Одной из самых ярких театральных премьер этой весны обещает стать спектакль «Солярис» театра «Красный факел», созданный на основе киносценария Андрея Тарковского и Фридриха Горенштейна к одноименному научно-фантастическому фильму 1972 года. Премьера спектакля пройдет в новосибирском театре уже 7 апреля. Режиссер постановки – Степан Пектеев, известный своими работами в ведущих театрах Москвы, Санкт-Петербурга, Таллина, Хабаровска, Перми и других городов. В интервью «Континенту Сибирь» режиссер рассказал о том, каково это – ставить Тарковского на театральной сцене, как проходил кастинг актеров в Новосибирске, а также затронул тему свободы творчества в современной России.
– Степан Васильевич, фильм «Солярис» Тарковского был хорошо знаком, наверное, каждому советскому интеллигенту и интеллектуалу, равно как и роман Станислава Лема, который был взят режиссером за основу сюжета. Причем сам писатель не раз отмечал огромную смысловую пропасть между фильмом и романом. Какую же версию «Соляриса» мы увидим в вашем спектакле?
– Роман Лема, киносценарий, который они написали с Горенштейном, и фильм Тарковского ‒ это вообще три разные вещи. Лема как фантаста интересовал прежде всего сам разумный океан, границы познания. А Тарковский, отталкиваясь от литературного источника, уходит внутрь человека ‒ в те глубинные процессы, которые в нем происходят. У Лема герой сразу пришвартовывается к станции. А Тарковский дописывает сцены и вводит фигуру отца ‒ первую четверть фильма герой проводит на Земле, в родительском доме. И только потом летит на планету, которая вытаскивает из него воспоминания, совесть, чувство вины ‒ всё то, что глубоко запрятано. Встреча с Солярисом для него, по сути, встреча с самим собой. Наш спектакль находится в гравитационном поле трех планет ‒ романа, сценария и фильмов Тарковского. Не только «Соляриса», кстати. Мы, например, вдохновились «Зеркалом» ‒ расширили образ матери, встреча с которой помогает герою разобраться в детских воспоминаниях и своих чувствах.
СПРАВКА
Степан Васильевич Пектеев (род. 4 марта 1988, г. Йошкар-Ола) — театральный режиссер. В 2013 году окончил Санкт-Петербургскую государственную академию театрального искусства (СпбГАТИ), факультет актёрского искусства и режиссуры. В 2015 году — магистратуру Российского государственного института сценических искусств (РГИСИ) и Новой сцены Александринского театра по направлению «мастерство сценических постановок». Ставит спектакли в Москве, Хабаровске, Йошкар-Оле, Кирове, Пермском крае и других регионах России. В 2019 году вошёл в список лучших молодых режиссёров страны.
– В театральном мире случаи обращения к творчеству Тарковского и Лема достаточно редки. Были ли вы знакомы до работы над спектаклем в «Красном факеле» с другими театральными постановками «Соляриса»?
– Я видел только одну театральную версию «Соляриса». Это был эксперимент моего сокурсника в магистратуре РГИСИ при Новой сцене Александринки. Тогда я вообще не думал, что этот материал когда-нибудь ко мне придёт. Но звёзды сошлись. Выбор названия ‒ это всегда долгий и мучительный процесс. Бродишь по слепым коридорам, и вдруг где-то загорается лампочка. Когда «Красный факел» пригласил меня ставить, я знал, что худрук Андрей Михайлович Прикотенко хочет наполнить малую сцену киносценариями времен «оттепели», и начал думать в этом направлении. Перебирал авторов, названия. Сначала идея взять «Солярис» Тарковского показалась мне безумной ‒ он формально начинал в «оттепель», но с этим периодом мало ассоциируется. Думал, это вообще невыполнимо. Но постепенно в голове сложилась форма будущего спектакля, и мы вместе с театром остановились на киносценарии Тарковского и Горенштейна.
– Чем вам лично близка эстетика Тарковского?
‒ Его кино завораживает, погружает в себя, ставит вопросы, оставляет загадки, запускает внутри тебя какие-то очень важные процессы ‒ то, на что способно только настоящее искусство в высшем своем проявлении. Тарковский вывел кинематограф на принципиально другой уровень. Он стал проводником, расширил наше представление о кино, открыл его тайные глубины.
«Режиссер – это не тот, кто обслуживает автора»: в «Глобусе» готовят новую трактовку романа Пушкина «Евгений Онегин»
– Помните свое первое знакомство с Тарковским как режиссером, какое впечатление он на вас произвел?
‒ Мне было 17. Я только начинал осознанно выбирать, что читать, что смотреть. И это было столкновение с чем-то необычным, с тем, к чему душа ещё не обучена. Как первая любовь: ты понимаешь, что с тобой произошло что-то новое, но не можешь разобраться в природе этого чувства. Как ребенок, который делает первые шаги. Он же не понимает, что происходит: только встал на ноги, мир вокруг был крепким и твердым, и вдруг пол начинает шататься и больно бьет по носу. Почему фильмы Тарковского часто вызывают отторжение у тех, кто смотрит их впервые? Потому что это непривычно, это то, чего в природе до сих пор не существовало. В начале «Соляриса» есть замечательный эпизод, где мальчик впервые видит лошадь ‒ пугается, убегает, зовет старших. Взрослые подводят его к лошади и объясняют: «Не бойся, она добрая. Смотри, какая красавица!» Так человек взаимодействует с неизведанным, с чем-то большим, чем он сам. И не важно, что перед тобой ‒ лошадь, картина великого художника или неизвестная планета.
– Как проходил кастинг и отбор актеров для спектакля?
‒ Это сложный последовательный процесс. Я впервые встретился с труппой год назад, когда еще не знал, с каким материалом буду работать. Мы провели серию коротких встреч, присмотрелись друг к другу. А потом, когда уже остановились на «Солярисе», я начал прокручивать в голове, каким должен быть герой нашего спектакля. Постепенно это представление сформировалось, проросло, точно дерево. Психолога Криса Кельвина играет Никита Воробьев, его жену Хари ‒ Катя Макарова, Мать ‒ Карина Овечкина, профессора Снаута ‒ Сергей Новиков, доктора Сарториуса ‒ Денис Ганин.
– Как проходят репетиции?
‒ Первый блок мы отрепетировали в ноябре. В январе вернулись. Сначала решали актерские задачи ‒ разбирали текст, погружались в психологию героев, сочиняли свою историю. В феврале подключился петербургский композитор и саунд-дизайнер Евгений Роднянский, начали работать с музыкальной тканью. В нашем «Солярисе» иммерсивный многоканальный звук ‒ зрители оказываются словно внутри космической станции: слышат датчики, скрежет двигателей, гул приборов. То, что сейчас происходит на площадке, очень напоминает съемки фильма. Художник Катерина Андреева придумала интерьеры станции ‒ они реалистичные, кинематографически детализированные. Медиахудожник Влад Григоров в специальной программе создал настоящую вселенную: в иллюминаторах будут и земные пейзажи, и воспоминания героя, и кадры, отсылающие к фильмам Тарковского, и космос с галактиками. Художник по свету Константин Удовиченко работает над светом и спецэффектами. Робохореограф Дмитрий Масаидов программирует роботизированную систему. Всё это должно соединиться в единую полифоническую картину, где все элементы переплетены, развивают и дополняют друг друга.
«Мёртвые души» наших 1990-х. Постмодернистская рецензия на постмодернистский спектакль новосибирского театра
– Насколько хорошо вы знакомы с репертуаром театра «Красный факел»? Удалось ли посмотреть другие спектакли на новосибирской сцене?
‒ Зимой я посмотрел почти всё, что идет в «Красном факеле». Театр в целом и труппа произвели на меня очень хорошее впечатление. Каждый артист интересен по-своему, каждый ‒ личность. А еще в «Красном факеле» сложился такой крутой актерский ансамбль, который умеет существовать в разных системах координат ‒ за этим очень интересно наблюдать.
– Какое место, по вашему мнению, в афише театра займет спектакль «Солярис»?
– Время покажет. Могу только сказать, что здесь совершенно другие правила актерского существования ‒ реалистичные, близкие к кино: ты видишь зрачки артиста, слышишь его дыхание. Для театра это новый опыт.
– Какими проектами и постановками, помимо «Соляриса», вы занимаетесь?
‒ Долгое время я работал в БДТ. Последний мой проект ‒ концерт «Посвящение» ко дню снятия блокады Ленинграда ‒ вышел полтора года назад на основной сцене театра. Там участвовали Алиса Фрейндлих и «Виртуозы Москвы». Сейчас я занимаюсь независимыми междисциплинарными проектами, большими высокотехнологичными шоу. А главным театральным проектом прошлого сезона стал для меня «Дядя Ваня». Первую, классическую версию мы выпустили на марийском языке в Марийском национальном театре драмы. Вторую, зеркальную, где зрители находились на сцене, поставили в Башкирском национальном театре драмы. А третью, фестивальную, где играли сразу оба состава, показали на «Александринском» в Петербурге и на Театральной олимпиаде в Казани. Это был незабываемый опыт.
«Любовь как преимущество»: популярная пьеса Юрия Полякова выходит на сцену театра «Советский»
– Можно ли вас назвать театральным «кочевником», учитывая частую смену мест работы, театральных коллективов?
– Мне сложно сидеть на одном месте. Когда долго нахожусь в одном городе, начинаю беспокоиться, как будто что-то идет не так. Мне срочно нужно двигаться дальше.
– Учитывая существующие в стране реалии, чувствуете ли вы на себе какое-то давление в плане ограничений творческого самовыражения?
‒ Это непростой вопрос. Сейчас я читаю дневники Тарковского. Он жил во времена настоящего железного занавеса ‒ в самое несвободное время, какое можно себе представить. При этом его современники подчеркивали, что никогда в жизни не видели более свободного человека. Сегодняшняя реальность заставляет нас ставить огромное количество самоограничений. Мы начинаем бояться, придумывать себе психологические препоны. Конечно, как гражданин мира я много думаю о том, что сегодня происходит на планете. Мы наблюдаем масштабные тектонические сдвиги, слом исторических эпох ‒ это предстоит осмыслять еще не одно десятилетие. Как говорил Конфуций: «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен».