Дверь на пятом этаже открылась не сразу. Я уже собиралась стучать второй раз – привычка, выработанная за пять лет обходов: два стука, пауза, третий, – когда щёлкнул замок.
Мужчина лет пятидесяти с чем-то. Крупные руки, два дня небритости, пиджак поверх домашней майки. Смотрел на меня так, будто забыл, что вообще-то сам открыл дверь.
– Добрый день, – сказала я. – Показания счётчика. Управляющая компания.
Он не двинулся с места.
– Мама умерла три дня назад, – сказал он. – Я разбираю вещи.
Я это слышала по-разному за пять лет. «Бабушка в больнице, не до вас». «Хозяйка уехала». Но «мама умерла три дня назад» – это было впервые. Именно так, без предисловий, с порога, незнакомой женщине с планшетом.
– Мне только показания, – сказала я. – На минуту.
Он посторонился.
– Заходите.
***
Квартира была советская, двушка, с запахом старых книг и чего-то сладкого – варенье, наверное, или просто так пахнут квартиры, где долго жила одна пожилая женщина. В коридоре громоздились коробки. Не упакованные – просто поставленные, как будто он принёс их и не знал, что делать дальше. На полу лежала стопка журналов «Работница» за девяносто какой-то год. Рядом – пластиковый пакет, куда явно собирались что-то положить, но так и не положили.
Счётчик был в ванной. Я прошла туда, записала цифры в планшет. Четыреста восемнадцать киловатт-часов за месяц – много для одного человека. Наверное, она плохо спала и по ночам оставляла свет.
Когда я вышла обратно в коридор, мужчина стоял посреди комнаты и смотрел на диван, который был завален одеждой. Просто стоял и смотрел.
Я уже знала, что надо идти. Маршрут, ещё семь квартир, потом сдать планшет.
Но я остановилась.
– У вас есть мешки для мусора? – спросила я.
Он повернулся.
– Что?
– Мешки. Чёрные, для мусора. Разбирать удобнее, когда сразу выбрасываешь.
Он помолчал.
– Наверное, под раковиной. Она всегда там держала.
– Я через час заканчиваю маршрут, – сказала я. – Если хотите – зайду.
Он снова помолчал. Долго, так что я уже решила: нет, не надо было предлагать, человеку нужно одному.
– Хорошо, – сказал он.
***
Его звали Виктор. Я узнала это через сорок минут, когда мы уже разбирали кухонный шкаф и он протянул мне консервную банку с истёкшим сроком и сказал: «Виктор» – просто так, без причины, как будто до этого момента не мог вспомнить, как его зовут.
– Татьяна, – сказала я. – Таня.
– Вы живёте в этом доме?
– Третий этаж.
Он кивнул. Взял следующую банку, посмотрел на дату, положил в мешок.
Мы работали молча. Это я умею – молчать рядом с чужим горем, не заполнять тишину словами. За пять лет обходов я видела всякое: и слёзы у дверей, и злость, и ту особую растерянность, когда человек не знает, в какую сторону смотреть. Я не терапевт и не священник. Я просто иногда задерживаюсь.
Он не плакал. Работал методично, почти жёстко – брал вещь, смотрел, клал в одну из двух стопок. Только иногда замирал над чем-нибудь. Над старым кошельком замер секунд на двадцать. Над маленьким будильником, круглым, советским, – дольше.
– Она его заводила каждый вечер, – сказал он про будильник. – Я помню с детства. Этот звук.
Я промолчала.
– Я звонил раз в неделю. По воскресеньям.
– Это хорошо, – сказала я.
– Этого мало.
Я не стала спорить. Потому что он был прав, и оба мы это знали, и ничего тут не добавишь.
***
Тетрадь он нашёл в ящике письменного стола. Толстая, в тёмно-зелёной обложке, разбухшая от вложенных листочков. Он вытащил её, открыл наугад.
– Хозяйственная книга, – сказал он. – Она всё записывала. Каждую покупку.
Я видела такие тетради у женщин её поколения. Сахар – столько-то рублей. Хлеб. Квитанция за свет. Всё под запись, всё под контроль.
Он листал дальше.
– Тут счета. Вот январь, февраль – она записывала, сколько платила. Зачем?
– Привычка, – сказала я. – Мои родители тоже так делали.
Он перевернул ещё несколько страниц и вдруг остановился.
Я не видела, что там написано. Но лицо его изменилось – не резко, без рывка, просто стало другим.
– Что-то важное? – спросила я.
Он не ответил сразу. Потом поднял голову.
– Здесь страница. Отдельная. Имена соседей.
Я вернула на место вазочку, которую держала в руках.
– Соседей?
– Да. Она писала – кто живёт, что про них знает. – Голос у него был ровный, но что-то в нём изменилось. – «Семья с четвёртого – шумят по вечерам, но помогли с холодильником». «Нина Петровна со второго – муж умер весной, навещать».
Он читал медленно, как будто сам не верил написанному.
– Она за всеми следила? – спросила я.
– Не следила. – Он покачал головой. – Она записывала, кому помогать. Кому нужна компания. Кому – продукты принести. Как список дел, только про людей.
Я стояла у окна. За стеклом был апрель, серый и сырой, и деревья ещё голые, и весь двор выглядел так, будто ещё не решил, стоит ли оживать.
Виктор прочёл ещё несколько имён. Потом замолчал.
– Тут есть про вас, – сказал он.
Я не сразу поняла.
– Что?
– «Таня с третьего, – прочёл он вслух, – одна. Нужна компания по четвергам».
Я не пошевелилась.
Таня с третьего.
Это я.
Валентина Ивановна, которую я видела раза три-четыре в подъезде за все пять лет. Которой я однажды помогла донести сумку до лифта, и мы поговорили минут десять, не больше. Которая, оказывается, знала моё имя, этаж, и записала в тетрадь: одна, нужна компания.
– Это я, – сказала я. – Таня с третьего.
Виктор смотрел на меня.
– Вы были знакомы?
– Нет. То есть – так, встречались в подъезде. Она не знала меня, я не знала её. Я думала.
Я не закончила. Потому что не было слов для этого.
Я думала, что мы чужие люди. Что в многоквартирном доме так и бывает: живёшь рядом годами и не знаешь друг друга. Что это нормально, и меня это устраивало, и не надо было мне сюда заходить с этими мешками для мусора.
А она, оказывается, видела меня. Замечала и думала: одна. По четвергам нужна компания.
Когда она собиралась это сделать? Постучать в мою дверь в четверг? Позвонить? Предложить чай?
Она не успела.
***
Мы ещё час разбирали вещи. Уже почти без слов. Я складывала в мешки то, что явно не нужно, и откладывала в сторону то, что могло понадобиться Виктору решать самому. Он работал рядом, и я чувствовала, что ему важно просто не быть одному.
К восьми вечера коридор стал проходимым.
– Спасибо, – сказал он. – Я бы сам не знал, с чего начать.
– Нормально, – сказала я.
Я взяла свой планшет. Надела куртку. Он проводил меня до двери.
– Вы правда живёте здесь? Пять лет в этом доме?
– Да.
– И мама вас знала.
– Знала.
Он помолчал.
– Она умела это, – сказал он. – Замечать людей. Я думал – только меня так замечала. Оказывается, всех.
Я кивнула. Сказать было нечего – или, скорее, было слишком много, и я не умею столько говорить с незнакомыми людьми.
– До свидания, – сказала я.
– До свидания, Таня.
Я спустилась на третий этаж. Открыла свою дверь. Поставила планшет на полку, где всегда.
В квартире было тихо. По четвергам у меня обычно тихо.
Я встала у окна. Во дворе горели фонари, и под ними мокрый асфальт блестел, и где-то в конце двора шли двое с собакой, и больше никого не было.
Валентина Ивановна видела меня. Пока я ходила мимо её двери с планшетом и записывала цифры, она замечала – и думала, что по четвергам мне нужна компания.
Я так и не знала её имени. Виктор назвал его уже в конце, когда я уходила, и я только тогда поняла, что за пять лет ни разу не спросила.
Валентина Ивановна.
Я повторила это про себя ещё раз. Просто чтобы имя осталось.