Татьяна отодвинула тарелку с недоеденным борщом и посмотрела на меня в упор, не мигая. В кухне пахло кислым тестом и лекарствами — этот запах за последний год намертво въелся в занавески.
— Слышь, Ленка, — сказала она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Давай дохаживай отца по совести. У меня спина не казенная, да и нервы сдают на него смотреть. А дом я Виталику отпишу, моему сыночке. Ему нужнее, он мужик, ему гнездо надо вить, а ты и в своей однушке перебьешься.
Я тогда даже ложку не выронила. Просто смотрела, как за окном старая яблоня бьется ветками об облупившийся подоконник. Я даже не удивилась, просто внутри всё привычно сжалось. Отец лежал в соседней комнате, за тонкой перегородкой, и я молилась только об одном: чтобы он этого не слышал. Хотя в его состоянии, после второго инсульта, он уже вряд ли понимал смысл этих бабьих делёжек.
— Поняла меня? — Татьяна прищурилась, не дождавшись ответа. — Ты же дочь, это твой долг. А Виталик — он парень молодой, ему старт нужен. Мы с отцом так решили. Ну, так я решила, а он не возражал.
Я молча встала, взяла её грязную тарелку и поставила в раковину. Что тут скажешь? Спорить с мачехой, которая прожила с отцом последние пятнадцать лет, было бесполезно. Она всегда считала этот дом своим, хотя пришла сюда с одним чемоданом и сыном-подростком, который за все годы палец о палец не ударил.
Весь следующий год тянулся, как один и тот же день, снова и снова. Мой маршрут был коротким: работа в поликлинике, аптека, дом отца. Утром забежать, сменить памперс, покормить с ложечки перетертой кашей. Вечером — то же самое, плюс влажная уборка. Татьяна в это время обычно сидела перед телевизором или уходила «подлечить нервы» к соседке Нинке.
— Лена, купи отцу «Сени», — бросала она мне вдогонку, когда я уже стояла в дверях. — И капли те, синие, они закончились. Денег не дам, у меня Виталику на кредит за машину не хватает, совсем парня задушили процентами.
Я покупала. Подгузники по три тысячи за пачку, лекарства — ещё две, спецпитание и влажные салфетки мешками. Моя медсестринская зарплата таяла быстрее, чем успевала приходить на карту. Один раз попросила Виталика помочь перестелить кровать — отец у меня крупный был, мне одной тяжело его ворочать.
— Мать, скажи ей, — буркнул Виталик, не отрываясь от телефона. — У меня спина со вчерашнего дня ноет. В качалке пережал. Пусть сиделку нанимает, если сама не справляется.
Татьяна тут же подбоченилась:
— И то верно, Лена. Что ты из брата жилы тянешь? Он работает, устает. А ты женщина, тебе привычно.
Отец ушел тихо, под утро, в середине ноября. На похороны Виталик пришел в новой кожаной куртке, купленной, видимо, на те самые «сэкономленные» на лекарствах деньги. Татьяна рыдала в голос, причитала так, что на кладбище оборачивались чужие люди. Я стояла рядом, чувствуя только пустоту и какую-то странную, звонкую тишину внутри.
Через две недели после сороковин началось.
Я заехала забрать кое-какие свои вещи — старый фотоальбом и мамину шкатулку. Татьяна встретила меня в коридоре, преградив путь в комнаты.
— Вещи забираешь? Правильно. Мы с Виталиком в понедельник ремонт затеваем. Обои купили, шелкографию, по две тысячи за рулон. Он сюда невесту привести хочет, не в этом же старье им жить.
— Какую невесту, Татьян? — я прислонилась к косяку. — Отец только ушел. Полгода же еще не прошло, в наследство вступать рано.
— А что нам вступать? — она самодовольно хмыкнула. — Мы тут прописаны, мы семья. А ты давай, ключи на столик положи. Нечего тебе тут больше высматривать.
Я посмотрела на неё. На её свежий шеллак ядовитого цвета на ногтях, на новую цепочку, поблескивающую в вырезе халата. И вдруг мне стало так спокойно, как не было весь этот год.
— Ключи я оставлю, — сказала я тихо. — Только ты, Татьян, с ремонтом-то не спеши. Поговорить нам надо.
— О чем говорить? Сказала же — дом Виталику. Иди с Богом, Лена.
Я вышла на крыльцо. Старая калитка привычно скрипнула. Я знала, что отец за три года до болезни, когда Татьяна только начала потихоньку обрабатывать его на предмет «отписать дом Виталику», позвал меня к нотариусу. Он тогда сказал коротко: «Мать твою обидели, когда этот дом строили, всю жизнь она в нем пахала. Не хочу, чтобы чужие люди здесь распоряжались».
Полгода пролетели быстро. Я жила в своей однушке, отсыпалась, ходила на работу и потихоньку приходила в себя. Татьяна не звонила. Виталик, судя по соцсетям, вовсю обживал «свой» особняк — выкладывал фото с шашлыками во дворе.
В день, когда срок вступления в наследство истек, я поехала к нотариусу. А на следующий день — к отцовскому дому.
Машина Виталика стояла у ворот, преграждая проезд. Из открытых окон доносилась громкая музыка. Я постучала в дверь. Открыла Татьяна, вся в строительной пыли, в косынке.
— Ты чего приперлась? — она уперла руки в бока. — Сказала же, ремонт у нас. Рабочие в зале потолок натягивают.
— Рабочих лучше отпустить, — сказала я, доставая из сумки выписку из реестра. — И Виталика позови.
Они вышли на крыльцо вдвоем. Виталик недовольно щурился на солнце.
— Короче, так, — начала я. — Отец еще пять лет назад оформил на меня договор дарения. На весь дом и на участок. Без права пожизненного проживания для кого-либо, кроме него самого.
— Что? — Татьяна побледнела. — Да быть того не может! Мы же женаты были! Я тут пятнадцать лет полы мыла!
— Мыла. А я последние пять лет все квитанции за этот дом оплачивала со своей карты. И налоги тоже. Папа знал, что вы сделаете, когда его не станет.
Виталик сделал шаг ко мне, сжимая кулаки.
— Слышь, ты, умная самая? Мы тут уже сто тысяч в ремонт вбухали! Новые потолки, обои... Ты нам это возместишь!
— Не возмещу, — отрезала я. — Вы делали ремонт в чужом доме без согласия собственника. И ещё Татьян, папа оставил завещание. На все свои счета.
У мачехи в глазах вспыхнула надежда.
— Ну вот! Там же деньги были! Он пенсию 3 года откладывал, ветеранские...
— Деньги там были, — подтвердила я. — Ровно на день похорон хватило. Но к счетам была привязана кредитная карта. Папа взял её, когда ему операцию на глазах делали, помнишь? Семь лет назад. Ты тогда сказала, что «на свои гуляй». Так вот, там долг — триста двадцать тысяч с процентами. И так как ты, Татьян, единственная, кто претендует на его денежное наследство через суд, то и долги эти — твои.
Татьяна осела прямо на ступеньку. Виталик что-то орал про «суд» и «адвокатов», но я уже не слушала.
Я дала им неделю на сборы. Не стала зверствовать, не выкидывала узлы на улицу. Просто стояла и смотрела, как они грузят в ту самую кредитную машину свои вещи и новенькие рулоны обоев, которые рабочие так и не успели поклеить.
— Ты еще приползешь! — крикнула Татьяна, когда Виталик заводил мотор. — Дом старый, крыша потечет, кто тебе её чинить будет? Одинокая ты, злая!
— Чинить будет мастер, которому я заплачу, — ответила я. — Деньгами, которые не придется тратить на чужие кредиты.
Когда их машина скрылась за поворотом, я зашла в дом. В зале стояли голые стены, пахло клеем и штукатуркой. Я прошла в папину комнату, села на кровать и впервые за долгое время заплакала. Не от горя, а от того, что иногда всё-таки бывает по-честному, хоть и поздно.
Прошел месяц. Я наняла нормальную бригаду, они за две недели привели дом в порядок. Никакой шелкографии — просто светлые, уютные стены. Продавать я его не стала. Теперь каждые выходные я приезжаю сюда, топлю печку и долго сижу на крыльце с чашкой чая.
Татьяна с сыном переехали в комнату в коммуналке, которую она когда-то сдавала. Виталик машину продал — долги банку пришлось отдавать, никуда не делись. А не так давно увидела её в магазине — она сделала вид, что меня не заметила, быстро свернула в отдел с бытовой химией. А я купила саженец новой яблони, взамен той, старой. Этой весной она должна зацвести.