Первая встреча Толстого и Пастернака случилась в 1893 году на выставке передвижников, где экспонент (так называли молодых художников) представлял свою картину «Дебютантка». Лев Николаевич, работавший в это время над трактатом «Что такое искусство?», интересовался живописью, знал работы и начинающих, и уже признанных авторов. «Дебютантка» пришлась по душе писателю, а когда обнаружилось, что Леонид Осипович еще и работает над иллюстрациями к «Войне и миру», он пригласил художника к себе на чай в Хамовники.
В воспоминаниях Пастернак подробно описывает, какое впечатление производил на всех взгляд Толстого, смущенно передает слова Ге («Толстой Вас любит — это большое счастье»), рассказывает о своем смущении от первой поездки в Ясную Поляну («…совершение растерян, мне совестно произнести: «В Ясную, к графу Толстому». И куда, зачем я приехал — бежать! Словом, все то же чувство стесненности, раскаяния, тревоги, что помешаю, что отымаю время, и если бы случился обратный поезд, я вернулся бы в Москву»).
Собственное место среди художественных произведений — у прозы поэтов: «Петербург» Белого, цветаевский «Мой Пушкин», «Шум времени» Мандельштама. Но быть в исключительной группе текстов заслуживает и проза художников. Чувствительные к оттенкам, они наделяют слова свойством красок, именно рисуют картины воспоминаний, не оставляя пустого пространства без слова-мазка. Сегодня день рождения Леонида Осиповича Пастернака — художника, которого Лев Николаевич Толстой сам просил иллюстрировать «Воскресение», которому доверял писать и себя самого. Публикуем его работы, хранящиеся в Государственном музее-заповеднике Л.Н. Толстого и воспоминания из книги «Записи разных лет» — историю знакомства художника с писателем. В них Леонид Осипович еще начинающий художник, робеющий перед фигурой Толстого, с трехлетним сыном Борисом, которому пока совсем не до поэзии.
«Он придвинулся к лампе и взял акварель из моей руки. Она изображала первый бал Наташи, на котором Пьер Безухов знакомит ее с князем Андреем. На заднем фоне император Александр I с блестящей свитой появляется у входа в зал. Бал в полном разгаре, и в свете сияющих люстр все горит великолепием красок. Сначала Толстой не проронил ни слова. Потом вдруг обернулся в направлении большой белой двери и крикнул: «Таня, Таня, иди сюда поскорей!» И только тогда, покачивая головой, обратился ко мне: «Ведь вот как странно это бывает… гм… Когда у белки уже нет зубов, ей преподносят орешки! А ведь когда-то, когда я писал „Войну и мир“, я мечтал о таких иллюстрациях. Ведь вот — гм… Прекрасно, прекрасно!..»
«Помню, как Лев Николаевич громко и весело рассмеялся, когда взглянул на мою акварель, изображавшую группу кавалеристов в разноцветных мундирах: на переднем плане, в походном платье, серьезный и озабоченный Наполеон слушает пьяную болтовню скачущего рядом с ним Лаврушки. Толстой смеялся сопоставлению сосредоточенности Наполеона с ужимками подвыпившего Лаврушки, наслаждающегося своим враньем.
<...> Хотелось мне узнать некоторые подробности разных ситуаций, характеры персонажей, детали костюмов — всего того, чего я не мог найти, роясь в источниках по библиотекам и т. д. Я отлично помню, что меня интересовал, например, точный костюм Лаврушки в сцене с Наполеоном, вид Пьера во время расстрела поджигателей и многое другое. Но каково было мое изумление, когда с первых же слов, невзирая на все доброе его желание помочь мне, обнаружилось… что автор до того перезабыл, до того перепутал в воспоминании некоторые тексты «Войны и мира», иногда целые сцены романа, что и сам он и мы сердечно хохотали».
«В начале 90-х годов Чайковский написал новое трио «На смерть Великого артиста». Это трио имело большой успех в музыкальных кругах. Лев Николаевич, который избегал появляться в местах, где было много народу, перестал посещать концерты. Ему, как передавали нам Татьяна Львовна и Мария Львовна, очень хотелось послушать в интимном кругу это новое произведение, и мы предложили им устроить это у нас. Играли: фортепиано — моя жена; профессор Гржимали — скрипка; профессор Брандуков — виолончель. Ввиду тесноты нашей небольшой квартиры были, кроме участников, Толстого и дочерей его, всего лишь 2—3 человека приглашенных. На моей акварели (которую потом лишь по памяти я исполнил) и запечатлен этот вечер, который оказался особенно удачным и в музыкальном отношении, и по доставленному Льву Николаевичу удовольствию. Помню также, что Лев Николаевич у нас поужинал (вегетарианский ужин) и, помню, ему страшно маслины понравились.
Не обошелся вечер и без досадного и непредвиденного курьеза. Расположение комнат в нашей скромной квартирке было таково, что дверь из детской вела прямо в комнату, в которой играли. Вот во время пианиссимо трио дверь эта открывается, и няня наша, ничтоже сумняшеся, с чашкой отпитого чая, не спеша, важно проходит через всю комнату… Скрип, скрип — половицами: «Тс, тише, няня!» — она хоть бы что, как ни в чем не бывало, не спеша, по диагонали комнаты продефилировала в кухню».
С этой поры Осип Леонидович начинает писать не только героев Толстого, но и его самого. Сохранилось много таких рисунков и набросков: Лев Николаевич в кругу семьи, портреты писателя за работой. Так, одна встреча на выставке подарила нам возможность видеть Толстого глазами того, кому он доверял самое ценное – свое слово.