Глава 31. Перемирие.
Дни тянулись медленно, каждый из них был пропитан страхом и тревогой. Оспа, невидимый враг, рыскала по дворцу, забирая жизни слуг и даже маленького шехзаде Абдуллы. Махидевран, как и все остальные, была заперта в своих покоях, соблюдая строжайшие меры предосторожности. Воздух казался тяжелым, пропитанным запахом страха. Она сидела у окна, глядя на мир за пределами своих стен. Солнце, казалось, насмехалось над ее заточением, ярко освещая дворцовый сад. Деревья шелестели листвой, цветы благоухали, и птицы пели свои беззаботные песни. Как же ей хотелось оказаться там, вдохнуть свежий воздух, почувствовать тепло солнца на своей коже.
Внезапно ее взгляд остановился на фигуре, появившейся во дворике. Это был Ибрагим-паша. Он стоял у фонтана, задумчиво глядя на воду. Его высокий стан, широкие плечи, гордая осанка – все в нем излучало силу и уверенность. Он был одет в простой, но элегантный кафтан, подчеркивающий его мужественную фигуру.
Махидевран замерла, не в силах отвести взгляд. Она наблюдала за ним, как завороженная. Он наклонился, чтобы поправить цветок, растущий у края фонтана, и в этот момент солнечный луч упал на его лицо, осветив его профиль. На мгновение ей показалось, что она видит его впервые. Его черты были тонкими, но выразительными, а глаза – глубокими и проницательными. На ее лице появилась легкая, почти незаметная улыбка. Она поймала себя на мысли, что он очень привлекателен. Эта мысль, как молния, пронзила ее сознание, заставив сердце забиться быстрее. Привлекателен? Ибрагим-паша? Тот самый Ибрагим, который был всего лишь бывшим рабом, а теперь стал великим визирем? Тот самый Ибрагим, который был так близок к Султану, что многие шептались о его чрезмерном влиянии?
Улыбка исчезла с ее лица, сменившись выражением испуга. Что это за мысли? Как она могла так думать? Она, Махидевран, мать Шехзаде Мустафы, баш -кадын султана, пусть и временно отстраненная от его внимания. Она не имела права испытывать подобные чувства к кому-либо, кроме Сулеймана.
Она резко отвернулась от окна, словно пытаясь убежать от своих собственных мыслей. Ее сердце колотилось в груди, а щеки горели. Она чувствовала себя смущенной и напуганной одновременно. В этот момент в комнату вошла калфа Лейла, неся поднос с фруктами и шербетом. Она заметила волнение госпожи.
- Госпожа, вы хорошо себя чувствуете? – спросила Лейла, ее голос был полон заботы. - Вы бледны, неужели вам нездоровится?
Махидевран постаралась взять себя в руки. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение.
- Все хорошо, Лейла – ответила она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно - Просто немного душно в покоях. И эти дни… они так угнетают.
Лейла кивнула, понимающе.
- Да, госпожа, это тяжелое время для всех нас. Но Аллах милостив, и скоро все это закончится.
Махидевран лишь слабо улыбнулась в ответ. Она взяла чашу с шербетом, но не притронулась к ней. Ее мысли все еще кружились вокруг Ибрагима-паши. Она боялась себя самой, своих неожиданных чувств, которые, казалось, возникли из ниоткуда. Что это было? Мимолетное восхищение? Или что-то более глубокое, что она не смела признать даже себе? Она отвернулась от Лейлы, чтобы та не заметила ее смятения. В ее душе бушевала буря, и она понимала, что это только начало.
Она снова подошла к окну, но теперь не для того, чтобы любоваться садом, а чтобы убедиться, что Ибрагим-паша ушел. Его фигура исчезла из поля зрения, оставив после себя лишь пустоту и смутное беспокойство. Махидевран провела рукой по стеклу, словно пытаясь стереть с него образ, который так внезапно и так сильно ее взволновал.
- Душно, – повторила она про себя, но это было неправдой. Душно было не в покоях, а в ее собственной душе. Она, Махидевран, всегда была уверена в своей силе, в своей непоколебимой преданности Султану. Ее сердце принадлежало только ему, и никакие другие чувства не имели права там поселиться. Но сегодня что-то изменилось. Сегодня она увидела Ибрагима-пашу не как слугу, не как приближенного султана, а как мужчину. И это видение оказалось пугающе сильным. Она вспомнила его взгляд, когда он поднимал голову, словно почувствовав ее присутствие, хотя она была уверена, что он не мог ее видеть. В его глазах, даже на таком расстоянии, читалась какая-то особая глубина, какая-то скрытая сила, которая притягивала и одновременно отталкивала. Это было не просто восхищение красотой, это было что-то более сложное, что-то, что заставляло ее чувствовать себя уязвимой. Махидевран отвернулась от окна и прошла к своему ложу. Она села, обхватив колени руками, и попыталась сосредоточиться. Ей нужно было вернуть себе контроль. Она была Махидевран, мать наследника престола, женщина, которая знала, как управлять своей судьбой. Она не могла позволить себе поддаваться мимолетным чувствам, тем более к человеку, который был так близок к ее мужу.
- Это всего лишь страх – прошептала она, пытаясь убедить себя - Страх перед болезнью, страх перед неизвестностью. Он заставляет нас видеть то, чего нет, чувствовать то, чего не должно быть.
Но где-то глубоко внутри она знала, что это не совсем так. Было в Ибрагиме-паше что-то такое, что задевало струны ее души, что пробуждало в ней что-то давно забытое или, возможно, никогда не существовавшее. Это было опасно. Очень опасно.
Она закрыла глаза, пытаясь представить лицо Сулеймана, его улыбку, его прикосновения. Она должна была сосредоточиться на нем, на своей любви к нему, на своей роли его верной жены. Но образ Ибрагима-паши, его задумчивый взгляд, его сильная фигура, все еще стояли перед ее внутренним взором, затмевая все остальное. Махидевран почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь. Она боялась не только болезни, но и самой себя. Она боялась того, что может скрываться в глубине ее сердца, того, что она так долго и так тщательно пыталась подавить. Ибрагим-паша, сам того не зная, пробудил в ней нечто, что могло изменить все. И это пугало ее больше всего на свете.
***
Дни после смерти шехзаде Абдуллы слились для Хюррем в один бесконечный, мучительный кошмар. Дворец, некогда наполненный смехом и интригами, теперь казался ей склепом, где каждый шорох отдавался эхом ее собственного горя. Она не спала, не ела, лишь бродила по своим покоям, словно раненая волчица, потерявшая детеныша. Ее роскошные наряды висели на ней мешком, волосы растрепались, глаза покраснели от слез, но слезы эти уже не приносили облегчения. Они были лишь солью на открытой ране. Сулейман приходил к ней каждый вечер. Он садился рядом, брал ее холодные руки в свои, пытался говорить, но слова застревали у него в горле. Он видел, как его любимая женщина угасает на глазах, и это зрелище разрывало его собственное сердце.
- Хюррем, моя любимая… Пожалуйста, поговори со мной, – шептал он однажды, пытаясь обнять ее. Но она отшатнулась, словно от огня.
- Что говорить, Сулейман? Что? О чем мне говорить, когда мой сын… мой маленький Абдулла… его нет! – ее голос был хриплым, надломленным, полным такой боли, что даже Сулейман, привыкший к ее страстным проявлениям, содрогнулся.
- Я знаю, моя любовь. Я знаю, как тебе тяжело. Но ты не одна. Я рядом. Мы справимся с этим вместе.
Хюррем горько рассмеялась. Смех этот был лишен всякой радости, он был похож на вой.
- Справимся? Как? Как можно справиться с тем, что часть меня вырвали с корнем? Как можно жить, когда твое сердце разорвано на куски?
Она подошла к окну, откуда открывался вид на Босфор. Волны бились о берег, словно вторя ее собственному внутреннему шторму.
- Я вижу его, Сулейман. Я вижу его лицо, его улыбку. Я слышу его голос. Он зовет меня, а я… я не могу ответить. Я не могу его защитить.
Сулейман подошел к ней, обнял со спины, прижал к себе.
- Он в лучшем мире, Хюррем. Он обрел покой.
- Покой? Какой покой, когда его жизнь оборвалась так несправедливо? Он был совсем малыш, полон надежд! Он был моим сыном! - она вырвалась из его объятий, ее глаза горели безумным огнем - Ты не понимаешь, Сулейман. Ты не можешь меня понять. А я… я мать. Я родила его, я выносила его под сердцем. И теперь его нет. И я не могу дышать.
Она начала метаться по комнате, ее движения были резкими, хаотичными. Она хваталась за предметы, словно пытаясь найти опору, но все ускользало из ее рук.
- Я чувствую его боль, Сулейман. Я чувствую его страх.
Сулейман попытался остановить ее, взять за руки.
- Хюррем, успокойся. Ты себя изводишь.
- Успокоиться? Как я могу успокоиться, когда моя душа кричит? Когда каждый уголок этого дворца напоминает мне о нем? Я вижу его в каждом коридоре, в каждом саду. Я слышу его смех в тишине. Он везде, Сулейман, и его нет.
Она упала на колени, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Сулейман опустился рядом, обнял ее, прижал к своей груди. Он чувствовал, как ее сердце бешено колотится, как ее тело дрожит. Он гладил ее по волосам, шептал слова утешения, но знал, что они бессильны.
- Моя Хюррем… Я здесь. Я с тобой.
Но Хюррем не слышала его. Она была в своем собственном аду, где боль была единственным спутником. Она была раненой волчицей, которая потеряла своего детеныша, и теперь ее вой разносился по всему дворцу, не находя ответа, не находя утешения. Ее глаза были пусты, но в них горел огонь безумия, огонь невыносимой, всепоглощающей скорби. И Сулейман, могущественный султан, был бессилен перед этой стихией. Он мог лишь держать ее, пока она медленно, мучительно сходила с ума от потери. Ее крики, сначала тихие и надломленные, постепенно набирали силу, превращаясь в дикий, первобытный вопль, который, казалось, мог разорвать стены дворца. Она билась в его объятиях, пытаясь вырваться, словно он был тюрьмой, а не спасением.
- Не держи меня! Отпусти! Я должна найти его! Он ждет меня! – ее слова были обрывочными, лишенными смысла, но наполненными такой отчаянной решимостью, что Сулейман почувствовал, как его собственная сила иссякает.
Он крепче прижал ее, боясь, что она действительно сможет вырваться и броситься в бездну своего горя.
- Хюррем, послушай меня...
- Ты можешь править миром, но не можешь вернуть мне сына! – она снова вырвалась, оттолкнув его с такой силой, что он едва устоял на ногах.
Она бросилась к двери, ее пальцы судорожно искали ручку.
- Я уйду! Я найду его! Я не оставлю его одного!
Сулейман бросился за ней, его сердце сжималось от страха.
- Хюррем, куда ты? Остановись!
Но она не слушала. Она выбежала из покоев, ее шаги были быстрыми и неуверенными, словно она бежала по тонкому льду. Слуги, встретившиеся ей на пути, в ужасе отшатывались, не смея преградить ей дорогу. Ее безумный взгляд, ее растрепанные волосы, ее дикий крик – все это было настолько чуждо привычной Хюррем, что они замирали, словно парализованные. Она бежала по коридорам, ее крики эхом разносились по пустым залам. Она врывалась в покои фавориток, в гарем, в даже в мужские покои евнухов, не обращая внимания на шокированные взгляды и испуганные возгласы. Она искала его, своего Абдуллу, в каждом уголке этого огромного дворца, который теперь казался ей лабиринтом ее собственного отчаяния.
- Абдулла! Сынок! Где ты? – ее голос звучал все более надрывно, теряя последние остатки разума.
Сулейман, преследуя ее, чувствовал себя беспомощным. Он видел, как его любимая женщина, его сильная, умная Хюррем, превращается в тень самой себя, в призрака, преследуемого собственным горем. Он пытался остановить ее, но она была неуловима, словно ветер, несущий в себе отголоски ее боли.
Наконец, обессиленная, она упала на пол в одном из пустых залов, ее тело сотрясалось от рыданий. Она обхватила себя руками, словно пытаясь удержать остатки своей души.
- Он ушел… Он ушел навсегда… – прошептала она, ее голос был едва слышен.
Сулейман подошел к ней, его лицо было бледным, его глаза полны скорби. Он опустился на колени рядом с ней, не пытаясь ее обнять, не пытаясь утешить словами. Он просто сидел рядом, разделяя ее боль, чувствуя себя таким же потерянным и беспомощным, как и она. Он видел, как в ее глазах гаснет последний огонек жизни, как ее тело становится все более безвольным. Он знал, что это не просто горе. Это было разрушение. Разрушение души, которое он, могущественный султан, не мог предотвратить. Он мог лишь наблюдать, как его раненая волчица медленно, мучительно умирает от боли, которую он сам, по сути, и причинил. И это было самым страшным наказанием для него. Хюррем просто угасала от горя.
***
Мустафа, с лицом, омраченным тревогой, вошел в покои матери. Его шаги были тише обычного, словно он боялся нарушить хрупкое спокойствие, которое так долго царило в их дворце. Махидевран, склонившаяся над вышивкой, подняла голову, и в ее глазах мелькнула тень беспокойства.
- Сынок, что случилось? – спросила она, откладывая иглу.
Мустафа подошел ближе, его взгляд был прикован к материнским рукам.
- Матушка, – начал он, его голос дрожал, – Я слышал... я слышал, как сегодня по дворцу разносился крик. Это был голос Хюррем султан.
Махидевран замерла. Сердце ее сжалось от предчувствия.
- Что она говорила, Мустафа?
- Она звала Абдуллу, – прошептал Мустафа, и в его голосе звучала вся боль услышанного - Она бегала по коридорам, словно обезумевшая, и звала его. Я... я не мог понять, что происходит, но ее голос был полон такого отчаяния, что мне стало страшно.
Махидевран закрыла глаза, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по телу. Слова сына, словно острые осколки, вонзились в ее душу. Хюррем. Она потеря сына. Это было горе, которое она, даже будучи соперницей, не могла желать никому. В этот момент все обиды, вся ревность, вся борьба за место под солнцем отошли на второй план. Осталось лишь чистое, человеческое сострадание.
Она протянула руки и крепко обняла Мустафу. Ее пальцы нежно перебирали его волосы.
- Мой дорогой сынок, – прошептала она, прижимая его к себе – Ты уже такой взрослый юноша и так испугался, я вижу. Как ты себя чувствуешь? Ты здоров?
Мустафа кивнул, уткнувшись в плечо матери.
- Да, матушка. Я чувствую себя хорошо.
Махидевран почувствовала, как напряжение покидает ее тело. Облегчение было настолько сильным, что она едва не заплакала. Ее сын был жив, здоров. Это было самое главное. Она отстранилась, внимательно посмотрев в его глаза.
- Слава Аллаху, – выдохнула она - Я так рада, что ты в порядке, мой лев.
Она снова обняла его, но теперь объятия были полны не только облегчения, но и решимости.
- Мустафа, – сказала она, ее голос стал тверже, – Как только пик оспы пройдет, и опасность минует, я обязательно пойду к Хюррем султан. Я выражу ей свои соболезнования. Никто не должен проходить через такое горе в одиночку. Даже мы.
Мустафа поднял голову, удивленный решимостью матери. Он знал, что его мать сильна, но в этот момент он увидел в ней не только султаншу, но и женщину, способную на глубокое сочувствие.
- Вы уверены, матушка? – спросил он.
Махидевран кивнула, ее взгляд был полон тихой скорби и понимания.
- Да, сынок. Горе не знает врагов. И даже в самой темной ночи, свет сострадания может принести хоть какое-то утешение.
Она снова прижала его к себе, и в этот момент, в тишине их покоев, эхо дворцовых коридоров, наполненное отчаянием Хюррем, казалось, затихло, уступая место новой, неожиданной гармонии. Махидевран чувствовала, как в ней что-то изменилось. Несколько лет она жила в плену обид, ревности и страха за будущее своего сына. Хюррем была для нее воплощением всех ее несчастий, причиной всех ее страданий. Но теперь, услышав о ее горе, Махидевран ощутила нечто иное – не злорадство, не торжество, а глубокую, пронзительную боль. Она вспомнила, как сама дрожала каждый раз от страха, когда Мустафа болел. Как каждая минута казалась вечностью, как сердце сжималось от мысли о возможной потере. И теперь, представляя, что чувствует Хюррем, Махидевран поняла, что это горе не имеет лица, не имеет имени, не имеет статуса. Оно одинаково для всех матерей, независимо от их положения, их вражды или их любви.
- Матушка, – Мустафа нарушил тишину, его голос был мягким, – Вы всегда учили меня быть справедливым и милосердным. И сейчас вы показываете мне это на своем примере.
Махидевран улыбнулась, поглаживая его по голове.
- Я лишь поступаю так, как велит мне сердце, сынок. И как велит мне Аллах. Мы все под одним небом, и горе одного из нас – это горе для всех.
Она отпустила Мустафу, но ее рука еще некоторое время покоилась на его плече. В ее глазах читалась новая решимость, не та, что была вызвана борьбой за власть, а та, что рождалась из сострадания. Она знала, что ее визит к Хюррем будет непростым. Возможно, Хюррем не захочет ее видеть, возможно, ее слова будут встречены с недоверием или даже с презрением. Но Махидевран была готова к этому. Она чувствовала, что должна это сделать, не ради себя, не ради приличия, а ради той невидимой нити, которая связывает всех матерей, переживших или боящихся пережить потерю ребенка.
В этот вечер, когда Мустафа покинул ее покои, Махидевран долго сидела у окна, глядя на темнеющий дворец. В ее душе царила странная смесь печали и умиротворения. Она оплакивала чужое горе, но в то же время чувствовала, как в ней самой что-то исцеляется. Возможно, именно в этот момент, в самый разгар эпидемии, когда смерть бродила по коридорам дворца, Махидевран нашла в себе силы не только для борьбы, но и для прощения, для сострадания, для того, чтобы увидеть в своей сопернице не врага, а просто женщину, страдающую от невыносимой боли. И это открытие, это новое понимание, было, пожалуй, самым важным уроком, который она получила за все годы, проведенные в стенах этого дворца. Она встала и подошла к зеркалу. В отражении на нее смотрела женщина, чье лицо было отмечено печатью пережитых страданий, но в глазах теперь светилось нечто новое – мудрость, рожденная из боли и сострадания. Она больше не видела в Хюррем лишь свою соперницу, источник своих бед. Она видела в ней мать, чье сердце разорвано горем. И это осознание, как ни парадоксально, принесло ей самой некоторое облегчение. Борьба за место под солнцем, за власть, за будущее сына – все это казалось таким мелким и незначительным перед лицом истинного горя. Махидевран знала, что дворец полон сплетен, интриг и осуждения. Ее поступок, ее намерение навестить Хюррем, безусловно, вызовет пересуды. Кто-то сочтет это слабостью, кто-то – лицемерием, кто-то – попыткой завоевать расположение султана. Но ей было все равно. Впервые за долгое время она чувствовала, что поступает правильно, не оглядываясь на чужое мнение. Это было ее личное решение, продиктованное не расчетом, а глубоким человеческим чувством.
Она представила себе встречу. Хюррем, вероятно, будет опустошена, ее глаза будут полны слез, а голос – хриплым от рыданий. Что она скажет? Какие слова найдет, чтобы выразить соболезнование, которое не прозвучит фальшиво? Махидевран понимала, что никакие слова не смогут унять боль потери, но она верила, что само присутствие, само выражение сочувствия может стать крошечным лучиком света в кромешной тьме. Возможно, Хюррем даже не захочет ее видеть, отвергнет ее соболезнования. Но Махидевран была готова и к этому. Важно было не то, как ее примут, а то, что она сделает этот шаг.
На следующий день, когда первые лучи солнца пробились сквозь дворцовые окна, Махидевран почувствовала себя по-новому. В ее сердце не было прежней тяжести, прежней горечи. Была лишь тихая решимость и странное, непривычное спокойствие. Она знала, что впереди ее ждет непростой разговор, но она была готова. Готова встретиться с горем своей соперницы лицом к лицу, не как враг, а как женщина, как мать, понимающая всю глубину этой невыносимой боли. И в этом новом для себя состоянии, Махидевран чувствовала себя сильнее, чем когда-либо прежде. Она была готова к тому, чтобы пройти этот путь, каким бы тернистым он ни был, потому что знала, что поступает по совести, по велению сердца, и это было для нее важнее всего на свете.
Она приказала приготовить ей скромное одеяние, без лишних украшений, чтобы ее визит не выглядел как демонстрация силы или превосходства. Она хотела, чтобы ее увидели такой, какой она себя чувствовала – женщиной, разделяющей чужое горе. Когда она шла по коридорам, ведущим к покоям Хюррем, каждый шаг казался ей шагом в неизведанное. Она видела, как слуги и евнухи перешептываются, как их взгляды провожают ее с удивлением и недоумением. Но Махидевран не обращала на это внимания. Ее мысли были заняты предстоящей встречей, ее сердце было наполнено смешанными чувствами – тревогой, состраданием и тихой решимостью.
Добравшись до дверей покоев Хюррем, Махидевран остановилась. Она глубоко вздохнула, собираясь с духом. Это был момент истины, момент, когда прошлое должно было уступить место настоящему, а вражда – человечности. Она постучала. Звук ее пальцев, ударившихся о резное дерево двери, казался оглушительным в наступившей тишине. Она ждала. Ждала, что откроется дверь, и она увидит лицо своей соперницы, лицо, искаженное горем. И тогда, возможно, они обе смогут найти в себе силы, чтобы увидеть друг в друге не врагов, а просто двух женщин, связанных общей судьбой и общей болью.
Дверь открылась не сразу. За ней показалась Диляра - калфа, ее лицо было бледным и осунувшимся, глаза покраснели от слез. Увидев Махидевран, она вздрогнула, и в ее взгляде смешались удивление, недоверие и, кажется, даже легкий испуг.
- Госпожа? – прошептала Диляра, словно не веря своим глазам.
Махидевран кивнула, ее голос был тихим, но твердым.
- Я пришла к Хюррем султан. Я хочу выразить ей свои соболезнования.
Диляра-калфа колебалась, ее взгляд метался между Махидевран и полуоткрытой дверью, за которой царила гнетущая тишина.
- Госпожа... Хюррем султан никого не принимает. Она... она очень плоха.
- Я знаю, – ответила Махидевран, и в ее голосе прозвучала такая искренность, что Нигяр невольно опустила глаза - Но я должна ее увидеть. Хотя бы на мгновение.
После короткого, напряженного молчания, Диляра-калфа медленно отступила, открывая проход.
- Пожалуйста, госпожа, проходите… – проговорила она, ее голос был едва слышен.
Махидевран вошла в покои. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом благовоний и невыносимой скорби. Шторы были плотно задернуты, и лишь тусклый свет проникал сквозь щели, создавая полумрак. В углу, на софе, свернувшись калачиком, сидела Хюррем. Ее волосы были растрепаны, одежда помята, а лицо, обычно такое живое и выразительное, теперь было серым и безжизненным. Она не плакала, но ее глаза были пустыми, устремленными в никуда, словно она видела лишь свою боль.
Махидевран медленно подошла ближе. Каждый ее шаг отдавался эхом в тишине. Хюррем не подняла головы, не отреагировала на ее присутствие. Она была погружена в свой собственный мир горя, недоступный для внешнего мира.
- Хюррем, – произнесла Махидевран, ее голос был мягким, почти шепотом.
Хюррем вздрогнула. Медленно, словно с огромным усилием, она подняла голову. Ее взгляд, сначала пустой, постепенно сфокусировался на Махидевран. В нем не было ни злобы, ни удивления, лишь бездонная, всепоглощающая печаль.
- Махидевран? Что тебе нужно? – ее голос был хриплым, едва слышным, словно она давно не говорила.
Махидевран опустилась на колени рядом с софой. Она не знала, что сказать, какие слова подобрать, чтобы не ранить еще больше. Все заготовленные фразы казались пустыми и бессмысленными перед лицом такого горя. Она просто протянула руку и осторожно коснулась плеча Хюррем.
- Я... я так сожалею, Хюррем, – прошептала Махидевран - Я знаю, что никакие слова не смогут облегчить твою боль. Но я хотела, чтобы ты знала... я соболезную тебе всем сердцем.
Хюррем медленно повернула голову, ее глаза встретились с глазами Махидевран. Впервые за долгие годы в их взглядах не было вражды. Была лишь общая человеческая боль, которая стирала все границы и различия. Слезы, которых, казалось, уже не осталось, снова навернулись на глаза Хюррем, и она, наконец, позволила им течь.
- Мой Абдулла... – прошептала она, и ее голос надломился - Мой маленький Абдулла...
Махидевран осторожно обняла ее. Это был не жест примирения, не попытка завоевать расположение. Это был инстинктивный порыв матери, которая понимает боль другой матери. Она чувствовала, как дрожит тело Хюррем, как ее плечи сотрясаются от беззвучных рыданий. И в этот момент, в объятиях своей давней соперницы, Хюррем, казалось, нашла крошечный островок утешения в безбрежном океане своего горя. Они сидели так долго, в тишине, нарушаемой лишь всхлипами Хюррем. Махидевран не говорила ничего, просто держала ее, позволяя ей выплакаться. Она чувствовала, как ее собственное сердце сжимается от сострадания, и понимала, что этот момент, эта общая боль. Она чувствовала, как ее собственное сердце сжимается от сострадания, и понимала, что этот момент, эта общая боль, навсегда изменит их обеих. В тишине покоев, где горе сплеталось с неожиданным сочувствием, Махидевран осознала, что человечность сильнее любой вражды. Она оставалась рядом, пока Хюррем не успокоилась, предлагая молчаливую поддержку. Уходя, Махидевран знала, что сделала то, что должна была, и в ее душе поселился покой, которого она давно не знала.
***
Воздух в покоях Валиде Султан был густым и тяжелым, пропитанным невыносимой болью. Каждый вздох казался мучительным, каждый шорох – эхом безвозвратной утраты. Шехзаде Абдулла, маленький и полный жизни, ушел слишком рано, оставив после себя зияющую пустоту, которую не могли заполнить ни роскошь дворца, ни забота матери. Валиде Султан, обычно воплощение силы и величия, теперь казалась хрупкой, словно фарфоровая статуэтка, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения. Ее глаза, обычно полные огня, были потухшими, отражая лишь бездонную печаль.
Ее калфа, верная спутница Валиде Султан, тихо вошла в покои, неся в руках поднос с ароматным чаем. Она знала, что слова утешения сейчас бессильны, но ее присутствие, ее молчаливая поддержка, были единственным, что могло хоть немного облегчить страдания госпожи.
- Госпожа моя, – прошептала калфа, ставя поднос на низкий столик. – Я принесла вам чай. Возможно, он немного согреет вас.
Валиде Султан лишь слабо кивнула, не отрывая взгляда от окна, за которым простирался безразличный к их горю мир. Ее пальцы нервно перебирали край шелкового халата.
- Спасибо, – ее голос был едва слышен, словно шелест осенних листьев. – Но ничто не может согреть эту ледяную пустоту в моем сердце.
В этот момент дверь покоев отворилась, и вошла Гюльфем хатун. Ее лицо было бледным, а глаза выражали нечто большее, чем просто сочувствие. В ее руках был небольшой свиток.
- Валиде Султан – начала Гюльфем, ее голос дрожал - Я узнала, что Махидевран Султан… она отправилась к госпоже Хюррем.
Валиде Султан медленно повернула голову, ее взгляд, до этого рассеянный, сфокусировался на Гюльфем. В нем мелькнуло удивление, смешанное с недоверием.
- Махидевран? – повторила она, словно не веря своим ушам. – К Хюррем? Зачем?
Гюльфем опустила глаза.
- Она отправилась выразить свои соболезнования по поводу утраты шехзаде Абдуллы.
Тишина, повисшая в покоях, стала еще более гнетущей. Валиде Султан смотрела на Гюльфем, пытаясь осмыслить услышанное. Махидевран и Хюррем – две женщины, чья вражда была столь же известна, как и их красота. Их соперничество за внимание султана, за влияние при дворе, за будущее своих детей, казалось, не имело границ. И теперь, в этот момент всеобщего горя, Махидевран шла к Хюррем, чтобы выразить соболезнования.
- Соболезнования?– Валиде Султан горько усмехнулась. – Неужели она думает, что ее слова могут что-то изменить?
Хатидже, стоявшая рядом, тоже была поражена. Хатидже, чье обычно спокойное лицо украшала тень скорби, с трудом могла поверить своим ушам. Сердце Хатидже забилось чаще. Неужели Махидевран решила играть в благородство? Или это какой-то новый, изощренный ход в их бесконечной борьбе за расположение повелителя?
Она посмотрела на Валиде, чувствуя, как нарастает тревога.
- Матушка, – начала она, стараясь скрыть волнение в голосе, – Может быть, это добрый знак? Смерть малыша Абдуллы… это горе, которое коснулось всех. Возможно, это событие как-то сблизит их. Может быть, они наконец-то поймут, что должны поддерживать друг друга, а не бороться.
Она искренне надеялась, что это так. Утомленная бесконечными интригами, она мечтала о покое. Валиде задумчиво посмотрела на дочь.
- Твои слова имеют смысл, дитя мое. Горе может очистить души. Но ты же знаешь Махидевран. Её сердце полно гордости и обид. Да и Хюррем…
- Я знаю, матушка. Может быть, эта потеря поможет им увидеть друг в друге не врагов, а женщин, которые несут на своих плечах нелегкое бремя гарема.
Хатидже вздохнула.
- Я молюсь, чтобы это было началом добрых перемен, не смотря на горе. Чтобы они наконец-то обрели мир, и мы все смогли жить без этого постоянного страха и напряжения.
***
Султан Сулейман, великий правитель, как всегда, искал утешения и совета у своего верного паши. Но сегодня Ибрагим был рассеян, его взгляд блуждал, а слова султана, казалось, проходили мимо.
— Ибрагим, — начал Сулейман, его голос звучал устало, — это бремя власти так тяжело. Я чувствую, как мои решения отбрасывают тень на жизни моего народа, на жизни моей семьи. А сейчас когда свирепствует оспа, все ощущается еще сильнее.
Ибрагим кивнул, но его разум был далеко. Он представлял себе Хюррем, одинокую в своем горе, оплакивающую потерю маленького Абдуллы. Как ей сейчас тяжело, без поддержки, кого - то рядом. Он должен найти способ утешить ее, слова поддержки, которые бы хоть немного облегчили ее боль.
— Паша, — вновь обратился Сулейман, заметив отстраненность своего друга, — ты словно не здесь. О чем ты думаешь? Твои мысли так далеко, что я боюсь, ты не слышишь моих слов.
Ибрагим вздрогнул, осознав, что его мысли выдают его. Он быстро постарался вернуть себя в реальность, чтобы не выдать своей истинной заботы.
— Прошу прощения, мой султан, — ответил он, стараясь придать своему голосу уверенность. — Меня беспокоят мои дети. Я думаю о том, как они там, без меня. И, конечно, вспышка оспы, которая продолжает свирепствовать, не дает мне покоя. Мы должны принять меры, чтобы защитить наших подданных.
Сулейман вздохнул, легкая улыбка тронула его губы. Он знал Ибрагима, знал его преданность и отвагу, видел, как тяжело он пережил недавно случившееся.
— Твои дети — это и мои дети, Ибрагим. Их безопасность — это моя забота, — сказал султан, подходя к паше и кладя руку ему на плечо. — А что касается этой болезни… Ты прав. Мы должны действовать. Нельзя допустить, чтобы эта напасть унесла еще хоть одну жизнь из дворца.
Сулейман некоторое время молчал, обдумывая свои слова. Он знал, что Ибрагим, несмотря на свою рассеянность, всегда был человеком дела.
— Я поручаю тебе, мой верный паша, лично проконтролировать все меры предосторожности. Отправь гонцов во все уголки империи, пусть они доставят распоряжения о карантине, о строгом надзоре за больными. Лекари должны быть готовы, запасы лекарств — пополнены.
Ибрагим, чувствуя, как слова султана возвращают ему прежнюю решимость, склонил голову. Наконец-то он почувствовал, что его служение обрело новый, жизненно важный смысл.
— Я сделаю все, что в моих силах, мой султан. Я приложу все усилия, чтобы остановить эту оспу. Я не подведу вас.