Когда Бартоломео поставил тяжелую, жирную точку, запечатывая поросёнка и свой страх перед живым чувством, он провалился в сон, где латынь пахла чесноком и старым пергаментом. В тот же миг в Пьядене Амалия открыла глаза. В её комнате, обычно пахнущей речной свежестью По, стоял тяжелый, плотный дух жареного мяса и розмарина. Она рассмеялась — Платина думал, что зашивает поросёнка, а на деле он зашивал собственное сердце, но оставил слишком длинную нить, за которую она теперь потянет.
Она подошла к зеркалу, поправляя выбившуюся прядь. Её руки всё еще помнили холод венецианских соборов, но губы уже жаждали тепла. Она взяла перо, чувствуя, как внутри неё созревает ответ — не суровый, как его каноны, а белый и нежный, как первый снег на Альпах.
«Maestro, вы так старательно прятали плоть за травами и нитками, надеясь, что Иерофант защитит вас от соблазна. Но посмотрите на ваш шов: он неровен, он дрожит под тяжестью вашего желания. Вы накормили меня силой земли, а я отвечу вам легкостью облаков.
Мы будем готовить Menjar Blanc regium — королевское кушанье, где нет места грубости копыт и щетины.
Мы возьмем белую грудку курицы, чистую и невинную, и разотрем её в тончайшую пыль. Мы смешаем её с молоком миндаля — этим соком самой нежности, добавим сахар и розовую воду, что привезли купцы из далекого Дамаска. Смотрите, Бартоломео: в этом котле исчезают границы. Где здесь плоть птицы, а где — кровь ореха? Всё стало единым, белым, текучим. Это и есть Влюбленные — не когда один зашивает другого в кожу, а когда оба растворяются в чистоте и сладости, становясь неразличимыми.
Попробуйте это блюдо. В нем нет сопротивления, в нем — лишь согласие. Вы боитесь потерять свою вертикаль? Но в моем креме нет верха и низа, есть только бесконечное «да», тающее на языке. Оставьте свою иглу, Maestro. Сегодня мы не будем шить. Мы будем таять».
Амалия отложила перо, чувствуя, как сладость розовой воды наполняет её собственное дыхание, и поставила тяжелую, жирную точку.