Антонина дорезала лук и ссыпала его в кастрюлю. Та самая — трёхлитровая, с обколотой эмалью на ручке. Скол появился лет семь назад, когда Игорь уронил крышку на пол и не поднял. Антонина подняла сама, потом замазала скол лаком для ногтей. Лак давно слез, а привычка осталась — каждую субботу варить борщ в этой кастрюле и нести через двор на завод.
Перерыв в столовой начинался в час. Антонина заканчивала раздачу в двенадцать сорок, снимала передник и шла в раздевалку за термосом. Термос она собирала дома, до смены — борщ в кастрюле, в термос салат и два куска хлеба. Игорь белый не ел, только чёрный с коркой.
Зинаида, напарница по раздаче, каждый раз смотрела, как Антонина укутывает кастрюлю полотенцем.
— Тонь, он у тебя что — инвалид?
— Нормально всё.
— У нас столовая. Пусть ходит, как все.
Антонина поправила полотенце, чтобы не жгло пальцы. Левое колено ныло после операции — три недели лежала, а оно до сих пор не сгибалось до конца.
— Ему наше не нравится. Жидкое, говорит.
— А своё таскать по двору с больной ногой — нравится?
— Мне нетяжело.
Зинаида хмыкнула и отвернулась к мойке. Включила воду на полную, как делала всегда, когда не хотела продолжать. Антонина взяла кастрюлю и пошла.
Двор между столовой и механическим цехом был метров двести. В марте — лужи по щиколотку, а обойти негде. Антонина знала каждую яму, потому что ходила этой дорогой столько, сколько Игорь работал на заводе. Сперва молодая — бегом, с горячим в руках, в лёгком пальто. Потом — уже в тёплой куртке, помедленнее. Теперь — хромая, с перевязанным коленом под брюками, держась за перила у проходной.
Раньше Игорь встречал у входа в цех. Стоял, ждал. Потом перестал выходить — она сама искала его в бытовке. Потом и в бытовку перестал ходить к обеду — ела с мужиками за общим столом, пока он доедал и уходил, не сказав «спасибо». Не сказав ничего.
Но она шла. Каждый день, кроме воскресенья.
Ей было тридцать шесть, когда он появился в её квартире со спортивной сумкой и сказал, что поживёт неделю. Неделя кончилась, а сумка осталась в коридоре. Через месяц она купила ему тапки. Через полгода — полку в ванной. Он не прописывался, не предлагал расписаться, не говорил «люблю». Она не спрашивала. Варила борщ по субботам, котлеты по средам. Он ел, смотрел телевизор и ложился на её диван.
Двадцать лет — если считать от той сумки.
В тот день Антонина дошла до проходной и показала пропуск. Охранник махнул рукой — её знали. Кастрюля грела через полотенце, а термос оттягивал сумку на правом плече. Левое колено стреляло на каждой ступеньке.
Бригада Игоря обедала в комнате отдыха — шесть человек за столом, накрытым газетой. Кто-то разложил бутерброды, кто-то разливал чай из электрического чайника. Антонина толкнула дверь локтем, потому что руки были заняты.
Игорь сидел в углу. Перед ним стоял новый термос — синий, с наклейкой. Не тот, который она собирала утром. Другой.
— Игорь, я принесла.
Он не повернулся. Толстый мужик в синей спецовке — Антонина помнила его, Колька из сварочного — посмотрел на неё и перевёл глаза на Игоря.
— Поставь куда-нибудь, — сказал Игорь.
— Борщ, — сказала Антонина. — Свежий. С утра варила.
Игорь покрутил крышку синего термоса. Не торопился. Колька жевал бутерброд.
— Мне теперь жена собирает.
Антонина стояла с кастрюлей в руках. Полотенце сползло, и эмаль жгла пальцы. За столом кто-то перестал жевать.
— Какая жена?
— Обыкновенная, — Игорь открутил крышку термоса. Из горловины пошёл пар — суп, не борщ. — Наташа. Ты её не знаешь.
Антонина переставила кастрюлю на подоконник. Крышка звякнула о раму. Стекло было грязным, и сквозь него был виден двор — те самые двести метров, которые она только что прошла.
— Игорь, я не поняла.
— Чего тут понимать, Тонь. — Он зачерпнул суп пластмассовой ложкой. — Человек переехал. Живём. Нормально всё.
— Переехал — куда?
— Ко мне.
Колька отложил бутерброд. Молодой парень на другом конце стола смотрел в телефон, но экран не листал. Тихий, остроносый — Антонина не знала его по имени.
— Куда — к тебе? — Антонина наклонилась к нему, и голос стал тише, хотя в комнате и так было тихо. — Квартира моя. Ты это помнишь?
Игорь поднёс ложку ко рту и подул. Суп был горячий. Он ел чужой суп из чужого термоса перед женщиной, которая хромала через двор с кастрюлей его борща.
— Тонь, не устраивай тут.
— Что — «тут»? Ты привёл бабу в мою квартиру, пока я в больнице лежала?
Колька хмыкнул. Не зло — так хмыкают, когда наблюдают чужую жизнь и рады, что не своя. Игорь покосился на него и выпрямился на стуле.
— Ну привёл. И что? Ты мне кто — жена? Мы не расписаны. Я тебе ничего не должен.
Антонина посмотрела на остроносого. Тот поднял глаза от телефона и тут же опустил. Посмотрела на Кольку — Колька отхлебнул чай. Никто.
— Двадцать лет, Игорь. Я тебе каждый день сюда ношу.
— Ну и зачем? — Он поставил ложку. Вытер губы тыльной стороной ладони. — Я тебя просил? Ты сама носила. Сама и виновата, что привыкла.
Антонина забрала кастрюлю с подоконника. Полотенце сползло на пол — она не подняла. Вышла, не закрыв за собой дверь.
В коридоре было пусто. Из открытого окна тянуло сыростью и бензином. Антонина остановилась на лестнице и переложила кастрюлю в левую руку. Правую вытерла о куртку.
Борщ, который она варила с пяти утра, остывал внутри.
За дверью комнаты отдыха Колька сказал что-то, и бригада засмеялась. Не над ней — просто над чем-то. Но Антонина услышала этот смех уже на лестнице, уже уходя, и он шёл за ней через проходную, через лужи и через те двести метров, которые она больше не пройдёт.
Домой она не пошла. Идти было некуда — в квартире жила Наталья.
Антонина узнала это утром, ещё до завода. Вернулась из больницы, поднялась на третий этаж с пакетом лекарств, вставила ключ — а дверь открылась изнутри. Женщина в халате, чужом, но стиранном — Антонина узнала свой халат. Тот, бордовый, с кармашком. Гладила его после каждой стирки.
— Вы к Игорю? — спросила женщина. Ей было лет сорок пять, может меньше. Крашеные волосы, тёмные у корней. Тушь с утра, хотя дома.
— Я — Антонина. Это мои квартира.
Женщина посмотрела на неё так, будто ей сказали, что стена покрашена не в тот цвет. Не испугалась. Не поняла.
— Игорь сказал, это его.
— Его. — Антонина стояла на пороге с пакетом в руке и в куртке поверх спортивных штанов, потому что джинсы на больное колено не налезали. — А ордер на моё имя. И платёжки — мои. И счётчики я ставила.
Наталья отступила. Не потому что поверила — потому что женщина в дверях была крупнее и стояла так, как стоят люди в своём жилье.
— Игорь на смене, — сказала Наталья. — Вы подождите, он вечером...
— Я знаю, когда у него смена.
Антонина зашла в коридор. Тапки Игоря стояли у порога — старые, его. Рядом — женские, новые, с бантиком. На вешалке — чужое пальто. Дешёвое, синтетика, но аккуратное.
— Давно ты тут? — Антонина не раздевалась. Стояла в куртке, с пакетом.
— Три недели. Он сказал — квартира его, я могу...
— Три недели. — Антонина поставила пакет на тумбочку и прошла на кухню. Плита была чистая. Сковородка на конфорке — не её, с деревянной ручкой. В раковине — одна тарелка.
Когда Антонина жила здесь, в раковине никогда не стояла тарелка. Она мыла сразу.
— Он и тебе врёт, — сказала Антонина, стоя спиной к Наталье. — Квартира моя. Он тут без прописки. Захочу — участковый придёт и выведет. С вещами.
— Я не знала.
— Это я поняла.
Наталья прислонилась к дверному косяку. Пакет, с которым пришла из магазина, так и стоял на полу — продукты, батон торчал из горловины.
— Он мне говорил — жена бывшая. Что разошлись. Что она уехала.
Антонина открыла холодильник. На верхней полке стоял суп в кастрюльке — маленькой, на двоих. На нижней — молоко и яйца. Её банок с заготовками не было. Ни огурцов, ни помидоров. Четыре трёхлитровые банки, которые она закручивала в августе — пропали.
— Заготовки мои где?
— Какие? — Наталья не поняла. — Там ничего не было, когда я...
Антонина закрыла холодильник. Постояла. Потом открыла шкафчик над плитой — свои специи, её полка. Пусто. Вместо банок с перцем и лавровым листом — чужие пакетики, магазинные.
Уходила она через десять минут. С пакетом лекарств и с кастрюлей борща, которую достала из-под мойки, — стояла там, где всегда, Наталья её не трогала. Кастрюля была пустая и чистая.
Антонина спустилась на второй этаж и позвонила в дверь к Валентине.
— Тонька? — Валентина открыла в фартуке, с полотенцем на плече. — Ты ж в больнице!
— Выписали. Пусти переночевать.
— Чего это — переночевать? Ты дома-то...
— Пусти, Валь.
Валентина посмотрела на кастрюлю, на пакет, на лицо Антонины. Посторонилась.
В ту ночь Антонина лежала на диване Валентины и считала. Ей было тридцать шесть, когда он пришёл. Пятьдесят шесть — сейчас. Посередине — ничего. Ни штампа, ни ребёнка, ни спасибо. Только кастрюля с обколотой эмалью и привычка вставать в пять, чтобы успеть сварить до смены.
Валентина заварила чай и поставила перед ней чашку — молча, не спрашивая. Из-за стены у соседей работал телевизор. Мужской голос сказал: «Я без тебя не могу». Женский ответил, и зрители засмеялись.
— Валь, — сказала Антонина. — Он бабу привёл. В мою квартиру.
— Слышала.
— Откуда?
— Тонь, весь подъезд слышал. Три недели тапки женские у двери стоят. И пальто на вешалке — я в глазок видела, когда он дверь открывал.
Антонина сжала чашку обеими руками. Чай был горячий, но руки, привыкшие к кастрюлям и сковородкам, не чувствовали.
— Двадцать лет, Валь.
— Знаю.
— Каждый день ему носила. В любую погоду. После ночной — встану, сварю, отнесу. После операции — хромаю, а несу. Он ни разу, Валь. Ни разу эту кастрюлю не помыл.
Валентина села напротив и положила полотенце на стол.
— Тонь, я тебе скажу. Ты не обижайся. Но бросай ты это. Замок поменяй, вещи его на площадку, и живи.
— Двадцать лет, Валь. Как выбросить?
— А он тебя не выбросил? При всём цехе?
Антонина не ответила. Отхлебнула чай и обожгла язык.
— Он не это имел в виду, — сказала она потом, и сама услышала, как это прозвучало.
Утром Антонина пошла на рынок. По привычке — суббота, значит, борщ. Ноги несли по маршруту, который она проходила столько раз, что тело помнило каждый поворот. Мимо аптеки, мимо газетного ларька, через переход у школы. Колено гудело после ночи на чужом диване.
Мясной ряд открывался в семь. Антонина пришла к половине восьмого — как всегда. Продавец, Витька, её знал.
— Тёть Тонь, как обычно?
— Давай.
Витька вытащил кусок говядины с жирком на краю. Тот самый — Игорь любил, чтобы жирок был, но не толстый, а тонкой полоской вдоль мяса. Антонина столько раз выбирала этот кусок, что Витька откладывал его заранее, если видел её в рядах.
Она взяла мясо в руку. Привычный вес, привычная плотность. Пальцы сами нашли текстуру, которую проверяли тысячу раз — не дряблое, не мороженое, свежее. Опилки под ногами были мокрые, и от прилавка тянуло сыростью и кровью.
Положила обратно.
— Тёть Тонь?
— Дай другой. Этот жирный.
— Так он всегда такой брал...
— Мне другой нужен. Без жирка.
Витька пожал плечами и достал из холодильника постную вырезку. Антонина заплатила и ушла, не торгуясь. Обычно торговалась — пять рублей туда, десять сюда. Сегодня — нет.
На обратном пути остановилась у ларька. Раньше покупала здесь газету — Игорь читал «Спорт-экспресс» за ужином, загибая уголки страниц. Газету брать не стала. Постояла, посмотрела на заголовки через стекло витрины и пошла дальше.
У Валентины на кухне она положила мясо на доску и взяла нож. Резала мелко — себе, не ему. Ему нарезала крупными кусками, потому что он говорил: «Я что — воробей? Мне мясо нужно, а не кашу». Себе — мелко, как привыкла до него. Как варила, когда жила одна.
Лук — две штуки, не три. Морковь — одну, тёртую. Капусту — четверть кочана. Он любил, чтобы капусты было много. Она — нет.
Борщ закипел через сорок минут. Антонина попробовала. Пересолила. Стояла с ложкой над кастрюлей и смотрела, как булькает, и рука сама тянулась долить воды, чтобы разбавить — как делала для него, когда пересаливала. Не долила. Достала тарелку из шкафчика Валентины и налила себе.
Ела одна. Борщ был пересоленный и невкусный. Но это был её борщ, из её мяса, по её вкусу.
Валентина вернулась из магазина, поставила пакет на табуретку и принюхалась.
— Опять варишь?
— Себе.
— Тонь. Ему не носи.
— Я себе варю, Валь.
Валентина достала из пакета хлеб и масло. Поставила на стол, посмотрела на Антонину.
— Тебе Любка с пятого этажа звонила. Говорит, к тебе вчера участковый приходил.
— Зачем?
— Не знаю. Может, он прописаться решил.
Антонина отложила ложку. Прописаться он не мог — без её согласия никак. Но она этого не знала. Она знала одно: в её квартире чужая женщина в её халате готовит на её плите суп из магазинных пакетиков, а Игорь ест этот суп на работе из синего термоса и называет эту женщину женой.
— Валь. У тебя телефон слесарной службы есть?
— Какой слесарной?
— Замки менять.
Валентина замерла с хлебом в руке. Потом положила буханку на стол.
— Наконец-то, Тонька. Наконец-то.
— Не радуйся. Я ещё не звонила.
— Так звони.
Антонина достала телефон из кармана куртки. Экран треснул в углу — уронила ещё до больницы. Набрала номер, который Валентина продиктовала с бумажки на холодильнике.
— Замок поменять. Входная дверь. Улица Мира, дом восемь, квартира сорок один. Когда? Нет, сегодня нельзя. В понедельник. Я на работе до трёх.
Повесила трубку и положила телефон на стол. Экраном вниз, как клала всегда.
— Он прописки не имеет. — Антонина сказала это не Валентине, а себе. — Ключи я менять имею право. Квартира на мне.
— Ты это и раньше знала.
— Знала. Но раньше он «жену» при ребятах не объявлял.
Валентина покачала головой и начала резать хлеб. Нож стучал по доске — мерно, привычно. У Антонины такая же доска лежала в её квартире. На третьем этаже. Где сейчас чужая женщина, может быть, режет на ней лук.
В воскресенье Антонина поехала в поликлинику — перевязка. Колено опухло после двух дней ходьбы, и хирург покачал головой, но ничего не сказал. Замотал эластичным бинтом, выписал мазь и отпустил.
На скамейке у входа сидела женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти ел яблоко, а мать листала телефон. Когда яблоко упало на асфальт, мать подняла, вытерла о рукав и отдала обратно. Мальчик сказал: «Спасибо, мам». Мать не услышала — читала что-то на экране.
Антонина села на другой край скамейки. Мартовский холод пробирал через тонкие колготки — джинсы так и не налезали на бинт. Достала телефон. Ни одного пропущенного. Игорь не звонил. За три дня — ни разу.
Набрала его номер. Длинные гудки — четыре, пять. Сбросил.
Антонина убрала телефон в карман и посмотрела на женщину с ребёнком. Мальчик доел яблоко и стал ковырять скамейку палочкой.
— Не ковыряй, — сказала мать.
Мальчик перестал.
У Антонины детей не было. Не получилось — сначала не от кого, потом не до того, потом Игорь сказал: «Зачем нам? И так нормально». Ей было тридцать восемь. Она согласилась. Он сказал «нам» — и она поверила, что они «мы».
Мать с мальчиком ушли. Скамейка опустела. Антонина сидела одна, в мартовском холоде, с перевязанным коленом и мазью в пакете.
Позвонила в управляющую компанию. Не Игорю — в управляющую компанию. Спросила, когда можно подать заявление на замену замка, если прежний жилец утерял ключи. Ей ответили — в рабочее время, с паспортом и ордером. Она поблагодарила и повесила трубку.
Голос не дрогнул. Она продиктовала адрес по буквам, как диктуют люди, которые привыкли, что их путают с кем-то другим.
В понедельник утром, до смены, Антонина поднялась на третий этаж. Ключ подошёл — Наталья замок не меняла. В квартире пахло чужими духами и жареной картошкой.
Наталья была на кухне. В том же халате — бордовом, с кармашком. Увидела Антонину и отступила к окну.
— Я за вещами, — сказала Антонина. — Своими.
— Игорь сказал, чтобы вы не приходили.
— Игорь много чего говорит.
Антонина прошла в комнату. Шкаф был открыт — на её полках лежали чужие вещи. Кофты, бельё. Антонинины платья висели на краю, сдвинутые к стенке. Она сняла их с вешалок, сложила в пакет. Достала из-под кровати коробку с документами — ордер, паспорт, квитанции. Всё на месте.
Вернулась на кухню. Наталья стояла у окна, прижимая к груди пакет с батоном — тот же, что и в прошлый раз, или такой же.
— Он тебе говорил, что квартира его? — спросила Антонина.
— Да.
— А что я двадцать лет ему еду на завод ношу?
— Он сказал — бывшая знакомая. Что вы сами приходите. Что он не просит.
Антонина открыла ящик под мойкой. Кастрюля — трёхлитровая, с обколотой эмалью — стояла на месте. Наталья к ней не притронулась.
— Он и тебе врёт, — сказала Антонина. — Тебе тоже.
Наталья не ответила. Посмотрела на кастрюлю, потом на Антонину.
— Он мне говорил — вы чужие. Что вы просто носите еду, потому что вам некуда деваться.
— Некуда деваться. — Антонина вытащила кастрюлю и поставила на стол. — Двадцать лет. Каждый день, в свой перерыв. Через двор. По лужам. С больной ногой. Некуда деваться — это он хорошо сказал.
Наталья отвернулась к окну. За стеклом двор — те же лужи, та же дорожка к проходной. Антонина видела, как Наталья сглотнула.
— Я не знала.
— Я поняла.
— Мне сорок шесть. Я одна живу с двадцати восьми. Он пришёл — и я обрадовалась. Думала — нормальный мужик. Работает, не пьёт. Квартира есть, — она осеклась. — Чужая, оказывается.
— Оказывается.
— Он и мне суп варить просит. Каждое утро. Термос собрать. Говорит — столовская еда несъедобная.
Антонина посмотрела на неё. Две женщины на одной кухне — одна в своей квартире, другая в чужом халате. Обе кормили одного мужика, и обеим он врал.
— Он тебе тоже «спасибо» не говорит? — спросила Антонина.
Наталья покачала головой.
— Кастрюлю мою не трогай, — сказала Антонина и забрала её со стола.
Вышла с пакетом платьев и кастрюлей. На лестнице столкнулась с Любкой с пятого этажа. Любка открыла рот — но Антонина прошла мимо, не останавливаясь.
Слесарь пришёл в четыре. Молодой, рыжий, с чемоданчиком. Антонина открыла старым ключом и впустила его.
— Замок какой ставить? Есть два варианта — попроще и понадёжнее.
— Надёжнее.
— С сердечником?
— С чем хочешь. Чтобы старыми ключами не открылся.
Слесарь присел на корточки перед дверью и начал снимать старый замок. Антонина стояла в коридоре и смотрела, как выходят шурупы из дерева, в которое их вкрутили двадцать лет назад. Когда она ставила эту дверь — Игорь помогал, держал косяк, пока она сверлила. Единственное, что он сделал для этой квартиры.
— Живёте одна? — спросил слесарь.
— Теперь — да.
Он не стал уточнять. Работал молча, только сверло гудело и летела деревянная стружка. Антонина подмела её веником, пока он примерял новый замок.
— Готово. Три ключа. Распишитесь.
Она расписалась. Заплатила наличными — две тысячи восемьсот. Закрыла за ним дверь и повернула новый ключ. Дважды.
Квартира была пустой. Наталья ушла — забрала свои вещи, сковородку с деревянной ручкой и пальто с вешалки. Халат — бордовый, с кармашком — бросила на стуле. Не забрала. Антонина взяла его двумя пальцами и вынесла на площадку.
Вещи Игоря собирала час. Немного — спортивная сумка, с которой он пришёл, два свитера, джинсы, бритва, зарядка от телефона. Тапки. Газеты «Спорт-экспресс», стопка на подоконнике.
Сумку поставила у двери — с внешней стороны, на коврик. Тапки положила сверху. Газеты — рядом.
Потом достала кастрюлю. Трёхлитровую, с обколотой эмалью. Вымыла — тщательно, с содой, как не мыла никогда. Скол на ручке блестел под лампочкой, и лак для ногтей давно стёрся, и эмаль под ним была тёмной от старости.
Впервые за двадцать лет кастрюля была пустой и чистой одновременно.
Антонина поставила её на сумку. Сверху. Крышкой вниз — вверх дном, как ставят точку.
Игорь пришёл в семь вечера. Антонина слышала шаги на лестнице — тяжёлые, с шарканьем. Он всегда шаркал левой ногой, потому что ботинок был разношен и не держался на пятке. Она хотела купить ему новые, но он сказал: «Не трать, эти ещё походят». Это было лет пять назад.
Ключ не подошёл. Антонина стояла за дверью и слушала, как он вставляет его, проворачивает, вынимает. Вставляет снова. Проворачивает. Дёргает ручку.
— Тонь?
Тишина.
— Тонь, открой. Замок заело.
Не открыла. Отошла от двери и села на кухне. Включила свет. Плита была чистая — она вымыла её после того, как собрала его вещи.
— Тонь! — Голос из-за двери стал громче. — Что за ерунда? Ключ не работает.
Потом — пауза. Он увидел сумку. Антонина знала это по тишине — такая тишина бывает, когда человек смотрит на что-то и не может понять.
— Это что? — Его голос изменился. Бубнёж кончился. — Тонь, ты серьёзно?
Он постучал. Не кулаком — ладонью, как стучат в дверь к соседям, когда просят соль.
— Я тут живу. Двадцать лет живу.
Антонина сидела на кухне и смотрела на стену. На стене висел календарь — прошлогодний, с котятами. Она не перевесила, потому что Игорь сказал: «Нормальный, чего менять». Сняла его с гвоздя и бросила в мусорное ведро.
— Тонь! Открой, я поговорить хочу!
Не открыла. Встала, подошла к двери и сказала — не громко, обычным голосом, каким раздавала еду в столовой:
— Вещи на площадке. Сумка, тапки. Кастрюля тоже — забирай. Она мне больше не нужна.
— Какая кастрюля? Тонь, ты что, совсем? Пусти, поговорим нормально.
— Мы двадцать лет разговаривали. Поговорили. Иди к жене. Она тебе термос соберёт.
Тишина. Потом — шаги вниз. Медленные, без шарканья. Он нёс сумку, и она была тяжёлой — Антонина слышала, как он переставил её с руки на руку на площадке между этажами.
Кастрюлю он тоже забрал. Антонина слышала, как звякнула крышка — он снял её и положил обратно. Забрал. Потому что привык, что из этой кастрюли едят.
Антонина закрыла дверь на новый замок. Дважды. Потом прошла на кухню и открыла холодильник. На верхней полке стоял борщ — тот, вчерашний, пересоленный, сваренный у Валентины из постной вырезки без жирка. Налила себе тарелку и поставила в микроволновку.
Ела одна, за чистым столом, в тишине. Борщ был пересоленный. Но он был её.
На плите стояла маленькая кастрюлька — на одну порцию. Новая, купленная вчера в хозяйственном за триста рублей. Без сколов, без обколотой эмали, без двадцати лет чужого борща.
Антонина помыла тарелку и поставила в сушку. Вытерла стол. Выключила свет.
В подъезде было тихо. Игорь ушёл. С сумкой, тапками и кастрюлей, которую она двадцать лет наполняла, а он — ни разу не помыл.
Завтра суббота. Борщ варить не нужно.
✨ Здесь каждую неделю — реальные рассказы, от которых не отвернуться. Подпишитесь.
Оценка объёма: ~5900 слов.
→