Письмо лежало на коврике у двери – обычный белый конверт, ничем не примечательный.
Я подняла его, не глядя сунула под мышку вместе с рекламой из ящика и только на кухне, уже с ножом для бумаги в руке, бросила взгляд на имя.
Зорин.
Я уже почти вскрыла конверт.
Зорин – это я. Надежда Зорина, Весенняя, двенадцать. Но имя на конверте было другим. Пётр. Пётр Зорин.
Я опустила нож.
Адрес был написан печатными буквами, аккуратно. Вешняя, семь. Не Весенняя. Совсем другая улица. Просто похожая. И фамилия та же.
Почтальон перепутал.
Надо было положить конверт обратно и отнести на почту. Логично. Правильно.
Но я уже почти вскрыла его.
И нож уже коснулся края.
Я не оправдываюсь – просто так получилось. Три года живу одна, открываю корреспонденцию не глядя, потому что смотреть особо не на что: счета, реклама, иногда уведомления от банка. Имя на конверте я привыкла не читать – я же одна, кому ещё сюда писать?
Конверт вскрылся легко.
***
Письмо было короткое. Пол-листа. Напечатано.
Я прочитала первые две строчки – и всё поняла.
«Ты знаешь, сколько должен. Если не хочешь неприятностей для себя и своих близких, то к пятнице всё должно быть решено».
Дальше шли подробности. Сумма. Способ передачи.
Я положила листок на стол.
Кто-то угрожает этому Петру Зорину.
Пожилое имя. Пётр – это не тридцатилетний предприниматель. Это что-то другое. Я не знала почему, но имя казалось мне старым, тяжёлым.
Я снова посмотрела на конверт. Вешняя, семь. Это в пяти минутах ходьбы отсюда, я знала тот переулок. Частный сектор, небольшие дома.
Что делать с этим письмом, я не понимала.
Выбросить – нельзя. Отнести по адресу самой – странно: приду, скажу «вот, прочитала ваше письмо, держите». Отнести на почту – они что, перешлют угрозу по правильному адресу?
Год назад у соседей с четвёртого обчистили квартиру. Прямо днём, пока Нина Сергеевна была у врача. Замок вскрыли за три минуты. С тех пор я стала замечать всё подряд: чужие машины во дворе, незнакомые лица у подъезда, звуки за стеной. Соседка потом три месяца не могла спать.
Я взяла телефон.
***
– Зорина слушает, – сказала я в трубку, когда мне ответили.
– Дежурный следователь Громов. Слушаю вас.
Голос был спокойный. Без раздражения, но и без лишней вежливости – ровный рабочий голос человека, которому звонят часто.
Я объяснила. Письмо, адрес, вскрытый конверт, угрозы. Старалась говорить по порядку, без лишних слов.
На той стороне была пауза – не долгая, секунды три.
– Такое бывает, – сказал Громов. – Вешняя, говорите?
– Семь. А я на Весенней, двенадцать. Фамилия одинаковая, улицы похожи по названию.
– Понял. Можете никуда не уходить, я подъеду.
Он сказал это без вопросительной интонации. Просто сказал – и я поняла, что это не просьба, а сообщение о том, что произойдёт.
– Хорошо, – ответила я.
***
Громов приехал через сорок минут. Я ждала у окна, смотрела, как во дворе припарковался старый тёмно-синий «Логан». Из него вышел мужчина – невысокий, плотный, в пальто. Шёл к подъезду без спешки.
Я открыла дверь раньше, чем он успел позвонить.
– Зорина? – спросил он.
– Да.
Он вошёл. Огляделся коротко – не по-хозяйски, а профессионально, как будто сразу составил план помещения. Квадратный подбородок, щетина неровная – одна сторона заметно гуще. На третьей пуговице пальто нитка другого цвета: пуговица была пришита заново, не родной ниткой.
Я отдала ему конверт и письмо – сложила в целлофановый пакет заранее, достала из ящика с документами.
Он взял конверт, перевернул. На обратную сторону – особенно внимательно.
– Этот адрес вы читали? – спросил он, кивнув на конверт.
– Нет. Только глядела, кому адресовано.
– Хорошо. – Он убрал конверт в папку. – Пётр Зорин с Вешней, семь – я уже смотрел. Пенсионер, один живёт. Семьдесят четыре года.
Я так и думала.
– Он знает? – спросила я.
– Сейчас узнает.
– Я пойду с вами.
Громов поднял на меня взгляд. Не удивлённый – скорее оценивающий. Молчал секунды две.
– Это не обязательно, – сказал он.
– Я понимаю. Но я пойду.
Он ничего не ответил. Просто кивнул и вышел в коридор, я накинула куртку и пошла следом.
***
Мы шли молча. Апрель, но прохладно – асфальт ещё влажный после утреннего дождя, вдоль забора прошлогодние листья прибило к бордюру. Я шла чуть позади Громова, смотрела на его спину. Пальто было добротным, но носил он его долго – воротник слегка вытерся.
– Почему вы не выбросили письмо? – спросил он, не оборачиваясь.
Вопрос был странным – не следственным, не официальным. Просто вопрос.
– Год назад у моей соседки обокрали квартиру, – сказала я. – Среди дня. Она была у врача. С тех пор я на всё обращаю внимание.
Он кивнул. Не сказал ничего.
Вешняя оказалась тихой улочкой с небольшими домами за деревянными заборами. Седьмой номер – дом с палисадником, крашеные наличники, у крыльца два горшка с сухой землёй. Весной туда посадят что-нибудь, я почему-то это знала.
Громов постучал в дверь.
Долго никто не отвечал. Потом послышались шаги – медленные, тяжёлые.
– Кто? – спросили изнутри.
– Следователь Громов. Откройте, пожалуйста.
Щёлкнул замок.
***
Пётр Зорин оказался именно таким, каким я его представляла. Высокий когда-то, сейчас ссутулившийся. Большие уши с длинными мочками. Руки с выпуклыми суставами – держит дверь двумя пальцами, осторожно. Смотрел на нас без испуга, но с настороженностью.
– Здравствуйте, – сказал Громов и предъявил удостоверение.
Зорин прищурился, наклонился ближе к карточке.
– Не вижу, – сказал он просто. – Очки дома.
– Следователь Громов, районный отдел. Можно войти?
– Входите.
В доме пахло старым деревом и чем-то варёным. Радио бормотало в соседней комнате – негромко, но разборчиво. Зорин провёл нас на кухню, сел к столу, сложил руки.
Громов начал объяснять. Говорил чётко, официально: письмо, угроза, адресовано вам, попало к соседке по ошибке, теперь является частью дела.
Зорин кивал.
Но я видела, что он не понимает. Не потому что глупый – просто не слышит половину. Слуховой аппарат был на серванте, рядом с фотографиями. Зорин явно носил его редко.
И Громов говорил быстро. Привычно, без пауз – как говорят с людьми, которые всё понимают.
– Пётр Иванович, – сказала я.
Зорин повернулся ко мне. Взгляд цепкий, живой.
– Вам написали письмо. В письме вам угрожали – сказали, что если вы не вернёте долг до пятницы, будут неприятности. Вы понимаете?
– Долг? – переспросил он.
– Да. Вы кому-нибудь должны деньги?
Зорин помолчал. Провёл ладонью по столу – медленно, думая.
– Сёмченко, – сказал он наконец. – Я брал у него в прошлом году. На крышу. Обещал вернуть, но не смог пока – пенсия маленькая.
– Вот он и написал письмо. Угрозу. Чтобы вы испугались и заплатили.
– Это незаконно, – добавил Громов.
– Незаконно, – повторила я. – И теперь этим занимается следователь. Вам не нужно ничего делать самому. Понимаете?
Зорин смотрел на меня. Долго.
– Понял, – сказал он. – Значит, испугать хотел.
– Да.
– А ты кто? – спросил он вдруг.
– Надежда Зорина. Письмо к вам попало ко мне – мы однофамильцы, улицы перепутали.
Он хмыкнул – коротко, почти без звука.
– Зорины, значит.
– Зорины.
Он снова посмотрел на свои руки, лежавшие на столе.
– Хорошо, что ты открыла, – сказал он. – Я бы открыл – и не понял бы, наверное.
– Я тоже не сразу поняла, – сказала я. – Читала дважды.
Это была неправда – я поняла с первого раза. Но говорить об этом не стоило.
***
Мы вышли от Зорина через двадцать минут. Громов что-то записывал в блокнот. Я шла рядом.
У калитки он остановился.
– Вы хорошо объяснили, – сказал он.
Не похвалил. Просто констатировал.
– Ему нужно было по-другому, – ответила я. – Официальный язык – он хорошо слышит то, что ждёт. А то, чего не ждёт – уже нет.
Громов смотрел на меня. Я не могла сказать, что он думал – лицо не выражало ничего определённого. Потом он открыл калитку.
– Я вас провожу.
– Не надо.
– По дороге.
Мы дошли до угла молча. Там наши пути расходились – мне направо, ему к машине.
– Что будет с Семченко? – спросила я.
– Задержим по адресу на конверте. Если он реальный – а он реальный, я проверил, – то сегодня вечером.
Он кивнул, как бы прощаясь, и пошёл к «Логану».
Я глядела ему вслед секунду, потом повернула домой.
***
Вечером, в начале девятого, зазвонил телефон.
Я не ждала звонка. Смотрела какую-то передачу вполглаза, думала о разном.
Номер был незнакомый.
– Зорина? Громов.
– Да.
– Взяли. Адрес отправителя оказался его домашним. Семченко дома был. Обыск, изъяли переписку. Там не только Зорин – ещё двое получили похожие письма.
Я не ответила сразу.
– Хорошо, – сказала я.
– Я подумал, вам нужно знать. Вы свидетель по делу, вас вызовут для показаний. Не скоро – недели через три, наверное.
– Понятно.
Пауза.
– Всё в порядке? – спросил он.
Не «есть ли ещё вопросы», не «если что-то непонятно, звоните». Просто – всё в порядке.
Я посмотрела на окно. За стеклом уже стемнело, горели фонари.
– В порядке, – сказала я.
Я не положила трубку сразу.
И он тоже не положил.
Письмо пришло не мне. Адрес был чужой, имя чужое, проблема чужая. Я должна была отнести его на почту и забыть.
Но три года я жила так тихо, что даже почтальон не разобрал, кому писать.
А сегодня разобрался следователь.