожит в ее руках. У меня сердце разрывалось.
— Юля, — сказал я. — Помнишь, как мы ездили в Сочи? Как ты упала с велосипеда и разбила коленку? И я тебя нес на руках три километра до аптеки? И ты смеялась и говорила, что я герой. Помнишь?
— Помню, — прошептала она.
— Ты тогда сказала: «С тобой я ничего не боюсь». Помнишь?
— Помню.
— Так вот. Я сейчас здесь. Я не уйду. Открой дверь.
Щелкнул замок. Дверь медленно открылась. Юля стояла на пороге с совершенно безумным взглядом. Нож был в ее руке, но она смотрела на него так, будто забыла, зачем он здесь. Вид у нее был жуткий: серая, землистая кожа, пустые глаза, волосы спутаны, губы потрескались.
— Леша, — прошептала она. И нож выпал из ее руки с глухим стуком.
Она завыла — диким, нечеловеческим воем, бросилась ко мне, вцепилась в мою футболку, зарылась лицом в мою грудь. Я обнял ее. Вся моя злость, вся моя обида, вся боль куда-то делись. Я просто стоял и держал ее, чувствуя, как она дрожит, как ее тело сотрясают рыдания.
— Не бросай меня, — повторяла она. — Не оставляй меня одну. Я умру без тебя. Я правда умру.
— Тихо, — сказал я. — Тихо. Я здесь.
Она уснула у меня на руках. Прямо на полу в коридоре. Обессиленная, раздавленная. Мы с Юрием Петровичем отнесли ее в кровать. Я сидел рядом, смотрел на ее лицо — такое спокойное во сне, такое беззащитное — и не мог понять, как человек, который был моим домом восемь лет, мог превратиться в это.
Ночью я вышел на кухню. Сидел, курил в окно, хотя бросил год назад. Юрий Петрович сел напротив.
— Леша, — сказал он. — Я знаю, что мы не имеем права тебя просить. Но ты видел, что происходит. Она нас не слушает. Только тебя.
— Я знаю, — сказал я.
— Я понимаю, что она виновата. Я понимаю, что ты имеешь полное право уйти. Но если ты уйдешь сейчас… она не выживет. Я не знаю, как это сказать по-другому. Она не выживет.
— Это шантаж, — повторил я.
— Нет. Это правда, — он посмотрел мне в глаза. — Я отец. Я бы никогда не сказал этого, если бы не был уверен.
Я молчал долго. Потом сказал:
— Я подумаю.
Часть четвертая: Правда, манипуляция и решение
Утром на кухне Катя рассказала мне то, чего я не знал все эти годы. Мы сидели вдвоем, пили горький кофе, и она говорила тихо, чтобы никто не слышал.
— Леш, — сказала она. — Я должна тебе кое-что сказать. Ты не знаешь этого, но я считаю, что ты имеешь право знать.
— Что? — спросил я.
— У Юли и раньше бывали срывы. Не такие сильные, как сейчас, но были. Еще в школе. Потом в универе. Мама всегда это скрывала. Водила к платным психологам, давала таблетки, но никто не знал. Даже папа не все знает.
— Почему ты мне это говоришь? — спросил я.
— Потому что ты должен понимать, во что ввязываешься, — Катя посмотрела на меня с болью. — Если ты останешься — это не будет прежняя Юля. Она уже не будет прежней. Это будет бесконечная череда срывов, лечения, стабилизаций и новых срывов. Ты к этому готов?
— Я не знаю, — сказал я честно.
— И еще, — Катя отвела взгляд. — Насчет того видео. Я не хочу тебя ранить, но… я видела переписку. Когда Юля сдала телефон следователям. Там было не одно сообщение. Он ей писал несколько недель. Она отвечала. Она была в своем уме, Леш. Она была в полном уме.
Я закрыл глаза.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что ты должен знать правду. Мама и папа сейчас в режиме отрицания. Они хотят верить, что ее опоили, заставили, изнасиловали. Но это не так. Она сама этого хотела. Я не знаю почему. Но это был ее выбор.
— Спасибо, — сказал я. — За правду.
— Я не хотела тебя сделать больно, — Катя заплакала. — Я просто… я не могу смотреть, как ты тут утопаешь в их лодке, которая уже давно тонет.
Ситуация была патовая. Елена Сергеевна — с рецидивом серьезной болезни, сама еле ходит, на лечении. Юрий Петрович — вечно на работе, содержит всех. Катю с работы уже выживают из-за бесконечных семейных драм и отгулов. Юле нужен круглосуточный присмотр.
И они начали меня умолять.
— Леша, — сказала Елена Сергеевна, когда я зашел в гостиную. — Мы хотим тебя попросить. Останься. Помоги ей. Ты единственный, кого она слушает. Ты единственный, кому она доверяет.
— Я не могу, — сказал я. — Я не психолог. Я не санитар. Я не могу быть ее сиделкой.
— Мы не просим быть сиделкой, — она заплакала. — Мы просим быть рядом. Просто быть рядом. Она без тебя не справится.
— А кто будет рядом со мной? — спросил я. — Кто поможет мне справиться с тем, что я увидел? Кто вернет мне мои восемь лет?
Они молчали. И в этом молчании я услышал ответ.
Но я, дурак, из-за своей старой любви и уважения к ее родителям, которые всегда были ко мне добры, согласился остаться. Временно, сказал я себе. Просто чтобы она не натворила глупостей. Просто чтобы они нашли ей нормальных врачей. Просто чтобы пережить этот кризис.
Это было моей главной ошибкой.
Я вернулся в город. Встретился с Мишей в кафе. Он выглядел паршиво — круги под глазами, дергается, плохо спит.
— Лех, — сказал он. — Я виноват. Если бы я не нашел это видео, может, вы бы жили дальше. Может, она бы одумалась. Может…
— Стоп, — сказал я. — Ты не виноват. Виновата она. Ты сделал то, что должен был сделать. Если бы ты скрыл — ты был бы не друг, а сволочь.
— Ты правда так думаешь?
— Да. И спасибо тебе. За то, что сказал. За то, что не побоялся.
Он кивнул, вытер глаза. Сказал, что готов дать показания в отделе киберпреступлений. Сказал, что поможет следствию чем сможет. Я обнял его. Мужики не плачут, но у нас обочины глаза были мокрыми.
Позвонил Сане. Рассказал про ночной кошмар с ножом, про то, что меня уговорили остаться.
Саня взорвался.
— Ты что, охренел?! — заорал он в трубку. — Ты серьезно собрался там оставаться? Леха, ты что, не видишь, что происходит? Она манипулирует тобой! Она и ее родители!
— Она чуть не порезала себя! — сказал я.
— И что? Это не твоя ответственность! Ты что, хочешь всю жизнь быть ее поводырем? Ты хочешь проснуться через десять лет и понять, что ты не жил, а вытаскивал ее из очередного срыва? Она тебе изменила, Леха! Она трахалась с другим мужиком, снимала это на видео, а теперь изображает жертву! И ты на это ведешься!
— Я не ведусь, — сказал я. — Я просто… я не могу бросить человека в таком состоянии.
— Можешь! — орал Саня. — И должен! Ее место в специализированном стационаре, а не на твоей шее! Ты увязнешь в этом болоте, Леха! Ты утонешь!
— Мне нужно время, — сказал я.
— Время? У тебя нет времени! Каждый день, который ты там проводишь, ты все глубже залезаешь в это дерьмо! Ты слышишь меня?
— Слышу.
Он замолчал. Долго дышал в трубку. Потом сказал спокойнее:
— Ладно. Делай как знаешь. Но если что — я рядом. Звони в любое время. Даже в три часа ночи. Даже если просто молчать. Я приеду. Ты понял?
— Понял. Спасибо, Сань.
Я повесил трубку. Сидел на кухне своей пустой квартиры (Юля была на даче) и смотрел в стену. Я понимал, что Саша прав. Я понимал, что меня втягивают в чужое безумие. Но я не мог просто взять и уйти. Не после того, как держал ее на руках, когда она рыдала и просила не бросать.
Я записался к психологу. Женщина средних лет, спокойная, с мягким голосом. Она выслушала меня, не перебивая. Потом задала вопрос, который перевернул всё.
— Леша, — сказала она. — Ты хочешь быть ее сиделкой до конца своих дней? Или ты хочешь жить своей собственной жизнью?
— Я хочу жить своей жизнью, — сказал я.
— Тогда почему ты этого не делаешь?
— Потому что мне жалко ее. Потому что я чувствую вину.
— Вину за что?
— За то, что ухожу в тот момент, когда ей хуже всего.
— А кто должен чувствовать вину за то, что она сделала? — спросила психолог. — Кто должен отвечать за ее поступки?
Я молчал. Потому что ответ был очевиден.
— Ты не несешь ответственности за ее решения, — сказала она. — Ни за измену. Ни за срыв. Ни за угрозы. Это ее выбор. И твой выбор — оставаться или уходить. Но если ты останешься из чувства вины или жалости — вы оба будете несчастны.
Я вышел от психолога с ощущением, что в голове включился свет. Я наконец увидел все эти красные флаги, которые упорно игнорировал.
Я поговорил со своими тетками — сестрами отца, которые меня вырастили после того, как родители развелись и мать уехала. Позвонил по видео. Тетя Галя, старшая, всегда строгая, но справедливая, взяла трубку.
— Лешенька, — сказала она. — Мы знаем. Мы уже всё знаем. Юля нам звонила несколько дней назад. Плакала, просила поговорить с тобой, чтобы ты не уходил.
— Что? — я опешил. — Она вам звонила?
— Да. И не только сейчас. Она вообще часто звонила нам все эти годы. Расспрашивала про твое детство, про то, что ты любишь, про твои привычки. Мы даже деньги потихоньку откладывали вам на свадьбу. Втайне от тебя.
— Вы знали, что она мне изменила?
— Узнали от нее же, — тетя Галя вздохнула. — Она рассказала. Плакала. Говорила, что это была ошибка, что она любит только тебя, что не переживет, если ты уйдешь.
— И что вы ей ответили?
— Сказали, что это не нам решать. Что ты взрослый человек. Но я скажу тебе сейчас то, что не сказала ей: Леша, ты имеешь право уйти. Ты имеешь право на свою жизнь. Не надо жертвовать собой ради того, кто тебя предал. Даже если ты ее любишь. Даже если жалко.
— Вы правда так думаете?
— Правда. Возвращайся к нам. Мы поможем. Не пропадешь.
Я заплакал. Впервые за долгое время.
— Спасибо, теть Галь. Я приеду.
Часть пятая: Финал
Я написал заявление на увольнение по собственному. Расторг договор аренды квартиры. Собрал вещи. Денег было в обрез, почти ноль, работы в том городке, где живут тетки, нет. Но я решил рискнуть. Лучше рискнуть и начать с нуля, чем медленно умирать в чужом аду.
С родителями Юли я объяснился максимально жёстко и прямо.
Я приехал к ним на дачу. Юля была в своей комнате, не выходила. Елена Сергеевна сидела в гостиной, бледная, с красными глазами. Юрий Петрович стоял у окна, смотрел на улицу, но я видел, что он не видит ничего за окном.
— Я уезжаю, — сказал я. — Навсегда. Я не могу здесь больше находиться.
— Лешенька, — начала Елена Сергеевна.
— Нет, — я поднял руку. — Не надо. Я всё решил. Я скину вам контакты хорошей платной клиники для Юли. Я больше не могу и не буду нести ответственность за взрослого человека, который меня предал.
— Она больна! — закричала Елена Сергеевна. — Ты же видишь, что она больна! Как ты можешь бросать больного человека?
— Она не была больна, когда ложилась в постель с другим, — сказал я. — Она не была больна, когда снималась на видео. Она не была больна, когда строила планы на нашу свадьбу, уже зная, что сделала.
— Это было до того! — кричала она. — До! Она оступилась! Люди оступаются!
— Я оступился, когда согласился остаться, — сказал я. — Это была моя ошибка. Но я ее исправляю.
Елена Сергеевна зарыдала. Юрий Петрович подошел ко мне. Я думал, он начнет кричать. Но он просто молча протянул руку.
— Я понимаю, — сказал он. — Я бы сделал то же самое.
Мы пожали руки. В его глазах я увидел понимание. И боль. Боль отца, который теряет не только дочь, но и человека, которого считал сыном.
— Прощайте, — сказал я.
Я ушел. Не оборачиваясь.
Что касается того типа с видео. Юля призналась следователям, что это был иностранец, который приезжал по работе по контракту на несколько месяцев. Познакомились в приложении для знакомств. Она говорила, что это была случайность и всего один раз. Но следствие быстро выяснило по переписке и геолокации: встреч было несколько. В разных гостиницах города. Это был осознанный, многократный выбор. Она не заявляла о насилии или изнасиловании. Только о том, что была «немного выпивши».
Дело заглохло. Тот мужик улетел к себе в Европу. Наша полиция не стала заморачиваться с международным розыском ради «слива» видео. Юрист, с которым я консультировался, сказал прямо: «Шансов ноль, забудь».
Почему она это сделала? Я не знаю. И уже не хочу знать.
Я уезжаю через два дня. Билеты уже куплены. Я думаю, оставлю ей прощальное письмо. Напишу: «Спасибо за восемь лет. Спасибо за то, что вытащила меня из депрессии. Спасибо за всё хорошее. Я желаю тебе счастья. Но я не могу быть твоим счастьем. Прощай».
Я хочу уйти с поднятой головой. Не с чувством вины. Не с обиды. Просто уйти.
Как ни странно, вся эта грязь и боль показали мне, что я не один. У меня есть настоящие друзья. Саня, который был рядом в самые темные часы. Миша, который рискнул нашей дружбой, чтобы сказать правду. Мои тетки, которые ждут меня и поддержат. Я не один. Это важно.
Да, любовь всей моей жизни изменила мне. А потом устроила из этого целое шоу с ножами и психушкой. Но я выжил. Я справился. Мне нечего стыдиться и не в чем себя упрекать. Я был отличным парнем. Верным. Любящим. Я заслуживаю нормального будущего. Без этих качелей. Без этого ада.
Я закрываю чемодан. Завтра — последняя ночь в этом городе. Послезавтра — поезд. Новая жизнь. Я не знаю, что меня ждет там, в маленьком городке с тетками, без работы, без денег, с кучей вопросов. Но я знаю одно: я свободен.
Надеюсь, это финал истории. И я никогда больше не вернусь в этот кошмар.