Меня до дрожи, до дергающегося глаза раздражают эти бесконечные разговоры бабушки о прощении.
— Внученька, надо уметь прощать, — мягко, но настойчиво повторяет она. — Без прощения душа черствеет.
Я сжимаю кулаки и отвечаю сквозь зубы:
— Простить? Кого именно я должна простить, бабушка? Человека, который променял меня на бутылку?
— Время лечит, — вздыхает она. — Люди меняются.
— Меняются? — я резко оборачиваюсь к ней. — А как насчёт человека, который равнодушно смотрел на мои слёзы, отпихивал меня ногой и уходил пить? Или того, кто за тридцать лет не поздравил меня ни с одним днём рождения?
Слова рвутся наружу, как давно сдерживаемый поток.
— О своей матери я не могу сказать ни одного доброго слова. И уж точно не стану мириться, не стану притворяться, будто ничего не было.
У других, бывает, в детстве мама была настоящей мамой — ласковой, заботливой, а потом всё пошло наперекосяк. У меня такого не было. Мои первые воспоминания — это крики, ругань, мать, набрасывающаяся на бабушку с кулаками, потому что та не пускает её на очередную пьянку.
Помню, как мать набрала кредитов, валялась у бабушки в ногах, умоляла помочь. Бабушка тогда продала и дачу, и дедову машину, но денег всё равно не хватало.
А потом бабушка уехала на заработки, оставив меня с матерью. Та клялась, божилась, что всё осознала, что больше ни капли. Но стоило бабушке уехать — и всё началось заново.
Я помню, как захлебывалась от страха, рыдала, цеплялась за её рукав:
— Мама, не уходи! Пожалуйста, не оставляй меня одну!
А она лишь молча смотрела на меня, отпихивала ногой от двери и уходила.
Бывало, я оставалась одна на несколько дней. Соседи подкармливали меня, иногда забирали к себе ночевать. А потом приехала опека и отправила меня в детский дом.
Странно, но там мне было хорошо. Меня кормили, со мной играли, рядом были другие дети. И не было этой удушающей атмосферы, этого смрада недельного запоя.
Четыре года я прожила в детском доме. Бабушка навещала меня — плакала, привозила подарки, но забрать не могла: она всё ещё закрывала долги моей матери.
Потом бабушка всё-таки забрала меня. Мы жили вдвоём, тихо и спокойно. О матери я ничего не слышала до недавнего времени. И, честно говоря, была бы рада никогда больше о ней не вспоминать.
Мне тридцать лет. У меня есть муж, есть пятилетняя дочь — моя маленькая вселенная. Я окружаю её заботой и вниманием, стараюсь дать ей всё то, чего сама была лишена в детстве: тепло, защиту, безусловную любовь.
Бабушка ещё жива, и я люблю её всем сердцем. Она меня растила, воспитывала, дала образование. Сейчас она часто сидит с правнучкой, и та от неё без ума.
И вот в эту налаженную, счастливую жизнь вдруг врывается тень прошлого.
— Приезжай, внученька, — звонит бабушка. — Поговорить надо. Только приезжай одна.
Я приезжаю. На кухне сидит какая‑то измождённая, потрёпанная жизнью женщина. Вид такой, будто она долго и упорно уничтожала себя чем‑то. Я даже не сразу понимаю, что это моя мать, пока бабушка не произносит:
— Это твоя мама, доченька. Она хочет с тобой поговорить.
Оказалось, мать успела несколько раз отсидеть, всё у неё плохо, вот и приползла к бабушке. А бабушка простила. И теперь хочет, чтобы простила и я.
Мать пытается меня обнять, но меня буквально передергивает от отвращения. Физически невыносимо находиться рядом с ней.
— Ну что ты, милая, — уговаривает бабушка. — Не вороши былое. Давай начнём всё с чистого листа.
Я отступаю на шаг и холодно спрашиваю:
— С чистого листа? А как же те годы, когда я плакала в пустой квартире? Как те дни, когда мне было страшно засыпать одной? Мне что, лоботомию сделать, чтобы всё это забыть?
— Она же извинилась, — настаивает бабушка. — Ты должна дать ей шанс. Не чужие же люди.
— А что мне от этих извинений? — мой голос звучит жёстко. — Они не вернут мне детство. Не сотрут память о страхе и одиночестве.
Мать вдруг подаёт голос:
— Я бы хотела познакомиться с твоей дочерью… Она же моя внучка.
Бабушка кивает:
— Да, внученька, это правда. Было бы хорошо…
Я резко обрываю их:
— Нет. У меня нет матери. Она умерла для меня давным‑давно. И мою дочь я с ней знакомить не стану. Хватит с меня психологических травм.
Бабушка смотрит на меня с болью, но я твёрдо добавляю:
— Недавно ты поставила условие: либо я мирюсь с матерью, либо ты отписываешь квартиру ей. Что ж… Пусть делает с квартирой что хочет. Мне всё равно. Лучше я останусь без наследства, чем позволю этой женщине снова разрушить мою жизнь.