Питеродактиль вообще-то не родился летающим. Долгое время он был редкостным домоседом, и никак не мог сообразить, зачем ему эти перепончатые штуки, которыми так неудобно махать. Ящер вообще всегда был туповат. Учёным историком он решил стать в 8 лет от роду, и представлял себе эту работу чем-то вроде безвылазного затворничества в кабинете (да, ему казалось, что всем учёным историкам по умолчанию как-то дают кабинет, к квартире, что ли, пристраивают), и покидать его собирался только ради обеда и ужина.
Жизнь оказалась беспощадна. Во-первых, кабинет почему-то так и не появился, его логово каким было, таким и осталось. Во-вторых, оказалось, что нужные для исследований документы не все сложены в ближайшей библиотеке. Наоборот, они разбросаны по свету, даже в такой, по тогдашнему мнению рептилоида, Тмутаракани, как Москва (знал бы динозавр, что ждёт его впереди).
С 98 года Питеродактиль стал путешествовать за историей. У него сложилась собственная география. Питер - главное место его жизни, но ещё шесть городов прошли через неё и оставили в ней заметный след. Из зарубежных это Амстердам, Венеция и Париж, а из российских - Москва, Вологда и Архангельск. И первое своё путешествие по историческим делам ящер запомнил навсегда, потому что это было правда эпично.
Лето 98го застало его аспирантом в Институте истории РАН и заодно в Европейском университете в С. Петербурге. То было страшное время, когда смертельный враг всего русского и предводитель всемирной закулисы Джордж Сорос наносил России страшный ущерб. На свои деньги он финансировал существование в ней гуманитарных наук, на которые всем остальным было трижды забить. Сейчас-то рептилоид понимает, что правы были именно те, кто забил.
Но факт остаётся фактом, своё первое путешествие на север он предпринял именно на деньги Сороса. Жуть, да и только. В Архангельске была конференция, и ЕУ вдруг взял и оплатил Питеродактилю билеты. Плацкарт, но ведь, блин, не за свои. Волшебное слово "командировка" буквально расправляло крылья. Ящер, разумеется, тут же начал комбинировать. А вот если, например, выехать дня на два пораньше и сделать остановку в Вологде - так можно? Это он сейчас знает, что на казённый счёт ещё и не так можно, а тогда зубки ещё не превратились в клыки...
Словом, Вологда - это то место, куда ящер впервые приехал, будучи в официальной командировке как историк. Рептилоид навсегда запомнил Вологду 90х. Он ехал с особым чувством, легко понятным всякому, кто увлечён своей работой. Для историка XVII века впервые побывать в Вологде - как в том анекдоте, всё равно, что для кого-то сыграть на скрипке Паганини или пострелять из Маузера Дзержинского.
Приходится полагаться на то, что подкидывает память, а это как вспышки картинок в волшебном фонаре.
Поезд до Вологды отличается от тех, что идут на юг, или на Москву. Проводницы спокойнее, и атмосфера неуловимо более домашняя.
Воздух Вологды не похож на питерский. Он суше и как будто пахнет смесью листвы и пыли. Чудесные церкви XVII и XVIII века такие подлинные в своей запущенности. В одной из них ещё живут люди, там общежитие, висит белье на натянутых верёвках, и через речку Вологду перекинут наплавной пешеходный мост, которого сейчас давно уже нет.
Маленький смешной теплоходик катает желающих по реке, и радио играет что-то громкое и нелепое. Дерево фасадов - сухое, запылённое, подгнившее, скрипучее, резное, до невозможности красивое.
На истфаке педуниверситета, куда рептилоид просто пришёл и сказал, что он аспирант и пишет диссертацию у великой Зои Васильевны Дмитриевой, без лишних слов выдали ему ключи от комнаты, в которой стояли четыре койки. Там, прямо на факультете селили тех коллег, у кого не было и не предвиделось денег на гостиницу. Бесхитростное братство нищих, одержимых странной манией к чтению скорописи XVII века и спаянных этим бесполезным умением.
В магазинах местные продукты, которых в Питере ещё не увидишь - и Питеродактиль на полном серьёзе пытался найти особый вкус в вологодском молоке и твороге.
Софийский собор обшарпан снаружи, тёмен внутри, пуст и одинок, как будто вокруг него всегда белая ночь. Автобус до Прилук, и неизвестно, будет ли обратный. Прилуцкий монастырь ещё в безыскусном полузапустении, когда можно просто залезть на колокольню, потому что открыто и никого нет.
Грустный поэт Батюшков, как ни странно, абсолютно органичный среди всего этого постсоветского дурмана. Висящий в воздухе вечный вопрос всякого приезжего в Вологду - где резной палисад?
Город, в котором совсем нет комфорта и самолюбования, но много безмолвного и неподвижного упорства, застывшей в вечности привычки к выживанию, духа старой слободы у стен монастыря. Он брал за сердце не туристическими огнями, а щемящим ощущением уходящей натуры, чего-то, что вот-вот исчезнет, потому что так не может продолжаться вечно. Наверное, на ту Вологду 90х ушла вся сентиментальность, оставшаяся в душе динозавра. Он покидал её через три дня, двигаясь в сторону Архангельска и именно там навсегда поверив, что Север - это то место, где можно понять что-то важное. Попутчики в архангельском поезде, сами живущие в Соломбале, долго смеялись, когда он что-то в этом духе им задвинул, глядя на Прилуцкий монастырь через окно проходящего поезда. Это было правильно, смейтесь чаще, это полезно.