Обывателю кажется, что пропаганда — это журналистика. Ольга Кругликова, доктор филологических наук и доцент СПбГУ, в цикле лекций „Цифровой истории“ начинала с главного: идеология и пропаганда — не одно и то же. Идеология отвечает на вопрос „что мы несём?“. Пропаганда — на вопрос „как“. Это про технологии. И эти технологии были задолго до Петра, просто совсем другие. Вот о них — по порядку, от инока Филофея до первой газеты, которую раздавали в кабаках».
Когда мы говорим о пропаганде, в сознании обывателя она прежде всего связана с журналистикой — со средствами массовой информации. А журналистика в России, как известно, появилась при Петре Первом. Ну, точнее, при Алексее Михайловиче была газета «Куранты», но это был просто перевод западной прессы для узкого круга приближённых. Регулярно выпускающаяся газета «Ведомости» — это действительно Пётр. И отсюда возникает вопрос: а была ли пропаганда в России до Петра Первого?
Для ответа нужно сначала разобраться с терминами.
В русской научной традиции слово «пропаганда» не имеет той резко отрицательной коннотации, которая есть на Западе. Там чётко разделяют: промоушн — свободная конкуренция идей — и пропаганда как монополия на информацию, однонаправленное давление. У нас же слово получило расширительное значение: мы говорим и «пропаганда здорового образа жизни», и «пропаганда товаров», и «государственная пропаганда». Одно слово на всё. Контекст решает всё.
Но есть ещё одна важная вещь, которую надо разделять: идеология и пропаганда. Идеология — это ответ на вопрос «что мы несём?». Какая у нас политическая философия, как мы себя мыслим в этом мире. А пропаганда — это ответ на вопрос «как». Это про технологии. Как мы доносим смыслы до максимально широкой общественности — внутри своей страны и за её пределами.
Какая-то идея у государства была задолго до Петра. Именно поэтому у него появилась возможность осуществить все свои преобразования. А вот технологии были гораздо скромнее. И тот аппарат, который в итоге выстроил Пётр Великий, включавший уже и газеты, и новую светскую печатную книжность, — это был колоссальный шаг вперёд. Но до него тоже кое-что было.
Первая идея: Москва — Третий Рим
В конце XV века, когда Московская Русь объединилась после раздробленности и преодолела долгий период ордынского ига, государство объективно ощутило необходимость в объединяющей идее. Идее, которая определяла бы сценарий будущего: кем мы себя мыслим в этом мире, куда хотим двигаться дальше.
Ответом стала идеологема «Москва — Третий Рим». Её сформулировал в 1510 году инок Филофей в послании князю Василию III. «Два Рима падоша, третий стоит, а четвёртому не быти», — написал он.
Что это означало для человека того времени? Нужно понимать, что это была эпоха теоцентрического сознания: в центре мира находится Бог, и всё, что происходит, важно только в той мере, в какой связано с идеей Бога. С этой точки зрения главное событие человеческой истории — Боговоплощение, рождение Христа. Оно произошло в Риме — точнее, в Иудее, которая тогда была римской провинцией. И если главное событие случилось здесь, то это место не может исчезнуть. Рим вечен.
Но Рим — это не географическая точка. Есть понятие «геоконцепт» — представление о месте не с точки зрения его физического значения, а с точки зрения всего комплекса ассоциаций и идей, которыми мы это место нагружаем. Геоконцепт состоит из трёх частей: география, история и философия. И философия всегда побеждает.
Рим как царство духа находится там, где хранят истинную веру. Первый Рим — древний — пал, потому что отступил от истинной веры. Второй Рим — Византия — тоже пал «по грехам своим». А Московская Русь остаётся последним политически суверенным православным государством. Филофей пишет Василию III: «Все христианские царства сошлись в одно твоё». Теперь Москва — Третий Рим. И она становится Катехоном — тем, кто удерживает мир от распада.
Эта идея давала Московской Руси понимание своей миссии. И она же давала философское обоснование централизации власти. Потому что если Бог в центре мира, то и земная иерархия должна на этой идее базироваться. В «Бесах» Достоевского есть замечательный сюжет: носители новых идей объяснили одному военному, что Бога нет, и он чуть с ума не сошёл, потому что кричал: «Ежели Бога нет, то какой же я тогда капитан?». Вот примерно та же логика работала и тогда.
Но кто знал об этой идее? Кроме Василия III, Филофея и ещё двух-трёх человек — практически никто. Потому что механизмов распространения не было. Вся книжность, вся грамотность в тот момент была сосредоточена в церкви. Светские люди были в массе своей неграмотны.
Технологии до Петра: проповедь, листки и «вау-эффект»
Главным инструментом пропаганды тогда была церковная проповедь. Гомилетика — наука о религиозной проповеди — веками нарабатывала технологии, как донести сложные философские смыслы до простого, непросвещённого человека.
Но не только проповедь. Само убранство православного храма — его роскошь, великолепие — тоже работало на пропаганду. Православный храм должен был впечатлить. В его основе — идея красоты: всё белое, золотое, сверкающее, разноцветное. Один мой студент сказал: «Расчёт на вау-эффект». Человек заходит — и сразу настраивается на правильный духовный лад.
Были и рукописные листки, послания. Представители церкви, «мужи книжного поучения», писали свои философские и политические мысли, передавали их, читали. И в конце таких листков часто стояли просьбы: «Если тебе понравилось, если ты согласен — перепиши и постарайся сделать это известным как можно большему числу людей». И люди, которым нравилось, переписывали и добавляли что-то от себя. «Ставьте лайки, делайте репосты и пишите комменты» — это не XXI век придумал. Коммуникация сохраняет свои базовые функции. Меняется технологический инструментарий, но в базе всё то же самое: прочти, перешли соседу, если хочешь добавить — прокомментируй, и постарайся распространить как можно шире.
А что делало государство? Оно выступало как заказчик. «Повесть временных лет» была написана Нестором по поручению Владимира Мономаха — ему нужно было обосновать единение вокруг князя. При Василии III монах Спиридон-Савва получил заказ на «Сказание о князьях Владимирских». Там выстраивалась сложная конструкция: владимирские князья оказывались наследниками римского императора Августа и одновременно мифического князя Пруса, который был наследником и Рюрика, и Августа. Философия побеждала географию и конструировала нужный исторический нарратив.
Современные исследователи относятся к этому скептически: и родство матери Владимира Мономаха с Константином Мономахом под вопросом, и с «шапкой Мономаха» не всё чисто. Но есть и бесспорная линия: после женитьбы Ивана III на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора, в жилах Василия III текла и кровь Палеологов, и кровь Рюриковичей. Поэтому Филофей и писал: «Все христианские царства сошлись в одно твоё».
«Куранты»: газета для одного человека
При Алексее Михайловиче в Посольском приказе составляли «Куранты». Это был дайджест западноевропейской прессы, дополненный устными сообщениями заграничных агентов и экспертными заметками составителей. Но парадокс заключался в том, что несколько десятков человек работали на то, чтобы создать комплект информации, адресатом которого был один-единственный человек — царь.
Это была государственная тайна. Те, кто поступал на службу в Посольский приказ, приводились к присяге о неразглашении. Иностранные газеты, которые использовались для составления «Курантов», нельзя было выносить с работы. В 1672 году случился колоссальный переполох: пропали два номера курантов. Их не могли найти. Началось служебное расследование — утечка важнейшей государственной информации.
И всё же этот опыт — обработка информации, поиск, анализ — очень пригодился Петру. Потому что, когда началась Северная война, потребовалось влиять на общественное мнение. И здесь без новых технологий было не обойтись.
Пётр берёт информационную монополию
Пётр сделал несколько принципиально новых шагов.
Первый: он разделил светскую и церковную книжность. Если раньше вся грамотность и образованность были сосредоточены в Церкви, то Пётр воспринял эту ситуацию как угрозу. Отношения у него с церковью были непростые — его и антихристом называли. Поэтому он должен был перехватить у церкви инициативу.
В 1701 году вышел указ: монахам «ничего лишнего по кельям не писать». Настоятель отвечал за каждый лист бумаги. Выдал четыре листа — предъяви четыре исписанных. Пётр мотивировал это религиозной аргументацией: монахи ушли в монастырь для молчания и уединения, не будем их подвергать соблазну лишним письмом. Позже «Духовный регламент» ужесточил контроль над содержанием проповедей.
Одновременно Пётр создал систему светского образования: цифирные, гарнизонные, артиллерийские, медицинские, морские училища. Дворян заставляли учиться.
Второй шаг: гражданский шрифт, 1708 год. До этого всё писалось полууставом — шрифтом, визуально ассоциированным с церковной книжностью. Пётр сказал: светской литературе нужен другой шрифт, упрощённый, быстрый, удобный для типографий. Пётр вообще любил всё делать сам. Он сам нарисовал эскизы нового шрифта. А чертёжник штаба армии Колинбах довёл их до типографского совершенства.
Но народ воспринял новый шрифт в штыки. Возникла конспирологическая теория: гражданский шрифт — это «литория», тайнопись антихриста. Пётр заставляет нас читать каким-то магическим шрифтом вместо нормального. Пётр, однако, был прагматиком. Он насаждал гражданский шрифт, но когда сообщение было для него решительно важным — например, о Полтавской победе, — он публиковал его одновременно и гражданским, и полууставом. Чтобы все могли прочитать.
Северная информационная война
К информационной войне Пётр подошёл неподготовленным. И здесь сохранилась та же схема, что и в войне физической: сначала проигрыши и поражения, но с выводами.
Карл XII после победы под Нарвой в 1700 году запустил массированную информационную кампанию в европейской прессе. Специалисты насчитывают около семидесяти брошюр, летучих листков, реляций, памфлетов — на разных языках, в разных странах. Все они воспевали победу Карла и формировали образ России как варварской страны, с которой нечего считаться.
Почему это работало? Потому что Европа почти ничего не знала о России. Последние серьёзные свидетельства — от редких посольств ещё со времён Ивана Грозного. И они были в основном негативными. Дневник Иоганна Корба, например, утверждал, что русские «ленивы, необразованны, упрямы и в целом мало отличны от скотов». Карл XII прекрасно использовал эту абсолютную неосведомлённость. Его задача была показать: русская армия ни на что не способна, давайте вообще про эту Россию забудем, не считайте её серьёзным игроком.
Первым отвечать попытался дипломат Куракин. В 1701 году он опубликовал в европейских газетах опровержения: русская армия не разгромлена, Пётр реформирует армию, переоснащает её. Но это были две-три публикации против семидесяти — несопоставимые вещи.
И тут Куракин столкнулся с «феноменом репоста» в журналистике XVIII века. Он начал разбираться: откуда вы взяли эту ложь? Редакция отвечала: мы у тех перепечатали. А вы откуда? А мы у этих. А вот в соседнем государстве есть газета, у нас других новостей о России не было. Куракин писал возмущённые письма. Ему отвечали: «От вас же ничего нет. Была бы у вас своя газета — мы бы брали у вас». Это стало мощным стимулом для создания собственной российской печати.
Адвокаты за Россию и жертвы режима
Пётр издал манифест, приглашая иностранных специалистов — военных, инженеров, но и гуманитариев тоже. Обещал свободу вероисповедания, льготы, хорошую оплату.
Одним из тех, кто откликнулся, был Генрих фон Гюссен — чрезвычайно образованный человек, учившийся в четырёх европейских университетах, публицист, хорошо знакомый с европейской журналистикой. Его сначала пригласили учителем к царевичу Алексею (Пётр передумал посылать сына за границу из-за войны — «неизвестно, чему его там научат, да и рискованно»). Но Гюссен получил от Петра другое поручение: сформировать корпус «адвокатов за Россию» в европейской прессе. Используя свои связи с издателями и редакторами, он должен был противостоять шведской пропаганде.
А вот другой немец — Негги Бауэр. Его тоже пригласили учителем к царевичу. Но он попал под начало Александра Даниловича Меншикова, и они не сошлись. Бауэр, судя по всему, был человеком авантюрного склада — не служить приехал, а воспользоваться случаем. Меньшиков это заметил. Меньше чем через год Бауэра сняли с должности, арестовали и выслали из России.
И здесь начинается блестящая операция. Негги Бауэр сумел прекрасно монетизировать свою неудачу. Он понял, что может пригодиться европейской пропаганде как живой образец «жертвы режима». Он написал трактат о том, что в России невозможно работать: произвол, нет закона, телесные наказания, ужас. Шведы заметили этот трактат в 1704 году, а в 1706 году Бауэр официально перешёл на службу к шведскому королю.
Задача Гюссена была противостоять этому. Он написал брошюру, но не под своим именем. Он опубликовал текст от имени вымышленного немецкого офицера, якобы изданный в Норве в 1705 году. Исследователи не нашли никаких следов такого издания — это была чистая конструкция Гюссена. И он выбрал очень правильный тон. Он не впал в конфликтный тон «ты дурак, сам дурак». Он сказал: «Автор того трактата заблуждается». И построил своё опровержение на идее борьбы с предрассудками — а это был как раз мейнстрим раннего Просвещения. «Давайте разрушим предрассудки о России». Он организовал сеть «адвокатов за Россию» и инициировал большое количество позитивных публикаций: о развитии наук, промышленности, о том, что русские — не варвары, а вполне себе перспективный народ.
Религиозный баланс Петра
Важно понимать, что Запад неоднороден. Ключевой конфликт там в это время — между католиками и протестантами. Пётр, взявший курс на сближение с Западом, оказался в центре их противостояния.
Задача католиков была продвинуть идею унии, слияния церквей. Задача протестантов — не допустить усиления католиков и привести «заблудших» православных к своему пониманию истинной веры. Гюссен, сам протестант, наладил контакты с протестантской общественностью. И его успех во многом был связан с тем, что протестанты были готовы поддерживать Россию — чтобы усилить своё влияние.
Пётр в этом плане умел балансировать. То Феофан Прокопович писал трактат, который протестантам нравился, то Стефан Яворский выступал за чистоту православной веры. Пётр тонко ощущал этот конфликт и давал авансы и тем, и другим.
«Ведомости»: первая газета
В декабре 1702 года вышли первые номера первой русской печатной газеты — «Ведомости». Не в 1703-м, как часто пишут, а именно в декабре 1702-го. Полное название: «Ведомости о военных и иных делах, достойных знания и памяти, случившихся в Московском государстве и в окрестных странах».
Обратите внимание на две вещи. Первое: военные дела — главные, всё остальное — «иные». Второе: «в Московском государстве и в окрестных странах». Это впервые постулировалось, что мы смотрим на мир именно с этой точки зрения. Мир — это Москва и её окрестности, а не наоборот. Это близко к тому, что иногда в шутку, иногда не в шутку транслируется сегодня: не Россия лежит между Европой и Азией, а Европа и Азия — справа и слева от России.
Газета была устроена иначе, чем западная. В западной прессе 90 процентов информации было о других странах — купцам нужно знать, где что происходит. В «Ведомостях» 90 процентов было о России. Потому что главный читатель — иностранные дипломаты, которым нужно знать, что происходит у нас.
Но газета распространялась и внутри России. И здесь Пётр придумал гениальный ход. «Ведомости» раздавали в кабаках. Логика простая. В кабаке всегда находился один грамотей. Он читал газету вслух. Люди задерживались, чтобы дослушать, обсуждали, заказывали ещё. Кабатчик кормил чтеца бесплатно — потому что он был заинтересован, чтобы тот сидел и читал. Один экземпляр работал на десятки, а то и сотни слушателей. Технология слухов: надо только запустить, а дальше идёт цепная реакция. Послушавшие шли и рассказывали дальше.
Пропаганда победы и молчание о поражениях
«Ведомости» были не объективной хроникой, а оружием. Вот характерная формулировка из газеты: «В нынешнем 1702 году декабря 4-го дня взял государь наш и его царское пресветлое величество, преславно победив шведа на разных местах, многие грады крепкие и землю его опустошил, в полон офицеров и многое число солдат побрал». Без конкретики, но всех победил.
Про потери не писалось вообще. Вообще. И это породило проблему. Война длилась 21 год. Если верить газете, Россия побеждала непрерывно. Тогда почему война до сих пор не кончилась? У читателей возникали законные вопросы. Интерес к газете постепенно падал.
Зато после Полтавы в 1709 году номер вышел цветным, многотысячным тиражом, двумя шрифтами сразу — гражданским и полууставом. Пётр не жалел денег. Потому что газета была не бизнес-проектом, а государственной задачей.
Петербург как декорация
Пётр строил Петербург как европейский город. И это тоже была пропаганда. Представьте: иностранное посольство едет в Москву. По дороге они видят всё, что угодно, но не европейскую Россию. Никакая газетная краска не убедит их после этого, что Россия — европейская страна. Поэтому столицу перенесли. Все иностранные делегации теперь прибывали в Петербург. Они видели морской фасад, корабли, стрелку Васильевского острова.
В 1711 году, когда редакция «Ведомостей» переехала в Петербург, третий петербургский номер был украшен роскошной мелкоштриховой гравюрой — с объёмом, мелкими деталями, технологический шик по тем временам. На гравюре был Петербург, корабли — и российские, и иностранные, — а над всем этим парил Меркурий, бог торговли, трубящий в рожок. Петербург выстраивался именно с этой целью — быть европейским фасадом России.
Английская игра и слухи о смерти царя
Когда Швеция ослабла и начались переговоры о мире, включилась третья сторона — Англия. Задача английской внешней политики всегда сводилась к тому, чтобы продлить любой конфликт на континенте для системного ослабления участников. Как только дело шло к переговорам, английская дипломатия обещала шведам помощь: оружие, деньги. Швеция выходила из переговоров — помощь не приходила. Следующий раунд — условия для Швеции ещё хуже.
И в эти моменты европейская пресса запускала вбросы. То «Пётр умер». То «Пётр тяжело болен, написал завещание, со дня на день его не станет». Цель понятна: обнадёжить шведов — сейчас в России начнётся дестабилизация, можно победить.
Куракин снова и снова опровергал. Спустя год — новый вброс. Особенно активно эта тема раскручивалась в финале войны, потому что все понимали: с престолонаследием у Петра не всё гладко, после его ухода начнётся кризис. Это было не просто противостояние Карла и Петра. Там была масса других авторов, заинтересованных в своих целях. И приходилось быстро учиться по всем фронтам.
Что дальше?
Нельзя сказать, что Россия информационно победила шведов. Победили прежде всего на поле боя. Но благодаря Северной войне и реформам Петра Россия вышла на путь светской пропаганды.
Сказать, что мы дальше бодрым маршем шли по этому пути, нельзя. После смерти Петра многие его преобразования не прижились. «Ведомости» сошли на нет. Началась эпоха дворцовых переворотов — все жили в состоянии постоянного риска. Тебя повесят или ты? О чём писать? Публиковали нейтральные известия: «состоялся бал там-то, собрались те-то». Все боялись любого политического высказывания.
А читатель ещё не привык. Пока Пётр заставлял читать — читали. Не стало «Ведомостей» — ну и не стало. Общество ещё не сформировало потребности в информации. Следующий реальный шаг — уже при Екатерине Великой.