Ниже чем дно. Мизантропы (1-6)

Жанр: криминальный детектив.

Центральная идея произведения: причины формирования устойчивой группы неприкаянных, циничных, преступных по сути людей под крылом мощной государственной структуры, которым в полной мере присущи как отрицательные, так и положительные личностные качества; причины и последствия перерождения главного героя - успешного московского адвоката Арсения Воротнёва в того, кого общество по праву могло бы назвать палачом и убийцей. Палачом и убийцей?

Но ведь это разные понятия!

Нестеркин, Сергей Владимирович. Ниже чем дно : [16+]. Мизантропы. — Москва : КнигИздат, 2024-, 2024. — 587 c..; ISBN 978-5-4492-0612-1

Пролог

Внук, не суди, да не судим будешь, ибо каким судом судишь, таким будешь судим; и какою мерою меришь, такою и тебе будут мерить! – так меня стращала бабушка, а дед подначивал, что история человечества есть конкуренция: борьба мужчин за доминирование, за жизненное пространство, за обильную пищу и за женщин; что со времен изгнания наших предков из райского сада, как началась, так и не прекращалась борьба слабых против сильных, честных против лживых, порядочных против подлых… а попытки купировать эту борьбу дошли до нас в виде законов, которыми можно управлять и трактовать двояко.

Я вырос, но запали мне в душу эти слова.

Позже, изучая в академии историю права, уже сам догадался, что двойственность законов не зависит от разброса эпох, локации территорий, систем речевых знаков и способа их фиксации в кодексах. Люди ищут где лучше, такова их природа. И законодатели, будь то политики или юристы, не исключение. Они во все времена искали свой интерес в законах и делиться им с простыми смертными не хотели.

Suum cuique – каждому свое…

Во имя Справедливости осмыслил этот принцип афинский философ Платон. Во имя Правосудия изменили его римские юристы Цицерон и Ульпиан. Безжалостно переиначили они, а вслед за ними ушлые политики мысль древнего грека, извращенную Европой XX века до чудовищного «Jedem das Seine» над воротами Бухенвальда. Вот только не учли ученые палачи, что им тоже воздастся, что возмездие придет за каждым. Пускай не сразу и не от рук затравленных Правосудием жертв, но придет и проставит на очередном надгробии очередную дату, так как suum cuique – им тоже свое…

И я юрист, и я сторонник римского взгляда на мир. Suum cuique – мое жизненное кредо не в меньшей степени, нежели чем противников моих. Именем Российской Федерации из уст безразличных ко всему судей стелил я гонимым путь на дно, но в роковой для меня день 26 июня 2004 года на себе испытал тот же принцип, был сброшен и пошел за своими жертвами тем же путем и тем же именем. Пошел на дно, но не смирился. Презрев закон, я нашел в себе силу спуститься ниже и встать над ним. И уже не именем Российской Федерации, а лишь своим именем осудил я палачей своих, приговорил и привел приговор в исполнение, в глазах общества сам палачом став, а в глазах закона – убийцей.

Но разве палач это убийца?

Плохой сон…

Дно

Пока я спал, наш «Баргузин» промчался по Горьковскому шоссе и застыл в Мининском переулке у дома, где когда-то жила Анечка Лунева. Вновь на запястьях щелкнули стальные кольца, но я уже не сопротивлялся, как давеча в электричке, и бежать не пытался. Еще в Электростали стало ясно, что поджарый
скептик Ивлев лишь фельдъегерь, а я – ценная посылка, которую он должен передать по назначению. Так что набегался. Хватит! Пять дней мне оставалось до перехода в призрачную вечность, только пять дней. Не хотелось больше мельтешить, волноваться. Устал. И в очередную неизвестность я пошел
спокойно, без страха за свое короткое будущее.

Из пятерых конвоиров в квартиру зашли двое: скованный со мной Данил Ивлев
и восточносибирская полукровка Ира Гомельская, безусловно красивая, но для среднерусского взгляда своеобразной красоты девушка.

"Добрый вечер, Семен Михайлович!" – томно произнесла она и… склонила голову.

"Боюсь, Ирочка, что уже не вечер, а ночь на дворе. Ты лучше доброй ночи и крепкого сна и мне, и всем нам пожелай. Ирочка. Данил Дмитриевич. Добро пожаловать!" – Семен Михайлович, внешне знакомый мне человек неопределенного возраста, вроде бы и улыбнулся, и приглашающий жест рукой сделал, но лицо его осталось непроницаемым, а чуть навыкате глаза, как нацелились, так и застыло в них мое отображение, будто на мушку взял, прицелился и вот-вот грянет выстрел… я заерзал.

Ивлев же вытянулся во фронт.

"Ирочка, отстегни молодых людей, – ласково произнес хозяин. – Отстегни и возьми из холодильника всего побольше, на всех, посытнее, все возьми, что сочтешь нужным и питательным, сумка у двери, там много чего есть, а затем спускайтесь с Данилом Дмитриевичем в машину, подкрепитесь и подождите нашего друга…"

Друга? – не понял я. – Это он про кого?

Тем временем, раскосая красавица сняла с нас наручники. Ее молодой начальник не пошевелился, он выглядел напряженным, как и должен выглядеть добросовестный клерк на приеме у строгого шефа. А девушка, как заметил, чувствовала себя свободно и умело пользовалась женским обаянием, восточной покорностью, незаурядной красотой и врожденными чарами при общении с пожилым… впрочем, нет. Пускай уже не мальчик, а давно мужчина, но только не назвать его пожилым: здоров, энергичен, гладок и глаза молодые,
умные. Только вот смотрел этот шеф на меня странно, словно мысли читал, но вскоре переключился на старый блокнот Ани Луневой.

"Аронов, – представился Семен Михайлович, когда входная дверь за его ребятами захлопнулась, и ткнул пальцем в открытую страницу. – «Арсик». Именно так тебя Анечка ласково называла, я это хорошо помню, она всегда
говорила о тебе в светлых тонах, даже планы замечательные строила. А ты ее не забыл?"

"Нет, не забыл, конечно".

"Ну, тогда здравствуй еще раз. Долго я за тобой наблюдал. Не знаю, смог ли ты вычислить моих ребят и нашу помощь, но похвально, что сам помощи не просил и показал себя настоящим мужчиной. Выжил, не сдался, поставленной
цели добился. Откровенно говоря, мне еще в девяностые твое отношение к закону странным казалось, а теперь совсем не знаю, что и думать. Обагрить руки кровью… ох, Арсений! На такое не всякий способен. Ну-ка, развей сомнения, ответь без размышлений: что есть закон?"

"Видел я ваших ребят. Но пока не понимаю про какую кровь и помощь вы сказали. А закон – это лишь очерченное государством дно, ниже которого царят беззаконие и хаос", – только и нашелся я без раздумий. Не теорию же мусолить про узкое и широкое толкование терминов, не время и не место для теорий.

"Сказано хорошо! – одобрил Семен Михайлович и благожелательно кивнул. – У тебя не только дела, но и мысли верные. Однако, шире смотри. Я тоже так считал, пока не осознал, что человек с сильной волей сам определяет дно по которому ходит или намерен ходить. Просто большинство такой выбор сделать не в состоянии и топчут дно государственное, очерченное для них другими. А ты нашел в себе силу спуститься ниже, спуститься как раз туда, где по твоей, да и по моей прошлой теории, начинается хаос и царит беззаконие. А про кровь, о которой я вспомнил, уже все забыли и ты забудь. И о помощи не думай. Нам достаточно того, что ты сам сделал. Лучше скажи, спустившись ниже, ты их здесь встретил, хаос и беззаконие?"

"Нет, не встретил".

"Правильно, потому что хаоса здесь нет, зато есть те, кто в той или иной степени тоже служит закону. Таких, как мы не очень много, но мы были, мы есть и мы будем. Значит, без нас государству не обойтись. И ты, если только захочешь, можешь присоединиться. Лично я бы этого хотел. Знаю, что и Анечка
хотела видеть тебя среди нас, ведь она тоже была с нами. Так что посиди, попробуй вспомнить все, а минут через двадцать будет у меня к тебе короткий разговор, несколько вопросов и одно серьезное предложение…" – тут, взгляд Аронова резко впился мне в лоб, пронзил мозг невидимой нитью и ответить я уже не смог, все скрылось в тумане.

Дернулся я, но не освободился от незримых пут. А шелест простых и понятных слов смущал разум, подавлял волю и долбил, долбил, долбил! Ведомый чьим-то голосом, я вспомнил о дисках Авы Иверс… но, словно барьер, в памяти мелькнули черные глаза Закира Акаева, его холодный взгляд и тут же, как наяву, что-то острое вонзилось мне в грудь, но боль очень быстро прошла, а во рту остался лишь привкус металла и густая жидкость быстро начала наполнять мое
горло и душить, душить… я не хотел ничего вспоминать, я сопротивлялся, хотел все забыть.

Но уже не мог…

Книга первая

Мизантропы

Часть первая

Становление характеров

Анечка Титова

Недавно назначенный инструктором Бекабадского горкома КПСС, в прошлом офицер, а теперь молодой пенсионер Семен Михайлович Аронов без особых церемоний выпроводил и. о. директора средней школы им. Н. К. Крупской из ее просторного кабинета и занял место за массивным деревянным столом под портретами товарищей Рашидова и Брежнева. Выгодно он смотрелся на таком
фоне, а плакатно зачесанные назад густые черные волосы придавали ему известное сходство с товарищами за спиной.

Был сорокалетний Аронов высок, широк, объемен за счет мышечной массы и довольно красив. Только вот на его прямоугольном лице на фоне коричневого загара просматривались несколько грубоватых белесых шрамов, хаотично затронувших и высокий лоб, и выпуклую спинку носа, и правую щеку, и квадратный, но не тяжелый подбородок. А еще глаза! Чуть навыкате глаза его не менее были достойны внимания и опасения, нежели богатырское сложение, ведь проникновенный взгляд этих темных глаз, в сочетании с недюжинной физической силой, побуждал уважать, доверять и опасаться, – инструмент, а не только орган зрения.

С противоположной стороны стола, под каскадной люстрой с пожелтевшими от времени подвесками, на самом краешке стула сидела, как бы по стойке «смирно», школьница лет пятнадцати, похожая на узбечку восточная красавица с правильными, завораживающими чертами лица и такими огромными глазами, от которых любому мужчине было бы сложно отвести взгляд. Но, в отличие от своих коллег, партийным ханжой Семен Михайлович не был, исподтишка на женский пол не смотрел и глаз своих внимательных от девочки не отводил, глядел на нее открыто, по-мужски. Впрочем, если верить людской молве, то голову от юной красавицы он потерял еще в июне, тогда же поползли пикантные слухи, как ни странно, оставленные без внимания партийным руководством города. Так что, несмотря на странные пересуды голова инструктора горкома все еще венчала его мощное тело и потерянной отнюдь не выглядела.

Но Семен Михайлович пока молчал. Он осознавал важность и неоднозначность
предстоящего разговора и не торопился его начинать. Сидевшая перед ним школьница даже не догадывалась, что ее элементарно продали, дедушка Фариз внес посильную лепту, отвез в аппарат Эргаша Гафуровича «барашка в бумажке» и продал им внучку, сам за то заплатив. О карьере ее вдруг забеспокоился, аксакал…

Инструктор горкома пристально смотрел на девочку. Две прядки ее густых вьющихся волос неожиданно выбились из стянутого резинкой упругого хвостика, придав личику необычайно трогательное, нежное выражение. Она тоже смотрела на партийного товарища да на портреты за его спиной, с волнением пытаясь прочесть в обращенном к ней взгляде свои, зародившиеся
еще в июне мысли… и тоже молчала.

"Здравствуй, Анечка," – голос у прервавшего молчание Семена Михайловича оказался густым, под стать его могучему сложению, но обволакивающим и проникающим в самую душу. Девочка еще не слышала его голос, но представляла именно таким.

"Здравствуйте, товарищ Аронов!"

"Семен Михайлович. Мы же не на партийном собрании в горкоме, обращайся ко мне по имени-отчеству, тем более мы с тобой давно знакомы, общались в июне, перед твоим отъездом в «Артек»", – инструктор вновь замолчал, а школьница внимательно взглянула на него и робко кивнула, будто хотела сказать, что они не общались, он просто посмотрел на нее пристально и прошел мимо…

Но, как и тогда, совсем не детское предчувствие и теперь заползло в юную
душу.

"Анечка, тебя на четырнадцать часов вызывают в приемную ЦК ЛКСМ, к Эргашу Гафуровичу, мой долг предварительно с тобой побеседовать и для начала я хочу выразить свои поздравления. Пусть общественная работа, но это твоя первая ступенька в будущее!" – Семен Михайлович к чему-то прислушался.

Девочка молчала.

"Ты домой не заходи и в школе не задерживайся. Сегодня мы без тебя организуем ребят. Закир и Эдем помогут. А городской комитет уже выделил машину с водителем.Слышишь? Дамир сигналит".

"Слышу. Семен Михайлович, а я надолго еду? Если надолго, то мне маму надо предупредить, она волноваться будет".

"Надолго или нет, спрашиваешь? Вот считай. В Ташкент вы доберетесь до обеда, время есть и Дамир машину гнать не будет. А там, сколько тебе скажут, столько и пробудешь, но три дня – это максимум… а к вам разве Аиша Жумахоновна вчера не приходила?"

"Приходила", – кивнула школьница.

"Вот видишь. Значит, она отпросила тебя у мамы на три дня, не волнуйся за это.
Мама согласилась, тем более ты поедешь не одна, а с Дамиром. Фатхулла Фаризовна его знает и доверяет, так что не торопись возвращаться. Погуляешь в Ташкенте, когда еще такая возможность представится? Там красиво. С людьми пообщаешься, их посмотришь и себя покажешь…"

"Хорошо, спасибо".

"Подожди, Анечка. Не надо меня прежде времени благодарить, разговор только начинается", – Семен Михайлович чуть помрачнел и вновь заговорил, спокойно, с какими-то даже паузами произнося слова.

"Ты точно решила идти наверх?"

"Да!"

"Другого ответа не ждал. Но тогда послушай. Ты уже взрослая по местным меркам. Молчаливая. Очень красивая и умная. Нет, нет, Аня, не перебивай. Красивая и умная. И русская, не узбечка. Для дружбы народов это важно. Когда тебя выдвигали, товарищи понимали, что красивых много, красивых и умных мало, а красивых, умных да молчаливых и того меньше…"

И вновь нечто странное почудилось девочке в мужском взгляде, она покраснела и промолчала.

"Сомнений нет, Анечка, тебя выдвинули за ум и за сдержанность, но красоту свою скрыть не пытайся, на нее ответственные за твое будущее мужчины уже обратили внимание. И я обмолвился, кажется, что едешь ты не только их посмотреть, но и себя показать. Да?"

"Да, вы сказали так", – девочка заволновалась, она знала неоднозначность этого выражения, пошловатый Эдем просветил… но, думала, что это просто шутка.

"У тех, к кому ты едешь и кто принимает решения, принято приглашать всех кандидатов в сауну. «Обмыть тела и обнажить друг перед другом души», – они так шутят. Прости, что в лоб говорю. Не мной это придумано, у них так устроено и я просто хочу уберечь тебя от самого плохого. Никто тебя не обидит, никто не притронется… но тебе все равно придется это пройти и пережить, так что и сейчас не красней, и там не бойся".

Товарищ Аронов немного помолчал, глядя на слишком уж юную собеседницу, будто на что-то решаясь, и продолжил, совсем медленно.

"Не скрою, Анечка, все могло быть хуже. Но я вмешался и хуже уже не будет. Это жизнь. Побывав там, увидав чинимую теми людьми мерзость, ты для себя очень правильные выводы сделаешь, на будущее. Кстати, а ты в сауне была?"

"Нет", – чуть слышно прошептала девочка.

"Раздевалка, парилка и бассейн. В раздевалке и бассейне ты точно была, а вот парилка интересная вещь, необычная. Сухой пар. Просто сауна в число официальных мероприятий не входит, ты не рассказывай никому о ее посещении. Никому!"

"А вам?"

"А мне расскажешь только правильные выводы, но не подробности", – улыбнулся Семен Михайлович, который знал: то, что должно произойти, все равно случилось бы, но стократ хуже… и вообще, Ане повезло, что они с Дамиром вовремя обо всем узнали.

И ей повезло, и им повезло!

"Что до подробностей, – продолжил он, – пускай это будет твой маленький секретик. У всех у нас есть за душой секреты, которые мы даже партии не можем доверить. Точнее, доверить можем, но зачем? Партия многолика, она все про всех знает. А вот родители от лишней информации только волнуются. Правильно?"

"Да, наверное".

"В жизни главное не слова, а дела. Для нас главное верить в мощь партии и государства, служить им и оберегать. Для тебя главное – любить маму, уважать и беречь ее, а все наши с тобой секреты ломаного гроша не стоят. Не надо загружать ими родителей. Партия не без глаз, и мы далеко не ангелы, а всего лишь люди. Но пока мы служим, пока не утаиваем от партии свое естество, мы в безопасности. И ты, и я, и многие, многие другие. А вот родители… Анечка, а разве ты им все рассказываешь про того же Закира?"

"Не все", – девочка смутилась.

"А всего и не надо рассказывать. Конечно, не надо рассказывать, если тебе
ничто не угрожает, – как бы не заметив ее смущения, продолжил Семен Михайлович. – Но партия, которой ты начинаешь служить, и комсомол… ну, сама подумай! Разве партия и комсомол могут хоть кому-то угрожать, даже в теории?"

"Не могут", – еще больше напряглась и вытянулась девочка, которую вдруг начал беспокоить один вопрос, но спросить она не решалась.

"Верно. Не могут. И более того, партия, в моем лице, гарантирует тебе безопасность!"

"Семен Михайлович, а мне там надо будет делать…" – решилась Аня и замолчала, густо покраснев.

"Продолжай, Анечка".

"Ну, делать такое, что я не делала еще?"

"Я понял. Правильное сомнение. Скажи, а если бы там пришлось делать то, о чем подумала, это для тебя пока проблема?"

"Не знаю…"

"Зато я знаю. Анечка, тебе только пятнадцать! Разве кто-то вправе заставить тебя или даже предложить тебе делать такое, что еще рано? Но ты едешь не ко мне и отвечу я все же не так однозначно… понимаешь, созерцать и участвовать – это разные понятия. Ты же фильмы про войну смотришь?"

"Смотрю".

"А сама при этом не воюешь. Поняла?"

"Поняла, что я там только смотреть буду…"

"Почему? Никто не заставляет смотреть. Посиди и отдохни, попарься, покупайся в свое удовольствие, в кафе съезди, покушай за их счет что-нибудь вкусное и дорогое. Там будет много того, что ты в жизни не ела. Сделай вид, что ты раскрепощена. Но прошу… Аня, я очень, очень и очень прошу тебя запомнить: молчание – золото, и о нашем разговоре никому не рассказывай ради самой себя, ради своей собственной безопасности. А если ты там вдруг что-то обо мне услышишь, не реагируй, молчи. Для них я совсем не тот человек, кем на самом деле являюсь. Поняла меня, запомнила?"

"Да, спасибо, я поняла и запомнила".

"Ты там будешь не одна. С тобой будет кореянка по имени Наташа. Ты ее сразу узнаешь. Она подойдет к тебе в раздевалке, познакомится, обнимет за плечи и объявит, что берет над тобой шефство. Все будут смеяться и шутить, говорить про нее пошлости, но ты не слушай. Наташа попала в сложную ситуацию, от которой мы хотим уберечь тебя, а заодно спасти ее. Куда она пойдет, туда ты иди, держись рядом с ней и не бойся. Из того, что от нее там ждут, при тебе она делать ничего не будет, это тоже оговорено. Все ясно?"

"Ясно".

"И еще одно скажу тебе, Анечка. Ты должна знать, что все закончится. И хорошо бы потом это забыть. Но забыть не получится. Из памяти можно стереть образы, а не действия. Не надо стараться избавиться от мусора в своей голове, пускай он там и останется, это не проблема. Просто не проявляй эмоций, – Семен Михайлович огляделся по сторонам и улыбнулся. – Вон, видишь, по столу мокрица ползет?"

"Вижу", – девочка удивилась вопросу.

"У тебя сейчас нет эмоций?"

"Нет".

"А брезгливость?"

"Нет! Ползет и ползет", – заулыбалась вдруг Аня.

"Верно. Какие тут могут быть эмоции. А если я сейчас действие совершу? скину
ее на пол… – Семен Михайлович удачным щелчком смел противное насекомое со стола. – А хочешь, я ее раздавлю?"

"Семен Михайлович! Я запомнила, но давить не надо, пожалуйста!" – к удовлетворению инструктора, взмолилась Аня, которой всегда было жалко этих несчастных насекомых, и без того всеми презираемых.

"Спасибо, Анечка. Честно говоря, я не хотел ее убивать, пускай она теперь по полу ползет. Но я уверен, эту мокрицу ты от других не отличишь, хотя запомнишь мои действия на всю жизнь. Так наша память устроена. И потом, при встрече с такими же мокрицами не надо проявлять эмоций. Просто помни, что их можно вот так же, щелчком скинуть на пол. Поняла?"

"Да, поняла".

"И не только скинуть, но и раздавить можно, по твоему желанию. И это поняла?" – жестко прозвучал голос Семена Михайловича в тишине кабинета.

"Поняла", – испуганно пробормотала девочка.

"Запомни. Те люди, к которым ты поедешь в Ташкент, будут ждать от тебя таких же действий! Но не надо даже пытаться повторить увиденное, – пристально глядя в глаза девочки, продолжил Семен Михайлович, указав пальцем вверх. – Думать и фантазировать ты можешь о чем угодно. Даже о том, что увидишь там. Но только не повторять! У них есть свои правила, и небожители не такие простые, какими кажутся с трибуны. Но даже они понимают, что делать можно, что нельзя, а что категорически запрещено. Еще раз. По поводу тебя им жестко сказано, что категорически запрещено".

"Только то, что запрещено?"

"И то, что делать нельзя", – улыбнулся товарищ Аронов. – А тех, кто этого не понял… впрочем, там таких нет.

"Семен Михайлович, а у вас тоже есть свои маленькие секреты?" – Аня задала вопрос, но сразу почувствовала, что снова краснеет. Еще летом этот мужчина вошел в ее мысли и потеснил даже Закира после короткой встречи перед отбытием в «Артек», после пойманного ею взгляда. А посмотрел он тогда удивленно, на долю секунды его лицо даже изменилось, потемнело, по нему
как бы тень пробежала.

Но ей хватило и этого.

"Есть у меня секреты, Анечка. Как у всех, наверное. Когда ты вернешься, я кое-что у тебя спрошу, кое-что расскажу и кое-какими секретами с тобой поделюсь", – ответил Семен Аронов и добрая улыбка вдруг осветила его.

"А дядя Дамир? Он что будет делать?"

"Дамир, будет числиться за тобой. Он шофер и твой личный помощник. Его место за рулем, а ты ему официальная начальница", – Семен Михайлович уловил удовольствие на лице девочки… правильно он о ней думал, правильную тактику избрал.

И психолог прав, для всего дозрела девочка!

"Я не шучу, Анечка. Не ты при нем, а он при тебе. Привыкай, придется тебе еще людьми руководить. Но будь к Дамиру Ризвановичу внимательна, говори с уважением, разговаривай вежливо, учись тихими словами убеждать, а не криком и тем более не силой. Скажи, ведь школьных шалопаев ты убеждаешь с помощью Закира и Эдема?"

"Иногда приходится", – Аня смутилась. Она всегда надеялась, что тайная помощь ребят наружу не выйдет.

"Ты не смущайся, мне положено многое знать. И для определенных моментов Закир с Эдемом правильно поступают. Но силой надо убеждать не всякий раз, а лишь в порядке исключения, если люди не понимают и отказываются понимать. Иногда лучше избить одного, чем потом портить жизнь многим, кто за ним пошел или готов пойти. Но об этом мы с тобой еще поговорим, хорошо?"

"Да, хорошо".

"Кстати, Дамиру на поездку выдали деньги. Это твои деньги, командировочные. Привези из магазина, куда вы с ним заедете на обратном пути, подарки бабушке и маме, им будет приятно. Из электроники подбери что-нибудь ультрасовременное. Я знаю, что туда последние модели японских телевизоров с магнитофонами завезли… в 25 рублей уложишься".

"А разве это много?" – искренне удивилась Аня

"Для того магазина много. Еще и сдача останется. Сама на цены посмотришь и сравнишь, если будет с чем сравнивать. В таких магазинах ты еще не была, даже твои дед Фариз и папа не были. Да, что там папа и дед. Первый секретарь вашего горкома и тот не был".

"Вашего горкома? – сделав ударение на первом слове, хитро прищурилась осмелевшая Аня. – Семен Михайлович, а вам что купить?"

"Умная ты девочка, наблюдательная, ловко подловила меня на оговорке. Но, пожалуйста, догадки при себе держи, – удовлетворенно улыбнулся товарищ Аронов и откинулся на спинку стула, что-то высчитывая. – Да, ты права. Не будем время терять. Купи швейцарские часы, механику с кожаным ремешком. Но только не мне. Мне покупать ничего не надо. Ты просто купи и привези. Выбирай солидные, на крупное мужское запястье. Корпус пусть серебром отдает, а лучше натурально серебряный пусть будет корпус. А ремешок черный, кожаный".

"Хорошо, а вдруг там такого нет".

"Там все есть, Анечка. Дамир ничего купить не сможет, у него прав пока нет, но ты спроси, если ему что надо, купи и подари. Но имей в виду, деньги в том магазине еще полдела, продавцу документ понадобится на твое имя и он у Дамира на руках, пока одноразовый".

Аня молча смотрела на Семена Михайловича.

И он молча смотрел на нее.

О заботах деда девочка не знала, и вообще она никогда не задавалась вопросом, почему ей разрешено больше других. Ответ вполне очевиден: круглая отличница, общественница и прекрасный организатор, дочь ведущего
инженера металлургического завода, депутата местного совета, а главное – единственная внучка самого деда Фариза, которого в городе и не только, многие боялись пуще черной смерти! Еще в июне, по итогам положительных
отзывов об организации работы пионерской дружины, было принято решение выдвинуть кандидатуру комсомолки Титовой, на должность секретаря школьного комитета комсомола с включением в резерв горкома после стажировки в ЦК ЛКСМ. Рекомендовали ее с прицелом на работу в Ташкенте и девушку это устроило. Она совсем не хотела связывать свою жизнь с маленьким Бекабадом, тем более ее всегда страшили молодые люди из соседней республики – таджики, с которыми часто конфликтовали местные узбеки, особенно Закир с Эдемом.

Узбеков Аня понимала, с детства говорила на их языке, с удовольствием принимала их культуру, а вот таджиков боялась, особенно деревенских. Что касается местных товарищей, то неприятия ее русской фамилии у них никогда не возникало. Аня Титова считалась своей даже по внешности, ведь она узбечка по женской линии уже во втором поколении. Бабушка и мама происходили из уважаемых семей, но говорить о своей национальности девочка не любила. Спортсменка, комсомолка и просто красавица, – три емких понятия из фильма полностью соответствовали ее представлению о себе, настоящей советской девушке.

Деда по материнской линии – Фариза Такобаева, Аня почти не видела, мама к нему не ходила, он тоже не стремился к общению, лишь оказывал материальную поддержку и протекцию, но девочка любила и уважала его, сложной и путаной судьбы был человек. А вот деда по отцовской линии, Ивана Андреевича Титова, пригнанного в УзССР после тяжелого ранения в 1944 году откуда-то из-под Смоленска, Аня не знала, он умер до ее рождения из-за фронтовых ранений.

Когда Семен Михайлович приоткрыл суть предстоящей поездки, Аня испугалась не очень сильно, а под конец разговора совсем успокоилась. Она была вполне готова ко всему, если не физически, то в довольно смелых фантазиях, столь ценимых Закиром Акаевым. А недосказанная опасность и гарантия безопасности ее больше манили, нежели пугали. Вот только вслух девочка свои мысли не высказала, так как хорошо усвоила наставление: молчание – золото!

Очень почтительно, по-узбекски изысканно и по-детски трогательно, поблагодарив товарища Аронова за добрые наставления, Аня с сожалением рассталась с ним и, отточенной еще в «Артеке», немножечко вульгарной, привлекающей мужское внимание походкой, нарочито неторопливо покинула кабинет. Однако успела заметить и поймать в стекле дверцы шкафа отражение блуждавшего по ее фигуре взгляда и хищноватую улыбку созерцателя… этого она и добивалась.

Этого она и добилась.

Единственные друзья

К красивому зданию старой школы уже подъехала и ждала Аню белая горкомовская «Волга» со знакомым всей детворе водителем: немного странным, довольно молодым и очень, очень добрым дядей Дамиром – отцом
Эдема, одноклассника девочки, лучшего друга ее приятеля Закира, постоянного
участника и заводилы всех сумасбродных начинаний.

Как ни странно, но этой красавице, отличнице, общественнице, уже дважды посетившей пионерлагерь «Артек» по персональным направлениям, очень нравились мальчики, способные без лишних размышлений совершать мыслимые и немыслимые поступки, даже не задумываясь об их последствиях. В конце первого класса тогда еще звеньевой Анечке Титовой поручили шефство над двумя такими сорванцами, Закиром Акаевым и Эдемом Ибрагимовым. Благодаря усилиям девочки, умные ребята подтянули успеваемость быстро, но какое-то время ореолом над ними довлело и шлейфом их сопровождало множество неразрешимых милицией вопросов. Если бы не дядя Дамир, ребят давно бы поставили на учет. В те времена Аня сама не знала, что ее приятели замышляют и что будут делать даже через минуту. Но, по мере взросления, мальчики научились пропускать сумасбродные идеи через сито ее разумных советов и проблем с милицией сразу стало меньше, хотя шкодить они не перестали. Однако шкодили Закир и Эдем уже не просто так, они помогали Ане организовывать разные школьные начинания. Спорить с девочкой стало опасно. Бывшие общественники вроде пытались, но потом, почесывая скрытые
одеждой места, публично извинялись перед ней и отходили в сторону. То же случалось с нерадивыми исполнителями ее указаний.

Так, общими усилиями, шаг за шагом именно Аня Титова заняла достойное место в пионерской, а потом и в комсомольской иерархии школы. А вместе с ней возросла роль ее приятелей. И теперь, хотя и не до конца, но все же повзрослев с помощью внимательного к ее просьбам Закира, слушая намеки Семена Михайловича, Аня твердо решила, что выдержит любое приготовленное для нее испытание и не подведет ребят, привыкших следовать
в ее фарватере.

Ведь это были ее единственные друзья!

Однако летом прошлого года между мальчиками случилась серьезная драка. Тогда, Закир с Эдемом ничего никому не объяснили, лишь отшучивались, хотя отмутузили друг друга до синевы. Но, ко всеобщему удивлению, они так и остались закадычными друзьями, ведь это была не драка! В ходе поединка, если посмотреть на ситуацию с другой точки зрения, юноши решали и решили вопрос: кому из них нравится Аня. Оказалось, что Закиру девочка нравится больше, так как пострадал он меньше. В итоге Закир победил, а Эдем не обиделся. Говоря прямо, сыну дяди Дамира нравились девочки из узбекской школы с их многочисленными косичками, вышитыми тюбетейками и цветастыми халатиками.

Тем не менее, в шутку приняв вызов, с Закиром
Эдем бился всерьез, захотел помериться силой со своим старинным приятелем. И поединок состоялся на славу – оба остались довольны. Вот только мнение Ани они не подумали узнать. А зачем? По внезапно изменившемуся поведению мальчиков лишь она одна догадалась о причине внешне бессмысленной потасовки. Догадалась сама, никто ей не подсказал. Подруг-то у Ани совсем не было. Она на дух (в прямом смысле) девочек рядом с собой не переносила.

Но победа Закира ее обрадовала…

Сидя еще в кабинете, Аня разглядела во дворе не только «Волгу» дяди Дамира, но и фигуру своего школьного товарища, которого не видела почти все лето. Закир ждал ее под старым тополем, делая вид, что играет с младшим братом в трясучку. Ага, ну откуда у малыша Шакира деньги? Закир ее ждал.

"Привет, Аня! Куда едешь? Лицо твое – заря, а кудри – мрак ночей, Фисташка сладких уст, миндаль живых очей!" – услышала она вопрос и витиеватые намеки внешне безалаберного Закира, влюбленного в нее уже давно.

Она это знала.

И не без взаимности! – он это тоже знал.

"В Ташкент, к Эргашу Гафуровичу", – наклонив голову, девочка исподлобья следила за возможной реакцией приятеля, который возвышался над ней почти на голову. Ох, и поздоровел же Закир за лето! Аня невольно залюбовалась не по-юношески мощной фигурой мальчика и округлыми мышцами его рук.

"О, в Ташкент! Да еще к столу самого Эргаша Гафуровича! Поздравляю! Когда вернешься, к нам зайдешь?" – проследив за взглядом, Закир как бы невзначай начал поигрывать бицепсами.

"Когда вернусь, – голос Ани почему-то сорвался, она закашлялась и с трудом отвела взгляд от руки Закира, который специально сжимал ворот рубахи своего младшего братишки, – заходить буду по значимости и очередности. Сначала к товарищу Аронову, а потом к тебе. Вот только кто он и где точно работает, я не знаю", – она мельком посмотрела на окно кабинета, где только что беседовала
с Семеном Михайловичем, тот смотрел во двор, на нее…

Аня зарделась и немного отстранилась от Закира.

"Надеюсь, что никогда не узнаешь. Ладно, зайди сначала к товарищу Аронову, а потом уже ко мне, разрешаю. Вон он, партийный, на тебя в окно пялится! Красивые лица – любимцы судьбы, Им легче, в их жизни меньше борьбы".

"А ты знаешь, кто он?"

Закир не ответил и только засмеялся, дав звонкого леща семилетнему брату,
круглолицему балагуру Шакиру. Жестикулируя безбожно, тот непрерывно строил Ане противные рожицы, а после каждого произнесенного Закиром стиха прикладывал маленькие ладошки к груди и устремлял их затем в сторону девочки, смешно закатывая глаза и порываясь встать на колени, если бы не
мускулистая рука Закира, сжимавшая ворот его рубахи.

"Так знаешь?" – переспросила девушка.

"Говорят, он год провел в Афганистане тогда же, когда и дядя Дамир. Там они и познакомились, наверное. Был сильно ранен, год лечился и после выздоровления его прислали к нам из самой Москвы. Проштрафился, не иначе. Из Москвы в Бекабад просто так не отсылают. А место работы и должность товарища Аронова никто не знает. Даже отец Эдема молчит. Внештатный инструктор. И все. Кстати, завтра вечером мы играем в футбол в Ленинабаде".

"Вот зачем ты мне это сказал? Я буду волноваться. Вспомни, как ваши поездки
всегда заканчивались! Плохо, очень плохо!" – Аня прекрасно помнила, как в конце мая Ленинабадская милиция довезла команду Закира до границы республики, выгрузила возле указателя и уехала восвояси, оставив двадцать узбекских, корейских и русских ребят «пообщаться» с полусотней местных
таджиков.

"Не волнуйся, нас на автобусе повезут. Опасайся плениться красавицей, друг. Красота и любовь – два источника мук, Ибо это прекрасное царство не вечно: Поражает сердца и уходит из рук".

"Ха! Как в прошлый раз? В этом мире неверном не будь дураком, Полагаться не вздумай на тех, кто кругом, Трезвым оком взгляни на ближайшего друга – Друг окажется злейшим врагом".

"Хорошие стихи, мудрые. Но я тебе не враг", – Закир стоял перед ней и, по своему обыкновению, беззаботно улыбался.

Расстроившись вконец, Аня еще раз взглянула на окно, теперь уже пустое, и забралась на задний диван белой горкомовской «Волги». Подмигнув ей в зеркало, дядя Дамир красиво просигналил и нажал по газам.

"Поехали, юная разведчица! – только и произнес он ласково. – Скажи, если захочешь выйти. А за ребят не волнуйся. Мальчиков встретят на нашем, городском автобусе и, как в прошлый раз, не получится – все будет хорошо".

Путь предстоял неблизкий, более ста километров.

Теория невероятности

Вот кто бы в сентябре 1981 года поверил, что такая девочка, как Аня Титова, могла бы меня полюбить? Никто бы не поверил в саму возможность нашей встречи. Посмотрите на карту. Где там Бекабад? А где Москва? Свыше трех с половиной тысяч километров по трассе. Далековато. А сопоставив мое бледное
тщедушие с чернооким красавцем, смуглым и мускулистым Закиром Акаевым, отнюдь не дураком, свободно владевшим узбекским, русским и фарси, активным участником всех драк, к тому же крутившим «солнце» на турнике, просто рассмеялся бы мне в лицо и сказал: «Ну-ну, мальчик…»

А раз так, то придется все по порядку.

Не русский, не татарин

Зовут меня Арсений Воротнев, или просто Арс, – так в школе нарекли, для простоты. Родился я 26 января 1972 года в Москве, в районе Лефортово, где проживал на Энергетической улице. Из всей небольшой, но дружной нашей семьи к моему третьему классу в живых остались только я, бабушка и мои родители – Михаил Иванович и Динара Ряфаиловна. Можно даже про национальности наши сказать. Понятное дело, что отец – русский, мама
– татарка, и фамилия у нее в девичестве была Валеева. Она со своим братом-близняшкой Равилем с детства в Москве проживала в семье прадедушки Шамиля, а их мать-забулдыжка, так и осталась в Горьковской области, и даже, как звать ее, я не запомнил. Имя простое, то ли Суфия, то ли Сания, но в голове не отложилось за ненадобностью. Она сама отказалась общаться с моей мамой после ее замужества, не той национальности та мужа выбрала, папу моего!

Короче, кем получились родители, известно, а вот кем получился я, плод их любви, – этот вопрос всерьез не поднимался в нашей семье, разве только в шутку: не обрезанный – не мусульманин, не крещеный – не православный, не татарин получился я и не русский, советский человек…

"Татарин", – щелкая ножницами, смеялись мама и дядя Равиль, давя отца числом и задором во время семейных посиделок. Ну, не могли друг без друга брат с сестрой, где один, там и вторая, и наоборот. Родились в один день и умереть должны были вместе – так им дед Шамиль напророчил, а они лишь смеялись.

"Русский", – пытался переспорить отец.

"Хоть каким-то, но получился!" – ворчала бабушка, может и одобрившая выбор сына, но так и не понявшая его… русских девок что ли мало в Москве?

"Лишь бы характер имел", – записал дедушка.

Но какой там характер? В сентябре 1981 года я был еще ребенком, длинным и нескладным октябренком, даже пока не пионером, хотя и мечтал повязать красный галстук на шею и почувствовать себя взрослым. А то быть маленьким ох как тяжело. Не придавал мне весу кучерявый Володя Ульянов в центре пятиконечной звездочки на груди. Как умер дедушка, так папа ощутил себя главой семьи и включил свою пластинку. И да ладно бы она играла, а то крутилась только и шипела, перепрыгивая с одного на то же. И так одно и то же, изо дня в день про общение и дружбу, про силу и выносливость… эх, дедушка бы меня защитил!

Войну с июня 1941 по конец 1943 года дед прошел почти удачно, хоть и ранен был, но выжил и даже двух детей спас в самом начале – десятилетнюю девочку и новорожденного мальчика. Любил он тот день вспоминать. А в конце августа 1973 года вынес трех детей из горящего дома. Они жили сейчас в соседнем подъезде и учились со мной в одной школе, в старших классах. Но вот спасти их престарелую тетку, виновницу пожара, не успел. Завалило их обоих балками у самого выхода. Тетке голову отшибло сразу, померла без мучений, а деда парализовало ниже пояса и говорить он перестал, только свистел горлом и потому предпочитал с тех пор молчать, а ежели сказать хотел, то запись делал в блокноте. И до самой своей смерти хранила бабушка те записи его, и даже целовала их, зачитывая мне цитаты по каждому случаю, заставляла их повторять.

Помнил я, как неподвижно дед всегда сидел и строго на меня смотрел, внимательно слушал, никогда не перебивал. А папа чуть ли не навытяжку перед ним ходил – так уважал и боялся. «Арсений, если хочешь вырасти достойным человеком, не уподобляйся окружению философа Теофраста», – писал дедушка, и читала бабушка записи его. Тяжело читала, непонятно. Я хоть и вызубрил мерзостные характеры Теофраста, но не уподобиться бы им не смог даже при желании. Падаль древнего грека по жизни окружала, раз он лишь негатив в современниках великого Платона и царя Александра выявил. Но ведь падаль с характером! Разве это плохо?

И на мне были воспетые Теофрастом грехи. Даже сомнений в том нет. Ибо с детства я часто притворялся, наглость почитал за второе счастье, с удовольствием пустословил без меры при необходимости навешать лапшу на чьи-то доверчивые уши и не видел ничего страшного в том, чтобы возвыситься
над массой. Но более всего я любил выдавать сочиненную ложь за истину: что ни версия, то ложь, правдиво изложенная и неопровержимая. Не чуждо мне и тщеславие, поначалу прихвастнуть любил, только это со временем прошло, жизнь подкорректировала. А еще я суеверным был. Хоть и некрещеный, хоть и советский школьник, хоть и пионер с цветом пролитой крови на груди, но крестился. И на церкви крестился, и на мечети. Синагог не видел, а то бы и на них крест святой клал. Когда же мелочь на улице находил и подбирал, осенял себя троекратно, а при виде черных котов шел и за пуговицу держался, если
пропустить кого перед собой или обойти не мог.

Одним словом, недалеко ушел я от времен Теофраста, от времен становления новых независимых эллинистических государств на прежде едином постперсидском пространстве.

Цитат из блокнота на все случаи жизни не хватало, потому у бабушки имелась еще одна, ее личная, специально для меня припасенная на все случаи жизни и жуткая: «Не суди, да не судим будешь, ибо каким судом судишь, таким будешь судим; и какою мерою меришь, такою и тебе будут мерить».

Даже представить сложно, как я боялся этих цитат, и дедушку при жизни его боялся. Помню, носил он седую бороду потрясающей длины с копной седых же густых волос. А глаза его – ужас! Оболочки радужные к векам верхним подтянуло когда-то, аж жуть. У меня от дедушкиных глаз сжималось все внутри, и, казалось, страшней глазищи могли быть только у бабушки, когда та в самую душу мне глядела не мигая. Пугался я, но и гордился. Сказывала бабушка, будто на деда я похож, и фото в молодые годы его она-де видела – один к одному.

Но дедушка умер, а отец…

Книга издана.

Электронная версия книги ожидается у июлю 2026 года о чем будет сообщено дополнительно... с уважением, Сергей Нестёркин

Содержание первой книги

Пролог

Дно

Глава I. Становление характеров

• Анечка Титова
• Единственные друзья
• Теория невероятности
• Не русский, не татарин
• Вторая жизнь Ани Титовой
• Звезда горит, удача будет
• Бытие и сознание
• Закир Акаев
• Недуг
• Эшкул Муаллим
• Урок адвоката Бронштейна
• Суть правосудия
• Инаят Акаева
• Начало конца Союза ССР
• Последнее наставление
• Предпосылки большой резни
• Слесарные инструменты
• Приятное тарахтение
• Геля Ислямова и Костя Балицкий
• Первые шалости с законом
• Игорь Титов
• Шакир Акаев
• Группа Семена Аронова
• Смутная свобода
• Фиктивный брак
• Душа товарища Аронова

Глава II. Русская из Туркестана

• Девиация
• Девальвация понятий
• Концептуальный разговор
• Анна Лунева
• Последняя вакансия
• Последний соискатель
• Наука присвоения остатков
• Первая взятка
• Неожиданное признание
• Одиночество
• Расставание с Аней
• Эвакуация из Москвы
• Пять долгих лет

Глава III. Дно государственное

• Начало новой жизни
• Возвращение Ани Луневой
• Московская недвижимость
• Вершители судьбы Переверзева
• Dura lex, sed lex
• Двуликие договора
• Знакомство с Таней Шенберг
• Инструкция Закира
• Профессиональные риски
• Подгонка имиджа
• Ограбление Оксаны Касатиной
• Страх закрадывается в душу
• Предостережение товарища Аронова
• Новогодняя вечеря
• Загадочные дела друзей Ани
• Ключ к следователю
• Гвозди в крышку гроба
• Последний день Переверзева
• Гормоны страха
• Изнанка Тани Шенберг
• Первый допрос Ани
• Ограбление раскрыто
• Тучи сгущаются
• Предательство Закира
• Команда чистильщиков
• Битва за квартиры начинается
• Последний день Игоря Титова
• Шакир и жена Закира
• Уничтожение CD-R
• Отец дочери Закира
• Мертвые сраму не имут
• Завершение квартирных дел
• Мефистофель
• Последнее письмо Альберта Титова
• Моя ошибка
• Мене, мене, текел, упарсин
• Депрессия
• Тайна Ани Луневой
• Завершение уголовных дел
• Всадники Апокалипсиса
• Гнев генерала Мизалевича
• Неожиданный крах
• Очередная эвакуация из Москвы
• Лариса Степанова и Борис Урбанович
• Мой последний день