Борщ закипал ровно через сорок минут, если не мешать. Маргарита знала это, как знала вес своего тела и номер квартиры — без усилия, без счёта. Кастрюля стояла на дальней конфорке, трёхлитровая, с обколотой эмалью на ручке. Скол появился давно, ещё когда Борис уронил крышку на пол и не поднял.
Она переложила говядину на разделочную доску и срезала жилу одним движением, привычным до тошноты. За стеной работал телевизор. Борис смотрел что-то про рыбалку, хотя за все годы ни разу не взял удочку в руки.
— Борь, завтра суббота, — сказала Маргарита, не оборачиваясь. — Борщ к обеду сварю. Тебе на смену с собой налить или сам в столовую зайдёшь?
Тишина. Телевизор бормотал про нерест.
— Борь.
— Налей, — буркнул он из комнаты. — Только термос нормальный возьми, а не ту банку.
Маргарита достала термос из шкафа над мойкой. Крышка скрипнула — резьба стёрлась, и каждый раз приходилось прижимать сильнее. Она давно хотела купить новый, но этот ещё держал.
Как и всё остальное в этой квартире. Как и она сама.
Колено заныло на третьей ступеньке. Маргарита остановилась, перехватила пакет с термосом и прижала его к боку. Перевязка была вчера, бинт под штаниной сбился и тёр при каждом шаге.
До завода — четыре остановки на автобусе и триста метров через двор мимо гаражей. Она ходила этой дорогой столько, что могла бы пройти с закрытыми глазами. Утренняя смена начиналась в семь, и Маргарита всегда приносила термос к половине двенадцатого, когда бригада выходила на перекур.
Во дворе завода пахло дизельным выхлопом и мокрым железом. Мартовский ветер тянул с реки, и пальцы мёрзли даже в перчатках. Маргарита толкнула дверь столовой плечом — руки были заняты.
Зал был наполовину пуст. Алюминиевые подносы лязгали у раздачи. Две женщины в белых колпаках накладывали кашу, и одна из них — Валя, с которой Маргарита работала до больничного — подняла голову.
— Маргарит, ты чего? Тебе ж ещё неделю лежать.
— Я не к вам. Борису обед принесла.
Валя перестала накладывать.
— А, ну... Он там, в углу.
Что-то было в её голосе. Не жалость и не удивление. Что-то, от чего Маргарита пошла быстрее, чем позволяло колено.
Борис сидел за дальним столом спиной к входу. Кепка сдвинута на затылок, спецовка расстёгнута. Перед ним стоял пластиковый контейнер — зелёный, с защёлками. Маргарита никогда не видела этот контейнер.
Рядом с Борисом сидели двое из бригады — Лёха и Серёга. Лёха жевал. Серёга пил компот из стакана.
Маргарита подошла и поставила пакет на стол.
— Борь, я борщ принесла. И котлеты. Там компот ещё, в банке.
Борис не повернулся. Лёха перестал жевать. Серёга опустил стакан.
— Борис.
Он обернулся. Глаза скользнули по термосу и снова ушли в сторону.
— Не, не надо.
— Как не надо? Я варила с утра, колено перебинтовывала, чтоб дойти...
— Рит, — он сказал это так, будто объяснял что-то очевидное ребёнку, — мне теперь жена собирает.
Лёха хрюкнул. Серёга уткнулся в стакан.
Маргарита стояла с пакетом в руке. Термос внутри был ещё горячий, она чувствовала жар через ткань.
— Какая жена, Борь?
— Нормальная. — Он открыл зелёный контейнер и подцепил вилкой кусок курицы. — Инна. Ты её не знаешь.
— Я тебе сколько обедов перетаскала на этот завод?
— Ну и что. Ты повариха. Тебе это как дышать. Чего ты хочешь — медаль?
Лёха отодвинулся на стуле. Серёга встал и пошёл к раздаче, хотя стакан был ещё полный.
Маргарита поставила пакет на стол рядом с зелёным контейнером. Термос качнулся и лёг набок. Никто не подхватил.
Борис вытер рот тыльной стороной ладони и повернулся к Лёхе.
— Ну чё, после смены в гараж зайдём?
Маргарита стояла ещё секунду. Потом забрала термос, сунула обратно в пакет и пошла к выходу. Колено стреляло на каждом шаге, но она не хромала. Не при них.
Валя у раздачи проводила её взглядом и ничего не сказала. За спиной кто-то засмеялся — может, не над ней. Может, над ней.
На улице ветер ударил в лицо. Маргарита дошла до лавочки у проходной и села. Термос в пакете был тяжёлый. Борщ остывал.
До квартиры она добралась к трём. На лестничной клетке пахло жареным луком — Зоя из двадцать шестой готовила. Маргарита достала ключ и вставила в замок. Ключ повернулся как обычно. Дверь открылась.
В прихожей стояли чужие ботинки. Женские, с узким носом, на невысоком каблуке. Размер — тридцать седьмой, не больше. Маргарита носила тридцать девятый.
Из кухни тянуло кофе. Не растворимым, который пила Маргарита, а зерновым — кто-то принёс турку.
— Борис, это ты? — позвал женский голос. Не старый, не молодой. Обычный.
Маргарита не ответила. Поставила пакет с термосом на тумбочку у зеркала и прошла в кухню.
За столом сидела женщина — худая, лет сорока пяти, с крашеными волосами, тёмными у корней. Перед ней стояла чашка и тарелка с бутербродом. На Маргаритиной тарелке, с голубой каёмкой, которую она покупала на рынке ещё до Бориса.
Женщина подняла глаза. Бутерброд замер на полпути ко рту.
— Вы... вы кто?
— А вы? — Маргарита стояла в дверях кухни, которую сама белила прошлым летом. — Это моя квартира. Я тут живу.
Женщина положила бутерброд на тарелку. Пальцы с дешёвым маникюром задрожали, и она спрятала их под стол.
— Борис сказал, что квартира его. Что хозяин — он.
— Борис много чего говорит.
Маргарита подошла к раковине и открыла кран. Вода зашумела в пустую кастрюлю — ту самую, с обколотой эмалью. Кто-то поставил её в мойку и не помыл. Борщ присох к стенкам бурыми разводами.
— Я Инна. — Женщина встала. — Я правда не знала. Он сказал — своя.
— А документы посмотреть не пришло в голову? Или он тоже сказал — не надо?
Инна переложила пакет из одной руки в другую. На столе рядом с чашкой лежал её телефон, и экран мигнул сообщением. Маргарита прочитала имя отправителя вверх ногами: «Борик».
Борик. Маргарита за все годы ни разу не называла его так. Борис или Борь. Борик — это было чужое, маслянистое, интимное.
— Собирайте вещи, — сказала Маргарита. — Какие ваши — забирайте. Какие мои — не трогайте. У вас есть время, пока я чай допью.
Инна не двинулась.
— Я же... У меня же тут уже две недели живёт... У меня на съёмной кончился договор, и Борис предложил...
— Пока я в больнице лежала.
— Да.
Маргарита закрыла кран. Взяла чайник и поставила на плиту. Руки работали отдельно от головы, как на смене в столовой — режешь, накладываешь, подаёшь, не думая, кому.
Инна стояла у стола и мяла ручку пакета.
— Он и мне, значит, врал? Про квартиру?
— А вы как думаете?
— Я не знаю, что думать. — Инна села обратно. — У меня кроме него никого. Мне сорок шесть. Квартиры нет. Работа — продавец в «Магните». Что мне делать-то?
Маргарита не ответила. Чайник зашумел.
Сорок шесть. Без квартиры. Продавец. Маргарита посмотрела на Инну — и увидела себя, какой была, когда Борис переехал. Только Маргарите тогда было тридцать шесть, и квартира была. И ей казалось, что этого достаточно, чтобы удержать человека рядом.
— Делайте что хотите, — сказала Маргарита. — Но здесь вы больше не живёте. И он тоже.
Инна взяла телефон, набрала номер и вышла в коридор. Маргарита слышала, как она шепчет: «Борь, тут хозяйка пришла... Ты же говорил, она до конца месяца в больнице...»
Чайник закипел. Маргарита выключила конфорку и посмотрела на кастрюлю в раковине. Борщ присох так, что отмывать пришлось бы долго, с содой и кипятком. Она проделывала это сотни раз. Каждую субботу — варила. Каждое воскресенье — отмывала. Он ни разу не помыл.
Потом Маргарита подняла кастрюлю из раковины, вылила воду и поставила на сушилку. Донышком вверх. Отмывать она больше не собиралась.
Зоя курила на лестнице, зажав сигарету между указательным и средним пальцем так, что она почти не дымила. Точнее — мяла, не затягиваясь. Привычка осталась с тех пор, как бросила.
— Видела, тебе тут пассажирку подселили, — сказала она, когда Маргарита вышла на площадку. — Я думала — племянница. А потом слышу — Борик, Борик. Какая, думаю, племянница.
Маргарита прислонилась к стене. Колено ныло, и стоять было больно, а садиться на ступеньку — ещё больнее.
— Зой, он при всей бригаде сказал — мне жена собирает.
Зоя перестала мять сигарету.
— Жена?
— Инна. Которая в моей квартире бутерброды ест.
— И чего ты?
— Выгнала. Сказала — собирай вещи.
Зоя помолчала. Потом сунула незажжённую сигарету за ухо и посмотрела на Маргариту снизу вверх — она была на голову ниже.
— Рит, ну а куда ты его? Он тут сколько прожил. Вещи, быт, всё нажитое.
— Нажитое? — Маргарита усмехнулась, и усмешка получилась кривая, как скол на кастрюле. — Он за все годы одну табуретку принёс. С завода стащил. Шатается, сесть страшно.
— Ну и ладно, ну и табуретку. Зато не одна. Рит, тебе пятьдесят шесть. Куда ты одна?
Маргарита молчала. За дверью двадцать шестой квартиры шипело масло на сковороде — Зоя жарила что-то для мужа, который уже ждал у телевизора. У Зои был муж. Пенсионер, тихий, ел что дадут. Зоя варила ему суп и жарила котлеты, и он говорил «спасибо, Зой». Каждый день. Одно слово. Но говорил.
— Я не одна, — сказала Маргарита. — У меня квартира. Работа. Руки. А у него — ни квартиры, ни рук, ни совести.
— Совести у мужиков отродясь не водилось. А одной ночью на кухне чай пить — это, Рит, я тебе скажу, хуже, чем с плохим. С плохим хоть телевизор кто-то переключит.
Маргарита посмотрела на дверь своей квартиры. Двадцать восьмая. Обивка — коричневый дерматин, который она приклеивала сама, пока Борис был на смене. Замок — тот же, что стоял при переезде.
— Я замок поменяю, — сказала Маргарита.
Зоя покачала головой.
— Глупость делаешь. Помяни моё слово — через месяц назад позовёшь. Борщ-то на одну себя варить не станешь.
— Стану.
— Рит...
— Зой, иди жарь свои котлеты. У тебя масло горит.
Зоя шмыгнула носом и ушла к себе. Дверь хлопнула. Маргарита осталась на площадке. Внизу, на первом этаже, кто-то гремел вёдрами — уборщица мыла подъезд. Обычный звук. Обычный день.
Маргарита достала телефон и набрала номер управляющей компании. Пока гудело, она смотрела на свою дверь и думала о том, что за ней сейчас чужая женщина складывает чужие вещи в чужие пакеты. Трубку сняли.
— Замену замка, пожалуйста. Двадцать восьмая квартира. Когда? Завтра можно? Нет, лучше сегодня.
Она положила трубку и вошла в квартиру.
Инна сидела на диване в куртке. Рядом стояла дорожная сумка — серая, на молнии, не новая. Вещи были собраны: одежда, косметичка, зарядка от телефона. Борисовых вещей Инна не тронула.
— Я ухожу, — сказала Инна. — Только скажите мне одно. Он с вами тоже так? Обещал одно, делал другое?
Маргарита стояла у дверного косяка. Коридор был узкий, и ей пришлось повернуться боком, чтобы не задеть вешалку.
— Он не обещал. — Маргарита подумала и добавила: — Он вообще ничего никогда не обещал. Просто жил. Ел. Засыпал. Я думала — это и есть обещание. Что если человек ест из твоих рук — значит, он твой.
Инна подняла сумку.
— Я ему позвонила. Он сказал — разберётся.
— Нечего разбираться. Замок поменяю, вещи его на площадку — и всё.
— Он сказал, что пропишется. Что у него знакомая в паспортном.
Маргарита посмотрела на Инну. Та мяла ремень сумки и не уходила.
— Без моего согласия никто никуда не пропишется. Это моя квартира.
— Я знаю. Теперь знаю. — Инна шагнула к двери. — Мне идти некуда. Подруга пустит на пару дней, а потом — не знаю. Но это... это не ваша проблема.
Маргарита промолчала. Инна вышла на площадку, и дверь закрылась. Замок щёлкнул — мягко, как щёлкал тысячи раз.
Маргарита прошла на кухню. На столе остались крошки от бутерброда и кольцо кофе на клеёнке. Она взяла тряпку и стёрла. Потом открыла холодильник.
На верхней полке стояла кастрюля с борщом — вчерашним, вечерним. Она сварила его в пятницу, как варила каждую пятницу для субботнего обеда. Борщ, котлеты, компот. Всё это время, пока лежала в больнице, она планировала, что вернётся и сварит всё как обычно. И сварила.
Для кого?
Маргарита закрыла холодильник и села за стол. За окном начинало темнеть. Март давил сумерками — короткими, мутными, ни туда ни сюда.
В прихожей зазвенели ключи. Борис вошёл, стянул кепку и бросил на тумбочку. Потом заглянул в комнату, в ванную. Увидел, что Инниных вещей нет. Прошёл на кухню.
— Ты чего тут устроила? Где Инна?
— Ушла. Собрала вещи и ушла.
— Какого чёрта, Рит? — Борис сел на табуретку — ту самую, ворованную, которая шаталась. — Я с ней живу. Ты в больнице лежала — а мне что, одному сидеть?
— Ты в МОЕЙ квартире живёшь, Борис. Без прописки. Без документов. Я тебя пустила — я могу и выпустить.
— Ты серьёзно сейчас? — Борис снял кепку, помял и натянул обратно. — Я тут сколько живу. Все соседи знают.
— Соседи знают, что ты мой сожитель. А сегодня на заводе ты сказал — жена. Вот и иди к жене.
Борис встал, открыл холодильник и достал кастрюлю с борщом. Поставил на стол, снял крышку. Взял ложку из сушилки и начал есть прямо из кастрюли. Стоя.
Маргарита смотрела, как он ест её борщ. Тот самый, который она варила шесть часов, стоя на больном колене, потому что ноги распухли от ходьбы до рынка. Он ел, не нагревая, черпая ложкой жирный бордовый бульон. Капуста свисала с ложки и шлёпалась обратно.
— Ты кому варишь-то? — спросил он, не отрываясь. — Себе одной не наешь столько. Значит, мне варишь. Значит, нужен.
— Я по привычке варю. Руки помнят. Голова — уже нет.
— Ага, по привычке. — Борис зачерпнул ещё. — Привычка, Рит, это и есть жизнь. Ты без этого борща не знаешь, чего делать по субботам. И без меня не знаешь. Ты думаешь, ты меня выгоняешь — а ты себя выгоняешь. Из того единственного, что у тебя есть. Из ощущения, что кому-то нужна.
Маргарита сидела за столом, и на клеёнке перед ней ещё виднелся круг от Инниной чашки. Борис ел её борщ и объяснял ей, зачем она живёт. И самое страшное — что-то в этом было правильное. Что-то она узнавала.
— Инну верни, — сказала она.
Борис остановил ложку.
— Чего?
— Я сказала — верни. Я видела, как она сумку собирает. Ей некуда идти. Я не хочу, чтобы из-за меня...
— А, — Борис отвернулся и снова зачерпнул борщ. — Это не из-за тебя. Это из-за тебя ей удобно было. Жила, ела — как ты. Только она хотя бы не ноет.
Маргарита встала.
— Значит, я ною?
— Ты ноешь, Рит. Ты всю жизнь ноешь. «Я тебе варю, я тебе несу, я на больных ногах.» А я просил? Я когда просил-то? Ты сама. Тебе это нужно — не мне. Тебе нужно чувствовать, что ты добрая. Что ты жертва. Что тебя используют — и от этого ты важная.
Он ткнул ложкой в кастрюлю и поставил её обратно в холодильник. Вытер рот ладонью.
— Я к Лёхе поеду, у него переночую. А ты подумай. Без истерик.
Борис вышел из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь.
Маргарита стояла у стола. На клеёнке — борщевые пятна, круг от чашки и крошки. Холодильник гудел. За стеной у Зои звякнула тарелка, и глухой голос сказал: «Спасибо, Зой».
Спасибо. Одно слово. Одно.
Утром Маргарита встала в пять, как на смену. Постояла в кухне, глядя на кастрюлю, которую так и не отмыла. Борщ в холодильнике загустел — после ночи он становился гуще, и Борис любил именно такой, второго дня, когда ложка стоит.
Она открыла холодильник, достала кастрюлю и поставила на стол. Постояла над ней. Потом взяла кастрюлю обеими руками и вылила борщ в раковину. Бордовая жижа потекла по белой эмали, и куски свёклы застряли в решётке слива.
Маргарита включила воду и смыла.
В семь позвонил слесарь из управляющей компании — обещал прийти к девяти. Маргарита до его прихода успела разобрать прихожую. Борисовы ботинки — зимние, рабочие, летние — она сложила в чёрный мешок для мусора. Куртку сняла с вешалки, засунула в тот же мешок. Шапку. Перчатки. Бритву из ванной. Крем после бритья, который пах одеколоном и стоял на полке с тех пор, как она помнила.
Каждая вещь была лёгкой. Каждая поднималась без усилия. А вместе — сколько она перетаскала за эти годы. Кастрюли, термосы, пакеты с обедами. Его ботинки от двери к тумбочке, когда он бросал их посреди коридора. Его куртку с пола, когда он промахивался мимо вешалки. Всё это время она поднимала и переносила.
Слесарь пришёл в четверть десятого — молодой парень, молчаливый. Посмотрел на замок, достал инструменты и начал работать. Маргарита стояла рядом и смотрела, как старый цилиндр выходит из гнезда — с натугой, нехотя, будто прирос.
— Давно стоит? — спросил слесарь.
— С самого начала.
Новый замок встал за двадцать минут. Два ключа — один Маргарита положила в карман, второй повесила на гвоздик у зеркала, где раньше висел Борисов.
Мешок с вещами она вынесла на площадку и поставила у двери. Потом вернулась на кухню, взяла кастрюлю — ту самую, трёхлитровую, с обколотой эмалью — вымыла с содой до скрипа и поставила сверху на мешок.
Кастрюля была пустая. Впервые за все эти годы — пустая и чистая.
Маргарита закрыла дверь на новый замок. Ключ повернулся мягко, без скрипа. Она постояла у двери, положив ладонь на дерматиновую обивку, которую клеила сама.
Потом пошла на кухню. Достала из шкафа маленькую кастрюлю — литровую, которой не пользовалась. Поставила на плиту. Налила воду.
Суп на одну порцию. Маленький. Без мяса.
Руки знали что делать.
Борис пришёл в полдень. Маргарита услышала, как он возится с замком на площадке, и ключ не подходит. Потом — стук в дверь.
— Рит! Рит, открой! Это что, замок поменяла?
Маргарита сидела за столом. Перед ней стояла тарелка с супом. Маленькая. На одного.
— Рит, ты там? Открой давай, хорош дурить!
Она ела суп. Ложка была другая — не та, которой ел Борис. Из другого набора, который она купила давно и не доставала, потому что Борис привык к старому.
За дверью стихло. Потом послышался голос Зои — приглушённый, через стену:
— Рит, он тут на лестнице сидит. Нехорошо это. Соседи смотрят.
Маргарита доела суп. Помыла тарелку. Помыла ложку. Поставила на сушилку.
Зоя постучала в дверь.
— Рит, ну открой хоть мне. Поговорим.
Маргарита открыла. Зоя вошла, за ней скользнул запах подъезда — сырая побелка и кошачьи следы. Борис остался на площадке.
— Рит, ну ты чего. — Зоя села на табуретку. — Ну погорячился мужик, с кем не бывает. Ну привёл бабу — дурак, что скажешь. Но ты-то! Двадцать лет вместе — и вот так?
— Зой, он при всей бригаде меня послал. С термосом. Я на больных ногах шла, а он ест из чужого контейнера и говорит — мне жена собирает.
— Ну сказал. Ну дурак. Мужики — они все дураки, Рит. Ты думаешь, мой лучше? Он мне на юбилей сковородку подарил. Я улыбалась, а потом в ванной ревела.
— Зой, он мне не муж. Он никто. Сожитель. Без прописки, без штампа. Я его кормила, обстирывала, обед на завод носила. А он бабу привёл в мою квартиру.
— Ну и плюнь. Бабу выгнала — и правильно. А его оставь. Куда он пойдёт-то? Ни жилья, ни денег толком. Пропадёт. А ты потом будешь думать — я виновата, я выставила.
— Я не буду думать.
— Будешь, Рит. Ты такая. Ты всю жизнь за других думаешь. Ты без этого жить не можешь.
Маргарита посмотрела на Зою. Та мяла незажжённую сигарету — пальцы двигались быстро, привычно. За стенкой зоин муж кашлянул и включил телевизор.
— Зой, иди к своему. У тебя ужин стынет.
— Рит...
— Иди.
Зоя встала и ушла. Дверь закрылась. На площадке Маргарита услышала:
— Бо-ря, ну ты иди к Лёхе. Она щас злая. Через пару дней отойдёт, я с ней поговорю.
— Да чего она! — голос Бориса, глухой, обиженный. — Я ей чего сделал-то? Ну живёт баба. Ну и что? Рита тоже живёт. Всем места хватит.
— Всем места хватит, — повторила Зоя. — Ну. Вот и скажи ей так. Только не сейчас. Через пару дней.
Борис подхватил мешок с вещами. Кастрюля на мешке качнулась, и он подхватил её свободной рукой.
— А это чего? — спросил он, заглянув внутрь. — Пустая. Чего она пустую-то положила?
— А я почём знаю, — сказала Зоя. — Иди давай. Холодно на площадке.
Борис ушёл. Шаги затихли на лестнице — тяжёлые, шаркающие. Кастрюля звякнула обо что-то на перилах.
Зоя постояла на площадке. Потом вернулась к себе. За дверью зашипело масло — она снова жарила что-то мужу.
Маргарита сидела за столом, и перед ней стояла маленькая кастрюля. Пустая. Чистая.
На плите — конфорка, на которой вчера стоял борщ. Жирное кольцо на эмали. Она взяла тряпку и стёрла.
Борис вернулся через три дня. Не один.
Маргарита открыла дверь на стук — машинально, не посмотрев в глазок. На площадке стоял Борис, а за ним — Инна. Пакет в руке, тот же, с которым она уходила. И ещё один пакет — с продуктами. Сверху торчал батон и пакет молока.
— Рит, — сказал Борис. — Давай без скандалов. Я подумал. Инне жить негде. Тебе одной тяжело. Пусть поживёт, поможет по дому, пока ты с коленом...
Маргарита смотрела на него. Он стоял на площадке — сутулый, в той же кепке, кастрюлю с обколотой эмалью он зажал под мышкой. Принёс обратно. Как собаку, которую выкинули и которая вернулась.
— Я замок поменяла, Борис. Твой ключ не подходит.
— Знаю, знаю, я ж пробовал. Слушай, ну давай по-человечески. Я тут прожил... ну ты сама знаешь сколько. Это и мой дом тоже.
— Это моя квартира. В документах — моё имя. Твоего там никогда не было.
Борис снял кепку и помял.
— Рит, я не прошу многого. Пусти пожить. Я ж не пьяница, не бью. Ну подумаешь — Инна. Она нормальная баба, тебе поможет. Готовить будет, убирать.
— У меня в квартире уже есть кому готовить, — сказала Маргарита. — Я.
— Ну вот, видишь! Ты же сама говоришь — тебе готовить не для кого. А я тут, Инна тут. Семья.
— Семья, — повторила Маргарита. — Ты привёл в мой дом чужую женщину, пока я лежала после операции. Ты при всей бригаде назвал её женой. Ты ел мой борщ и говорил, что я ною. Какая семья, Борис?
Инна стояла за его спиной и переминалась. Пакет с продуктами отвисал в руке. Она смотрела не на Маргариту — на пол.
— Я не пущу. — Маргарита взялась за дверь. — Вещи твои — на площадке. Кастрюлю можешь оставить. Мне она больше не нужна.
— Ты пожалеешь, — сказал Борис. Голос стал другим. Не бубнящим, не мямлящим — плоским, как лезвие ножа для хлеба. — Ты пожалеешь, Рит. Одна в этой квартире. Одна на кухне. Одна по ночам. Кому ты нужна? Повариха с больным коленом. Кто к тебе придёт? Кто тебе позвонит? Зоя — и та приходит, только чтобы поныть. Ты сдохнешь тут одна, и найдут тебя через неделю по запаху.
Маргарита смотрела ему в глаза. Он не отводил — впервые за все годы. Раньше мямлил, бубнил, отворачивался. А тут — прямой взгляд, потому что у него больше ничего не осталось. Ни квартиры, ни борщей, ни тёплого термоса на обед. Только слова.
— Ты сказал, Борис?
— Сказал.
— Вот и иди.
Она закрыла дверь. Новый замок щёлкнул — один оборот, второй.
На площадке Борис постоял. Потом повернулся к Инне.
— Пошли.
Инна смотрела на закрытую дверь. Ручка пакета врезалась в пальцы, и она переложила его в другую руку.
— Борь, а она правда одна?
— Правда. Всю жизнь одна. Только с кастрюлей и разговаривает.
Они спустились по лестнице. Борис нёс кастрюлю. Инна несла пакет с продуктами. На первом этаже Борис остановился и посмотрел на кастрюлю — пустую, чистую, с обколотой эмалью на ручке.
— Двадцать лет борщи варила, — сказал он. — И чего? Вот тебе цена борщам.
Он поставил кастрюлю на подоконник в подъезде, рядом с пыльным горшком без цветка.
Инна посмотрела на кастрюлю. Потом на Бориса. Потом на лестницу наверх — туда, где за новым замком сидела женщина, которая варила ему суп столько, сколько Инна работала в «Магните». Инна могла подняться. Могла постучать. Могла сказать: «Вы были правы — он и мне врал.»
Инна повернулась и пошла за Борисом к выходу. На подоконнике осталась кастрюля. Пустая. С обколотой эмалью.
Борис толкнул дверь подъезда и придержал для Инны. Та вышла. Он вышел следом.
— Ну чё, — сказал он, — тебе завтра в «Магнит» к скольки? Я за тобой заеду после смены. Ужин-то сготовишь?
Инна кивнула.
— Сготовлю. Ты курицу любишь или...
— Без разницы. — Борис натянул кепку. — Главное — горячее чтоб было. Я мужик рабочий, мне горячее надо.
Они пошли к остановке. Борис — впереди, руки в карманах. Инна — за ним, с пакетом, в котором батон и молоко. Как ходила Маргарита. Тем же шагом. По тому же маршруту. К тому же человеку.
На подоконнике подъезда стояла кастрюля с обколотой эмалью. Никто не забрал.
☕ Подпишитесь — здесь рассказы, которые не отпускают до утра.