По мотивам славянских народных сказок о Бабе Яге
Та, кого похоронили заживо
В дремучем лесу, где берёзы царапают небо, а волки не воют, а шепчутся, стояла избушка. Не простая, а на курьих ногах. Но ноги были не те, что в сказках: бронзовые, с гидравликой, с системой амортизации, украденной со склада Минобороны в девяностые, когда страна разваливалась, а военные продавали всё, что не приколочено, и даже то, что приколочено, если хорошо попросить.
Избушка умела ходить, бегать, прятаться и даже стрелять из замаскированных пулемётов, которые вылезали из брёвен, когда кто-то приближался без пароля. Пароль был «Курочка Ряба», но не просто так, а с определённой интонацией, как будто ты спрашиваешь: «Ну и кто после этого золотое яйцо разбил?» Без правильной интонации избушка открывала люк под ногами, и незваный гость летел в подвал. А там жил старый филин, который питался исключительно страхами заблудших путников. Филина звали Бульба, и он был толстым, как бочка, потому что страхов в лесу хватало.
Внутри избушка была не избушкой, а командным центром: мониторы, оружие на стенах, карты на полу с пометками «Кощей», «Змей», «Вий», «Леший», «Кикимора». Вместо икон на стенах висели портреты лучших наёмников прошлого. Кто-то из них уже был мёртв, кто-то в бегах, кто-то работал на правительство. На столе лежал ноутбук с поцарапанной крышкой, на котором горел список из пяти имён. Четыре из них были перечёркнуты красным маркером. Оставалось одно.
Последнее.
Хозяйка избушки, немолодая женщина, сидела в кресле, которое когда-то было троном в Кощеевом дворце. Кресло было неудобным, с высокой спинкой и подлокотниками в виде львиных голов, которые скалились на всех, кто садился. Но женщина привыкла. Она откинулась на спинку, положила ноги на стол и хмыкнула, глянув на свои кроссовки. Они были чёрные с белыми полосками, купленные на рынке в соседнем городе. Левая была «Найк», а правая «Адидас», потому что продавец перепутал, а женщине было всё равно.
Она перевела взгляд с кроссовок в потолок, где висела карта звёздного неба. Карту хозяка избушки украла в планетарии, когда была там на последнем задании, и с тех пор не могла оторваться. Звёзды успокаивали.
Её звали Яга. Не Баба-Яга, а просто Яга. Потому что «Баба» отпало вместе с молодостью, наивностью и верой в то, что люди добрые. «Баба» — это было тогда, когда она пекла пирожки и ждала гостей. А теперь только Яга. Коротко, как выстрел.
Говорили, что ей было больше 500 лет, но выглядела она на сорок, а двигалась на двадцать. Длинные седые волосы, заплетённые в косу, которая била как плеть. Глаза зелёные, как болотная вода, и такие же холодные. На правой щеке шрам, похожий на ветку, которую прочертила молния. Она получила его в день, когда её похоронили заживо. Не в земле, а в деревянном ящике на дне болота, где не было ничего, кроме тишины, холода и собственного дыхания, которое с каждым часом становилось всё тише.
— Знаешь, Избушка, — сказала она, обращаясь к стенам. — Остался один. Самый главный. Тот, кто меня предал. Тот, кто сказал, что я слишком старая, чтобы быть лучшей. Тот, кто назвал меня «бабой», хотя сам боялся смотреть мне в глаза.
Избушка скрипнула. Это был её язык: один скрип — «да», два — «нет», три — «осторожно, сзади». Сейчас она скрипнула один раз.
— Я знаю, — сказала Яга. — Я должна была убить его первым. Но я хотела, чтобы он почувствовал. Чтобы видел, как умирают его люди. Чтобы ждал. Чтобы боялся. А теперь… теперь его очередь.
Она встала, подошла к стене, сняла с крючка меч. Меч был старый, с выбоинами, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей. На клинке была гравировка: «Смерти нет. Есть только я». Этот меч принадлежал её отцу, который был витязем и погиб в битве с печенегами. Отец говорил: «Меч — это не оружие. Меч — это память. Каждая царапина — это история. Каждый зазубрин — это урок».
Яга провела пальцем по лезвию. Кровь выступила на подушечке, но она не почувствовала боли.
— Избушка, — сказала Яга. — Навигация. Координаты Кощеева дворца. Полный вперёд.
Избушка вздрогнула, присела на бронзовых ногах, развернулась и побежала. Сквозь лес, сквозь болота, сквозь время. Её ноги стучали по земле, как метроном, отсчитывающий последние часы того, кто был когда-то её учителем, её другом, её предателем.
Яга в молодости
Много лет назад Ягу звали не Ягой, а Ярославой. Жила в маленькой деревне на окраине Тридевятого царства, где мужчины уходили воевать, а женщины ждать. Ярослава не хотела ждать. Она хотела биться.
В пятнадцать лет она тайком убежала из дома и записалась в женский батальон, который формировала сама Царевна-Лебедь — бывшая наёмница, а теперь военный инструктор с железным голосом и деревянной ногой. Её царевна потеряла в бою с Соловьём-Разбойником, но не жаловалась. Царевна-Лебедь была суровой, как сибирский мороз, и справедливой, как налоговая инспекция, если налоговая инспекция вдруг решила стать доброй.
— Ты слишком маленькая, — сказала Царевна-Лебедь, глядя на Ярославу сверху вниз. — Тебя ветром сдует.
— А вы попробуйте, — сказала Ярослава и ударила инструктора ногой в колено. Больное колено. Деревянное.
Царевна-Лебедь охнула, схватилась за ногу, но не упала. Вместо этого она улыбнулась впервые за десять лет.
— Принята, — сказала она.
Ярослава училась драться. Она училась стрелять из лука, где вместо стрел использовала гвозди, потому что стрелы были дорогими; фехтовать на мечах, используя вместо мечей палки, но палки были острыми; выживать в лесу, используя вместо компаса мох на деревьях, а вместо карты звёзды, которые не врут, даже когда всё остальное врёт.
В двадцать лет она стала лучшей в батальоне. В двадцать два её заметил Кощей.
Кощей пришёл к Царевне-Лебеди с предложением: «Отдай мне лучших бойцов. Я сделаю из них команду, которая будет выполнять задания, о которых даже цари не знают». Царевна-Лебедь долго не соглашалась, но Кощей принёс золото. Много золота. Столько, что Царевна-Лебедь смогла построить новый батальон для тех, кто не умел драться, но хотел научиться.
Ярослава ушла к Кощею. Вместе с ней ушли Змей Горыныч. Тогда он был просто Горынычем, без «Змея», и у него было только две головы, третья выросла позже, после неудачного эксперимента с химикатами. Вий, который тогда ещё не опускал веки до пола, потому что был молод и любопытен. Также были Леший, который тогда не прятался, а, наоборот, хотел быть в центре внимания, и Кикимора, которая тогда варила не яды, а супы, и все хвалили её борщ.
Они стали командой. Не просто командой — семьей. Они жили в одном доме, ели из одного котла, дрались плечом к плечу. Кощей был старшим, наставником, отцом. Он учил их не бояться, не жалеть, не прощать.
— Есть только одно правило, — говорил Кощей, сидя на своём троне. — Никогда не предавай своих. Если ты предал, то ты мёртв. Даже если ты жив.
Ярослава верила ему. Она верила, что они лучшие, что они семья, что они навсегда.
Она ошибалась.
Предательство
Всё рухнуло в один день. Обычный день лета 1996-го года.
Ярослава решила уйти. Не к другому работодателю, а просто уйти. Жить в лесу, в избушке, которую оставила ей бабка. Избушка была старой, на деревянных ногах, которые скрипели, как несмазанная телега, но Ярослава любила её. Она хотела посадить огород, завести курицу и забыть, что такое убивать.
Она сказала Кощею об этом за ужином.
— Я ухожу, — сказала она. — Спасибо за всё. Но я больше не могу.
Кощей отложил ложку. Он жевал кашу, но перестал жевать. Его лицо не изменилось — оно вообще редко менялось, — но в глазах появилось что-то, чего Ярослава никогда не видела. Страх? Нет. Кощей не боялся. Злость? Да. Злость.
— Ты не уйдёшь, — сказал он. — Ты слишком много знаешь. Ты оружие. Оружие не имеет права на пенсию.
— Я человек, — сказала Ярослава. — А не оружие. Много лет я служила тебе. А сейчас... Сейчас новая эпоха, новые веяния: телевидение, технологии, космос... Жить становится всё интереснее. Мне надоело жить в тени. Мне надоело убивать людей.
— Надоело убивать? — Кощей усмехнулся. — Хочешь просто жить и наслаждаться технологиями? Нет, Ярослава, это так не работает. Ты убила больше людей, чем любой из нас. Ты монстр. И монстры не уходят. Их убивают.
Ярослава не поверила. Она думала, что он шутит. Она ушла в свою комнату, собрала вещи, взяла меч отца и вышла во двор. Избушка ждала её — старая, скрипучая, но верная.
Она не заметила, как её окружили.
Змей Горыныч стоял слева, его две головы смотрели на неё с сожалением. Вий справа, его веки были приподняты, и Ярослава впервые увидела его глаза — жёлтые, как у змеи. Леший и Кикимора сзади, с верёвками в руках.
— Прости, сестра, — сказал Змей Горыныч. — Приказ.
— Ты же понимаешь, — сказал Вий.
— Мы не можем ослушаться, — сказал Леший.
— Кощей убьёт нас, если мы не сделаем этого, — сказала Кикимора.
Ярослава выхватила меч. Она убила троих охранников, прежде чем они связали её. Она ранила Лешего, сломала палец Кикиморе, выбила зуб одной из голов Змея. Но их было слишком много. Они скрутили её, завязали глаза, заткнули рот.
Они отвезли её на болото. Положили в деревянный ящик. Заколотили гвоздями. Ярослава слышала, как стучит молоток Лешего, каждый удар отдавался в её сердце. Она слышала, как плачет Кикимора, эти всхлипы, которые она пыталась скрыть. Она слышала, как Змей Горыныч говорит: «Прости, сестра» три раза, каждой головой.
А потом они опустили ящик в болото. Ярослава слышала, как хлюпает вода, как затихают голоса, как мир становится тише, тише, тише. И наступила тишина.
Она лежала в ящике тридцать лет. В темноте, в холоде, в сырости. Она не спала, потому что боялась, что не проснётся. Она не ела — нечего было. Она не пила, хотя вода была вокруг, но грязная, болотная, с личинками и тиной.
На третий день она поняла, что не умрёт. Потому что умирать было нечему. Внутри неё не осталось страха, не осталось боли, не осталось ничего, кроме одной мысли: «Я выживу. И тогда он пожалеет, что не убил меня сам».
Она ударила головой в крышку. Раз. Два. Три. Крышка треснула. Она ударила плечом. Раз. Два. Крышка раскололась. Она вылезла из ящика, выплюнула болотную воду, вдохнула воздух — холодный, сырой, живой.
Она стояла по пояс в болоте, смотрела на звёзды и улыбалась. Кровь текла по лицу, смешиваясь с грязью, но она улыбалась.
— Я вернулась, — сказала она. — Вернулась, сволочи.
Она пошла к своей избушке. Пешком, через лес, через топи, через поля. Шла три дня. Когда она добралась, избушка стояла на месте — старая, скрипучая, с заколоченными окнами и выбитой дверью. Но живая.
— Здравствуй, — сказала Ярослава. — Я дома.
Она открыла дверь, зашла внутрь, села на пол и заплакала. В первый и последний раз. Потом встала, вытерла слёзы, открыла ноутбук (старый, военный, с защитой от воды и пуль. Женщина купила его еще тогда, в 96-м, у барыги на рынке за полцены, потому что у барыги были проблемы с налоговой. Как ни странно, он включился без проблем, хоть и противно жужжал. "Видимо, смазка вся рассохлась или еще что" - подумала Ярослава. Подождав, пока операционная система загрузится, Ярослава открыла текстовый файл и набрала список из пяти имён.
Кощей. Змей Горыныч. Вий. Леший. Кикимора.
Она смотрела на эти имена и чувствовала, как внутри неё закипает что-то новое. Не злость. Не ненависть. Что-то холодное, спокойное, неумолимое. Как сталь. Как лёд. Как меч отца, который она сжимала в руке.
— Ты была лучшей, — сказала она сама себе. — Но лучшие не уходят. Лучшие выживают. А потом мстят.
Избушка скрипнула.
— Да, — сказала Яга. — Мы начинаем.
Первая кровь. Леший
Яга выслеживала Лешего три недели. Не потому, что он был неуловим. Потому что она хотела, чтобы первая кровь была идеальной. Как первый удар скрипача в филармонии, как первый глоток кофе после бессонной ночи, как первый шаг ребёнка, который учится ходить, а потом бегать, а потом убивать.
Леший был следопытом. Это значило, что он умел читать лес как открытую книгу: по сломанной ветке определял, кто прошёл, по примятой траве — куда направлялся, по запаху костра — сколько человек сидело и что они ели на ужин. В своё время он выследил трёх князей, сбежавшего алхимика и даже собственного кота, который загулял на две недели. Кот, кстати, вернулся сам, но Леший любил рассказывать эту историю как пример своего профессионализма.
— Я нашёл его по клочкам шерсти на кустах, — говорил он, сидя у костра и помешивая похлёбку. — Кот думал, что спрятался. А я нашёл.
Никто не говорил ему, что кот просто вернулся домой, потому что проголодался. Леший был гордым, и его гордость была его главной слабостью.
Яга знала эту слабость. Она помнила, как Леший однажды потерял три дня, выслеживая «вражеского лазутчика», который оказался лесником, собиравшим грибы. Леший поймал лесника, связал, привёл к Кощею, а тот посмотрел на мужика, на Лешего, на мужика снова и сказал:
— Ты идиот.
— Но у него была подозрительная корзина! — оправдывался Леший.
— В корзине были опята, — сказал Кощей. — Обычные опята.
— А вдруг это зашифрованное послание?
Кощей тогда закатил глаза, отпустил лесника и запретил Лешему выслеживать кого-либо без письменного приказа. Леший обиделся и две недели не разговаривал с Кощеем. Потом они помирились, потому что Горыныч случайно поджёг кухню, и всем было не до ссор.
Теперь Леший жил один. После случая с Ярославой он ушёл в себя и временно покинул команду с молчаливого одобрения Кощея. Купил домик на окраине города, завёл пчёл и начал торговать мёдом. Мёд был хорошим, но клиентов было мало, потому что Леший боялся, что клиенты — это замаскированные убийцы. Он проверял каждого: задавал странные вопросы, смотрел на руки, нюхал одежду. Однажды он отказался продавать мёд старушке, потому что «у неё был взгляд заговорщицы». Старушка обиделась и написала жалобу в местную газету. Статья называлась «Лесной маньяк терроризирует пенсионеров». Леший читал её и плакал.
Яга узнала об этом от своего информатора — говорящего кота по имени Васька, который работал на неё за консервы и уважение. Васька был чёрным, толстым, с жёлтыми глазами и привычкой сидеть на заборе и подслушивать разговоры.
— Леший теперь пчеловод, — сказал Васька, вылизывая лапу. — Живёт на улице Медовой, дом три. По ночам не спит, всё слушает. Днём тоже не спит, всё высматривает. Трёх почтальонов уже прогнал. Один аж заплакал.
— Он стал осторожным? — спросила Яга.
— Параноиком, — поправил Васька. — Но это не поможет. Ты же Ягиня.
— Я не Ягиня, — сказала Яга. — Я просто женщина с мечом.
— И с избушкой, которая стреляет, — добавил Васька. — И со списком. И с травмой. И с…
— Васька, — перебила Яга. — Ты консервы хочешь?
— Хочу, — сказал Васька и замолчал.
Яга не собиралась нападать на Лешего в его доме. Это было бы слишком просто. И слишком глупо. Леший заминировал периметр, установил ловушки и, по слухам, даже выкопал ров с водой, в котором плавали злые щуки. Щуки были не настоящими. Леший купил их в магазине игрушек, но они выглядели убедительно. Один заблудший турист, увидев ров с игрушечными щуками, так испугался, что сломал ногу, убегая.
Яга решила действовать иначе. Она выследила Лешего не дома, а на его любимом маршруте — дороге от пасеки до рынка, где он продавал мёд. Каждую субботу, ровно в восемь утра, Леший выходил из дома, садился в старенький мотороллер и ехал через лес.
Дорога через лес была опасной: узкая, с крутыми поворотами, с корнями, которые вылезали из земли, как пальцы мертвецов. Леший знал каждый корень, каждую кочку, каждую яму. Он проезжал этот маршрут сто раз, и ни разу не упал. Но сегодня он упадёт.
Яга подготовила засаду за два дня. Она нашла идеальное место там, где дорога сужалась, справа был обрыв, а слева болото. Леший не мог свернуть ни туда, ни туда. Только вперёд. Или назад. Но назад он не поедет, ведь Леший не умел сдавать назад. Он вообще не умел сдавать назад. Это было его второй слабостью после гордости.
В ночь перед засадой Яга сидела в избушке, пила чай с мятой и смотрела на карту.
— Избушка, — сказала она. — Ты помнишь, как мы в первый раз встретили Лешего?
Избушка скрипнула один раз. «Да».
— Он тогда был молодым, — сказала Яга. — Длинные волосы, блестящие глаза, вечно улыбался. И пах от него лесом — свежим, хвойным, как после дождя. Я думала, он ангел. А он оказался просто мальчиком, который умел читать следы.
Избушка скрипнула два раза. «Не просто».
— Да, — сказала Яга. — Не просто. Он был лучшим следопытом в царстве. И лучшим другом. Пока не заколотил тот ящик.
Она допила чай, встала, взяла меч.
— Завтра, — сказала она. — Завтра я встречусь с другом. И попрощаюсь.
Субботнее утро выдалось ясным, холодным, с лёгким туманом, который стелился по земле, как простыня на кровати, с которой только что встали. Яга лежала в кустах, прикрытая ветками, и смотрела на дорогу. Рядом с ней лежал Васька, который вызвался помогать за дополнительную банку консервов.
— Ты уверена, что он приедет? — спросил Васька, зевая.
— Приедет, — сказала Яга. — Он всегда приезжает.
— А если нет?
— Тогда я выслежу его в другой раз.
— А если он почует?
— Леший не чует, — сказала Яга. — Он читает следы. А следов мы не оставили.
Васька хотел возразить, но в этот момент из-за поворота показался мотороллер. Голубой, с прицепом, с надписью «Мёд от Лешего. Без ГМО и без убийц». Леший сидел за рулём, в шлеме с надписью «Следопыт», и напевал песенку. Яга узнала мелодию — это была песня, которую они пели в команде после удачных заданий. «Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян».
— Он поёт, — прошептал Васька. — Это же ваша песня.
— Наша, — сказала Яга. — Была.
Она встала.
Леший увидел её за сто метров. Он нажал на тормоз, но мотороллер заскользил по мокрой листве, и Лешего занесло. Он вылетел из седла, кубарем покатился по земле, вскочил, выхватил нож.
— Яга, — сказал он. Голос у него дрожал, но он старался этого не показывать. — Я знал, что ты придёшь.
— Знал? — переспросила Яга. — Тогда почему не убежал?
— Устал бегать, — сказал Леший. — Все эти тридцать лет бегал. От тебя. От себя. От правды. Устал.
Он посмотрел на неё. Его глаза были красными, то ли от бессонницы, то ли от слёз.
— Я не хотел, — сказал он. — Ты должна знать. Я не хотел заколачивать тот ящик.
— А кто хотел? — спросила Яга.
— Кощей. Он сказал: «Если ты не сделаешь это, я убью тебя». И я… я испугался.
— Ты испугался, — повторила Яга. — А я не испугалась. Я лежала в ящике тридцать лет и не боялась. Потому что бояться было некогда. Я считала удары твоего молотка.
Леший побледнел.
— Ты… ты слышала?
— Каждый удар, — сказала Яга. — Тридцать семь ударов. Я запомнила. Тридцать семь раз ты заколачивал мой гроб. Тридцать семь раз я думала: «Сейчас он остановится. Сейчас он передумает». Он не остановился. Ты не передумал.
Она вынула меч. Леший выбросил нож. Не в неё, в сторону. Он не собирался драться. Он стоял с пустыми руками, смотрел на неё и плакал.
— Убей меня, — сказал он. — Но знай: я каждый день хотел выкопать тебя. Каждый день. Но боялся. Боялся, что ты уже мёртва. Боялся, что ты жива. Боялся, что ты ненавидишь меня.
— Я не ненавижу, — сказала Яга. — Я просто делаю то, что должна.
Она подняла меч.
Леший не был трусом. Он был следопытом, а не бойцом, но в критический момент мог постоять за себя. Когда меч Яги опустился, он не отпрянул, а шагнул вперёд прямо под лезвие. Яга не ожидала этого. Она дёрнула руку, и меч прошёл в сантиметре от его шеи, рассек воздух и вонзился в дерево.
— Ты что делаешь? — крикнула она.
— Убиваю себя, — сказал Леший. — Твоими руками.
Он бросился на неё, без оружия, без плана, без надежды. Яга ударила его ногой в грудь, он отлетел, упал, вскочил. Она ударила снова локтем в лицо. Кровь брызнула на землю. Леший пошатнулся, но не упал.
— Ударь сильнее, — сказал он. — Я терпел и не такое.
— Что ты терпел? — спросила Яга, опуская меч.
— Стыд, — сказал Леший. — Три года я терпел стыд. Каждую ночь я слышал, как ты стучишь изнутри ящика. Каждую ночь я просыпался в холодном поту. Каждую ночь я видел твои глаза.
— И что ты делал? — спросила Яга.
— Пил, — сказал Леший. — Мёд. Свой собственный мёд. Думал, что станет легче. Не стало. Мёд сладкий, но память горькая.
Яга опустила меч.
— Я не хочу убивать тебя, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты жил с этим. Как я жила.
— Не могу, — сказал Леший. — Слишком тяжело.
— А я могла? — крикнула Яга. — Я лежала в ящике, в темноте, в грязи, с червями, которые ползали по моему лицу! Я дышала через щели! Я пила болотную воду! А ты пил мёд и жаловался на жизнь!
Она замахнулась мечом. Леший закрыл глаза. Но удара не последовало.
— Васька, — сказала Яга. — Тащи верёвку.
Кот вылез из кустов с мотком верёвки в зубах.
— Ты не убьёшь меня? — спросил Леший, открывая глаза.
— Убью, — сказала Яга. — Но сначала я хочу, чтобы ты показал мне, где Кощей прячет свои богатства. Ты же следопыт. Ты всё знаешь.
Леший заколебался. Потом кивнул.
— Покажу, — сказал он. — Но ты всё равно меня убьёшь.
— Это уже неважно, — сказала Яга. — Важно, что ты сделаешь до того, как умрёшь.
Она связала ему руки, толкнула в сторону леса.
— Пошли, — сказала она. — Экскурсия отменяется. Теперь мы идём в разведку.
Они шли через лес молча. Леший впереди, Яга сзади, Васька сверху. Он сидел на плече у Лешего и комментировал всё, что видел.
— Куст кривой, — говорил Васька. — Дерево страшное. Тропинка грязная. А вы говорите, у меня работа лёгкая.
— Васька, заткнись, — сказала Яга.
— Я не могу заткнуться, — обиделся Васька. — Я творческая личность. Мне нужно самовыражаться.
— Ты кот, — сказала Яга. — Котам не нужно самовыражаться. Котам нужно ловить мышей и спать.
— Это стереотип, — сказал Васька. — Я кот новой волны. Я кот-философ. Я кот, который прошёл через многое и имеет право голоса.
— Ты прошёл через многое? — спросила Яга. — Через что ты прошёл?
— Через шесть жизней, — гордо сказал Васька. — Осталось три. Но я их берегу.
Леший усмехнулся. Впервые за три года.
— Ты всегда брала с собой странных помощников, — сказал он.
— Ты первый, — сказала Яга. — Васька второй. Разница в том, что ты меня предал, а он нет.
— Потому что он кот, — сказал Леший. — У котов нет совести.
— Есть, — обиделся Васька. — Просто она маленькая.
Они вышли на поляну, где стояла старая заброшенная церковь. Леший остановился, показал рукой на подвал.
— Там, — сказал он. — Под алтарём. Кощей хранил золото. Не всё, конечно. Но достаточно, чтобы ты могла купить новую избушку.
— Моя избушка меня устраивает, — сказала Яга. — Она умеет стрелять.
— И говорить, — добавил Васька. — Но только скрипом. Это раздражает.
Яга подошла к подвалу, открыла люк, заглянула внутрь. Темно. Пахло сыростью, старым деревом и ещё чем-то металлическим, острым, опасным.
— Там ловушки? — спросила она.
— Были, — сказал Леший. — Но я их обезвредил. Когда решил, что однажды приду сюда и возьму золото, чтобы сбежать от тебя.
— И почему не взял?
— Не дошли руки, — сказал Леший. — Всё ждал. Думал, что ты простишь.
— Я не прощаю, — сказала Яга. — Я только помню.
Она спустилась в подвал. Через минуту вылезла с небольшим мешком.
— Здесь? — спросил Леший.
— Здесь, — сказала Яга. — Хватит, чтобы заплатить Ваське консервами на всю жизнь.
— Ура! — закричал Васька. — Я буду есть консервы! Каждый день! С утра до ночи!
— И ловить мышей, — добавила Яга.
— И это, — нехотя согласился Васька.
Они вернулись на дорогу. Леший стоял с опущенной головой, ждал. Яга стояла напротив, сжимая меч.
— Ты обещала, — сказал Леший. — Ты сказала, что убьёшь меня.
— Я передумала, — сказала Яга.
— Почему?
— Потому что ты живой, — сказала Яга. — А мёртвые не страдают. Я хочу, чтобы ты страдал. Каждый день, каждую ночь, каждый раз, когда будешь смотреть на свой мёд и вспоминать, что я жива.
— Это жестоко, — сказал Леший.
— Это милосердно, — сказала Яга. — Смерть — это лёгкий путь. А я не даю лёгких путей.
Она развернулась и пошла к лесу. Васька спрыгнул с плеча Лешего, побежал за ней.
— Яга! — крикнул Леший. — Яга, постой!
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Спасибо, — сказал Леший. — За то, что не убила.
— Не благодари, — сказала Яга. — Я ещё вернусь. Может быть, через год. Может быть, через десять. Я буду приходить и смотреть, как ты живёшь. И каждый раз ты будешь думать: «Сегодня она убьёт меня». И каждый раз я буду уходить. И ты будешь жить. В страхе. В ожидании. В надежде, что однажды я прощу.
— А ты простишь?
— Нет, — сказала Яга. — Но это не важно. Важно, что ты не простишь себя.
Она ушла в лес. Леший стоял на дороге, смотрел ей вслед и плакал. Васька обернулся, посмотрел на него и сказал:
— Ты бы лучше мёд продавал. А то клиенты не идут.
И исчез в кустах.
Леший вернулся домой, залез в постель и проспал два дня. Потом встал, умылся, почистил ульи, налил мёд в банки и поехал на рынок.
Старушка, которой он отказал в прошлый раз, снова подошла к нему.
— У тебя глаза красные, — сказала она. — Плакал?
— Нет, — сказал Леший. — Мёд ел. Сладкий.
Он взвесил ей килограмм, завернул в бумагу, взял деньги.
— А ты, — сказала старушка, — не такой страшный, как о тебе говорят.
— Я знаю, — сказал Леший. — Я просто следопыт. Ищу следы. Иногда нахожу. Иногда нет. Иногда следы находят меня.
Она не поняла, кивнула и ушла. Леший остался один, с банками мёда, с пчёлами, с памятью, которая жужжала в голове, как рой, который не улетает.
— Тридцать семь ударов, — прошептал он. — Я запомнил. Она сказала, что запомнила. А я запомнил, что она запомнила.
Он закрыл глаза и представил, что всё было по-другому. Что он не заколачивал ящик. Что он вытащил её. Что они сидят сейчас вместе, пьют чай с мёдом и смеются. Но когда он открыл глаза, он был один. И мёд был сладким. Но память горькой.
Он вздохнул, завёл мотороллер и поехал домой. Дорога была той же узкой, с крутыми поворотами, с корнями, которые вылезали из земли, как пальцы мертвецов. Но теперь он знал: где-то там, в лесу, его ждут. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь.
И он будет ждать. Потому что ждать — это единственное, что он умел делать после того, как перестал быть следопытом.
Вторая кровь. Кикимора
После Лешего Яга не спала три дня. Не от боли, не от совести, а от предвкушения. Кикимора была особенной. Если Леший был просто исполнителем, который заколачивал гвозди, потому что боялся Кощея, то Кикимора была тем, кто придумал тот проклятый ящик.
Яга узнала об этом случайно, пару недель назад. Она сидела в придорожной таверне, пила компот из сухофруктов и слушала разговор двух купцов за соседним столиком.
— Слышал, Кикимора теперь ядами торгует, — сказал один, толстый, с красным носом и золотой цепью на шее. — Говорят, её «Болотная роса» любую охрану валит с ног.
— А слышал, как она Кощею ящик предложила? — ответил второй, худой, с длинной бородой и хитрыми глазами. — Говорят, это была её идея. Не закапывать, говорит, не топить, а именно в ящик. Чтобы дольше мучилась.
Яга тогда не выдержала. Она встала, подошла к их столу, взяла худого за бороду и спросила:
— Откуда знаешь?
Мужик побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел.
— Слухом земля полнится, — прошептал он. — Люди говорят. Кикимора сама хвасталась, когда пьяная была. На банкете у Кощея. Сказала: «Я придумала этот ящик. Пусть знает, что умирает не от врага, а от подруги».
Яга отпустила бороду. Мужик упал на пол, закашлялся. Толстый с золотой цепью попытался убежать, но споткнулся о лавку и разбил нос.
— Не волнуйтесь, — сказала Яга, возвращаясь на своё место. — Я сегодня добрая. Компот допью и уйду.
С тех пор Кикимора стала не просто пунктом в списке. Она стала символом. Символом того, что предательство бывает разным. Леший предал из страха. Змей Горыныч из верности Кощею. Вий из любопытства (ему было интересно, как поведёт себя человек в ящике). А Кикимора из ненависти.
Яга не знала, почему Кикимора её ненавидела. Может быть, потому что Яга была лучше. Может быть, потому что Кощей чаще хвалил Ягу, чем Кикимору. Может быть, потому что однажды, на банкете, Яга сказала, что борщ Кикиморы «немного пересолен». Это было глупо, мелко, по-детски, но Кикимора запомнила. И через десять лет, когда представился случай, она отомстила. Не борщом — ящиком.
«Женщины, — думала Яга, идя по ночной дороге. — Мы умеем помнить обиды. Но мы также умеем мстить. И когда мы мстим, боги в страхе смотрят вниз».
Кикимора жила на болоте. Не на том, где Ягу закопали, на другом, в тридцати километрах к югу, ближе к городу. Её дом стоял на кочках, которые назывались «куриными лапами», но это была шутка местных. Никаких лап не было, просто кочки, покрытые мхом и клюквой.
Дом был старым, покосившимся, с крышей из дранки и трубой, из которой шёл не дым, а какой-то зеленоватый пар. Говорили, что это испарения от ядов, которые Кикимора варила в подвале. Говорили также, что по ночам из трубы вылетали маленькие огоньки, которые танцевали над болотом, заманивая путников в трясину. На самом деле это были светлячки, которые питались ядовитыми испарениями и светились от удовольствия, но легенда работала.
Яга готовилась к встрече с Кикиморой две недели. Она не просто хотела убить её. Она хотела, чтобы Кикимора поняла, кто её убивает и за что. Месть должна быть не просто ударом, а спектаклем. С монологами, с реквизитом, с финальной сценой, которая заставит зрителя (в данном случае саму Ягу) почувствовать удовлетворение.
Васька принёс подробный отчёт. После дела Лешего кот получил не только консервы, но и повышение. Теперь он был не просто информатором, а «специалистом по особо важным заданиям», что означало, что он получал в два раза больше консервов.
— Кикимора теперь не одна, — сказал Васька, сидя на столе и вылизывая лапу. — У неё есть ученица. Молодая, злая, с зелёными волосами и с шестью пальцами на левой руке. Зовут Багряна. Говорят, она варит яды лучше учительницы. Но пока не хвастается, потому что учительница может отравить.
— Почему она остаётся? — спросила Яга.
— Боится, — сказал Васька. — Или любит. Или и то, и другое. С женщинами никогда не разберёшь.
— С женщинами разобраться можно, — сказала Яга. — С мужчинами сложнее. Мужчины как лук: чем больше слоёв снимаешь, тем больше плачешь.
— Это ты к чему? — спросил Васька.
— К тому, что я готова.
Яга знала, что в лобовую атаку идти нельзя. Кикимора была отравительницей, а значит, её дом был пропитан ядами. Воздух, вода, еда — всё могло убить. Одно прикосновение к дверной ручке, и ты труп. Один вдох в подвале, и ты не проснёшься.
Поэтому Яга решила действовать хитростью.
Она отправила Кикиморе письмо, но не обычное, а с голубем. Старым почтовым голубем по кличке Борис, который работал на неё за гречку и пенсию. Борису было двадцать лет, он был слеп на один глаз и глух на оба уха, но летал всё ещё быстро, потому что не слышал, как свистят пули. В письме было написано:
«Кикимора. Я знаю, что это ты придумала ящик. Встретимся на болоте, у старого дуба, в полночь. Приходи одна. Если придёшь с ученицей или с охраной, я уйду и вернусь через год. И ты будешь ждать. И бояться. И каждую ночь проверять, не заколочен ли твой собственный ящик. Яга».
Кикимора ответила на следующий день. Другим голубем — молодым, быстрым, с надписью на крыле «Люблю летать». В ответе было одно слово: «Приду».
— Придёт, — сказала Яга, сжигая письмо. — Она не может не прийти. Её гордость сильнее страха.
— А если это ловушка? — спросил Васька.
— Тогда я умру, — сказала Яга. — Но сначала я убью её. И это будет хорошая смерть.
Васька посмотрел на неё долгим взглядом, потом вздохнул и сказал:
— Ты ненормальная.
— Знаю, — сказала Яга. — Поэтому я ещё жива.
В полночь на болоте было темно, как в ящике. Луна спряталась за тучами, звёзды не светили, и только редкие огоньки — те самые светлячки, которые питались ядами, — мерцали над кочками, как блуждающие свечи.
Яга пришла первой. Она стояла у старого дуба, который помнил ещё тех, кто вешал на нём предателей. Дуб был огромным, с корнями, которые уходили в болото, и с дуплом, в котором когда-то жил филин, а теперь пустота.
Она ждала час. На втором часу из темноты появилась Кикимора.
Она изменилась. Когда-то, в молодости, Кикимора была красивой: длинные каштановые волосы, зелёные глаза, тонкая талия. Теперь волосы были седыми и жидкими, глаза красными и слезящимися, а талия расплывшейся, как у старухи, которая много лет варила яды и не заботилась о фигуре.
Но главное, она улыбалась. Криво, зло, с ненавистью.
— Яга, — сказала Кикимора. — Ты жива.
— А ты стара, — сказала Яга. — Яды старят?
— Яды моложат, — усмехнулась Кикимора. — Это жизнь старит.
Они стояли друг напротив друга, разделённые десятью шагами и тридцатью годами памяти.
— Зачем ты позвала меня? — спросила Кикимора.
— Ты знаешь зачем, — сказала Яга. — Ящик. Твоя идея.
— А, ящик, — Кикимора усмехнулась. — Ты до сих пор о нём думаешь? Прошло столько времени, Яга. А ты всё помнишь.
— Я помню всё, — сказала Яга. — Я помню, как ты смеялась, когда Кощей сказал: «Положите её в ящик». Я помню, как ты предложила заколотить его покрепче, «чтобы не вылезла». Я помню, как ты стояла на краю болота и смотрела, как ящик погружается в воду. Ты смотрела и улыбалась.
— Улыбалась? — Кикимора перестала улыбаться. — Я плакала, Яга. Я плакала, когда опускали ящик. Я плакала, когда заколачивали гвозди. Я плакала, когда ты не вылезла. Но ты не видела. Потому что ты была в ящике.
— Ты плакала? — Яга усмехнулась. — От счастья?
— От зависти, — сказала Кикимора. — Я всегда завидовала тебе, Яга. Ты была лучше. Быстрее. Сильнее. Красивее. Кощей называл тебя «своей правой рукой», а меня «девушкой, которая варит зелья». Я хотела быть тобой. А стала той, кто тебя закопал.
— И ты довольна?
— Нет, — сказала Кикимора. — Я не довольна. Я хотела, чтобы ты умерла. А ты выжила. И теперь я боюсь.
— Чего?
— Тебя, — сказала Кикимора. — Ты моя единственная ошибка. Единственная, кто может меня убить. И я ждала этого. Каждый день, каждую ночь, каждую минуту. Я ждала, когда ты придёшь.
— Я пришла, — сказала Яга.
— Я знаю, — сказала Кикимора. — И я готова.
Она выхватила из рукава склянку с зелёной жидкостью и бросила её в Ягу. Яга отпрыгнула, склянка разбилась о дуб, и дерево зашипело, покрываясь чёрной коркой.
— Это «Болотная роса»? — спросила Яга.
— Нет, — сказала Кикимора. — Это «Смерть Яги». Я варила его специально для тебя. Оно убивает не тело, а душу. Ты умрёшь, но тело останется жить. Будешь лежать и не двигаться, не дышать, не чувствовать. Как в ящике. Но навсегда.
— Ты злая, — сказала Яга.
— Я честная, — сказала Кикимора. — Я никогда не скрывала, кто я.
Они дрались недолго. Кикимора не умела фехтовать, она умела бросать склянки. Яга уклонялась, прыгала, перекатывалась. Склянки разбивались о кочки, о деревья, о камни. Везде, куда попадала жидкость, земля чернела, трава вяла, вода в лужах начинала кипеть.
— Ты медленная, — сказала Яга, уворачиваясь от очередной склянки. — Тридцать лет варила яд, а бросать не научилась.
— А ты не умнее, — сказала Кикимора. — Ты думала, я приду одна? Багряна! Сейчас!
Из темноты выскочила девушка. Молодая, с зелёными волосами, с шестью пальцами на левой руке. В руках она держала арбалет, а на поясе веревочку со склянками.
— Ученица? — спросила Яга.
— Дочь, — сказала Кикимора. — Моя дочь. И моё оружие.
Багряна выстрелила. Яга пригнулась, стрела пролетела над головой, вонзилась в дуб. Дерево заскрипело, зашаталось.
— Двое на одного, — сказала Яга. — Нечестно.
— А ты хотела честно? — усмехнулась Кикимора. — Ты, которая убила Лешего? Который плакал и просил пощады?
— Он не просил пощады, — сказала Яга. — Он просил смерти. А я не дала.
— Ты оставила его жить? — удивилась Кикимора.
— Я оставила его мучиться, — сказала Яга. — Как и тебя. Только тебя я не оставлю.
Она бросилась на Багряну. Девушка выстрелила снова, но Яга была быстрее. Она перехватила стрелу в воздухе, развернулась и воткнула её в плечо Багряне. Девушка закричала, выронила арбалет, упала на колени.
— Не трогай её! — закричала Кикимора. — Она не виновата!
— Она твоя дочь, — сказала Яга. — Она виновата уже тем, что родилась от тебя.
— Убей меня, — сказала Кикимора. — Но не трогай её.
— Хорошо, — сказала Яга. — Я убью тебя. А её оставлю. Пусть живёт с памятью о том, что её мать убийца.
Она подошла к Кикиморе, занесла меч.
— Подожди, — сказала Кикимора. — Я хочу сказать тебе кое-что.
— Что?
— Ты думаешь, что я ненавидела тебя, — сказала Кикимора. — Это не так. Я завидовала тебе. Я хотела быть тобой. А когда поняла, что не могу, я решила, что если не могу быть тобой, то хотя бы уничтожу тебя.
— Это не оправдание, — сказала Яга.
— Это не оправдание, — согласилась Кикимора. — Это объяснение.
Она закрыла глаза.
— Бей.
Яга ударила. Не мечом — рукоятью. По голове. Кикимора упала, как подкошенная.
— Ты не убила её? — спросила Багряна, которая сидела на земле, зажимая плечо.
— Нет, — сказала Яга. — Я оглушила её. Когда она очнётся, скажи ей, что я вернусь. Через год. Или через десять. Я буду приходить и смотреть, как она живёт. И каждый раз она будет думать: «Сегодня она убьёт меня». И каждый раз я буду уходить.
— Ты жестокая, — сказала Багряна.
— Я справедливая, — сказала Яга. — Передай ей это.
Она ушла в темноту. Багряна осталась сидеть на кочке, держась за плечо, и смотрела на мать, которая лежала в грязи, не двигаясь.
— Мама, — сказала она. — Ты дура.
Кикимора не ответила. Она была без сознания. Но когда очнулась, она запомнила каждое слово. И каждый день, до конца своей жизни, она ждала. Ждала, когда Яга вернётся.
Яга не вернулась. Но это не важно. Важно, что Кикимора ждала.
Кикимора прожила ещё два года. Она больше не варила яды, боялась, что Яга отравит её её же зельем. Она сидела в своём доме на болоте, пила чай с клюквой и смотрела в окно. Каждый вечер, когда темнело, она зажигала свечу и ждала. Ждала шагов. Ждала стука в дверь. Ждала голоса, который скажет: «Я пришла».
Голос не приходил. Но Кикимора не переставала ждать.
— Мама, — сказала однажды Багряна. — Она не вернётся. Она забыла о тебе.
— Не забыла, — сказала Кикимора. — Она просто ждёт. Как я. Мы теперь одинаковые.
— Вы не одинаковые, — сказала Багряна. — Она свободна. А ты сидишь здесь и гниешь.
— Гниль для мёртвых, — сказала Кикимора. — А я живая. Я жду. Значит, живая.
Она задула свечу и легла спать. А наутро встала и снова зажгла. И ждала.
Третья кровь. Вий
После Кикиморы Яга не спала неделю. Не от кошмаров, от мыслей. Вий был не просто врагом. Он был загадкой. В команде Кощея он занимал особое место: не самый сильный, не самый быстрый, не самый хитрый. Но самый опасный. Потому что Вий умел смотреть. Говорили, что его взгляд мог убить не только тело, но и душу. Говорили, что он видел прошлое, настоящее и будущее одновременно и поэтому никогда не ошибался. Говорили, что он знал, когда умрёт, и поэтому не боялся.
Яга не верила слухам. Она верила фактам. А факты были такими: Вий пережил трёх царей, пять войн и одно извержение вулкана (которое, правда, было небольшим и случилось далеко, но Вий любил рассказывать эту историю на банкетах, и все делали вид, что верят). Он был старше Кощея, старше Горыныча, старше самого леса, в котором жил. Его возраст измерялся не годами, а эпохами. Он помнил времена, когда люди ещё не носили штаны, а ходили в шкурах, и не стеснялись этого, потому что стесняться было не перед кем.
Вий не выходил из своего подземелья. Он сидел там, в темноте, в сырости, в тишине, и ждал. Чего? Никто не знал. Может быть, смерти. Может быть, гостя. Может быть, просто привык.
Яга решила, что настало время навестить его.
— Васька, — сказала она, сидя в избушке и натирая меч. — Что ты знаешь о Вие?
— Мало, — сказал Васька, который дремал на печке. — Он не любит кошек. Говорят, однажды его кот царапнул, и Вий заставил его три дня смотреть в зеркало. Кот ослеп.
— Кот или Вий?
— Кот, — сказал Васька. — Вий и так слепой. Ну, не совсем. У него есть глаза, но он их не открывает. Говорят, если он откроет глаза, то увидит то, что нельзя увидеть. И тот, кто попадётся под его взгляд, умрёт.
— Или сойдёт с ума, — добавила Яга.
— Или сойдёт с ума, — согласился Васька. — В общем, невесело. Ты уверена, что хочешь идти?
— Уверена, — сказала Яга. — Он в списке.
— А может, он сам умрёт? От старости?
— Он не умирает, — сказала Яга. — Он ждёт.
— Чего?
— Меня.
Васька вздохнул, слез с печки, подошёл к миске с консервами и сказал:
— Тогда я съем всё сейчас. Потому что неизвестно, вернёшься ты или нет.
— Вернусь, — сказала Яга. — Я всегда возвращаюсь.
— Пока да, — сказал Васька. — Но когда-нибудь везение кончится.
— Везение? — Яга усмехнулась. — Это не везение. Это профессионализм.
Она встала, взяла меч, взяла серебряный крюк, который выковал старый кузнец, фонарик и зеркало. Потом посмотрела на Ваську и сказала:
— Если я не вернусь через три дня, передай Лешему, что я его прощаю.
— А Кикиморе?
— Кикиморе не передавай, — сказала Яга. — Пусть мучается.
Она вышла из избушки и шагнула в темноту.
Подземелье Вия находилось под старым курганом, который местные называли «Лысая гора», хотя никакой горы там не было. Был просто холм, поросший чертополохом и крапивой. Вход был завален камнями, но Яга знала, что камни лишь иллюзия. На самом деле это были не камни, а застывшие тени, которые расступались, если знаешь нужное слово.
Слово было «Кощей». Не потому, что Кощей был волшебным, а потому, что тени боялись его больше, чем света. Яга произнесла это слово, и камни-тени раздвинулись, открывая тёмный проход.
Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то кислым, сладким и, тошнотворным. Яга узнала этот запах. Так пахла смерть, которая ждала слишком долго и начала разлагаться изнутри.
— Избушка, — сказала она, хотя избушка осталась снаружи. — Если ты меня слышишь, стреляй. Если через три дня я не выйду, стреляй в курган. Разнеси его к чертям.
Избушка скрипнула в ответ. Один раз — «да». Яга улыбнулась и шагнула в темноту. Первыми напали тени. Они вылезали из стен, из пола, из потолка — чёрные, скользкие, безликие. Они не имели формы, но они имели волю. Волю Вия.
— Яга, — прошептали они. — Яга пришла. Яга умрёт. Яга станет тенью.
— Я уже была тенью, — сказала Яга. — В ящике. Мне не понравилось.
Она включила фонарик. Свет ударил в тени, и они заверещали, отпрянули, но не исчезли. Они были слишком старыми, чтобы бояться света. Они были слишком голодными, чтобы отступать.
— Вы чьи? — спросила Яга. — Чьи души?
— Мы души тех, кого Вий пытал, — прошептали тени. — Мы умерли, но не ушли. Он держит нас здесь. Он кормит нас страхом.
— А чем вы питаетесь, когда страха нет?
— Голодаем, — сказали тени. — Мы всегда голодаем. Люди перестали бояться. Люди привыкли к смерти. Люди не верят в тени.
— Я верю, — сказала Яга. — Но это вам не поможет.
Она бросила в тени гранату. Не настоящую — световую. Она сделала её сама из фонарика, батареек и старой банки из-под тушёнки. Граната взорвалась, и тени закричали, забились, начали таять. Свет был для них тем же, чем для людей кислота.
— Спасибо, — прошептала одна тень, исчезая. — Мы свободны.
— Не за что, — сказала Яга.
Она пошла дальше.
Дальше был лабиринт. Вий построил его из костей — человеческих, звериных, птичьих. Кости были старыми, хрупкими, они рассыпались под ногами, поднимая облака белой пыли. Яга шла медленно, ощупывая стены, считая повороты. Она знала, что в лабиринте нельзя спешить. Спешка — это страх. А страх — это еда для теней.
— Левый, правый, левый, левый, правый, — бормотала она, запоминая путь. — Три шага вперёд, два назад, поворот, снова левый.
Она шла час. Два. Три. Лабиринт не кончался. Яга начала подозревать, что Вий построил его не из костей, а из времени. Время текло здесь иначе — медленно, тягуче, как патока. Каждый шаг отнимал час. Каждый поворот — день.
— Ты думала, что я буду ждать тебя в тронном зале? — раздался голос. Низкий, тяжёлый, как земля. — Я жду здесь. В лабиринте. Везде. Я и есть лабиринт. Лабиринт — это я.
— Вий, — сказала Яга. — Ты стал философом.
— Я всегда был философом, — сказал голос. — Просто ты не слушала. Ты была слишком занята. Бегала, убивала, доказывала, что ты лучшая. А я сидел и думал. О жизни. О смерти. О том, что между ними только тьма.
— И что ты понял?
— Что тьма не имеет значения, — сказал Вий. — Значение имеет только то, что ты видишь в ней. Я вижу тебя. А ты видишь меня?
Яга остановилась. Впереди, в конце коридора, горел свет. Не фонарик, не свеча — какой-то другой, холодный, мертвенный.
— Это твои глаза? — спросила она.
— Мои, — сказал Вий. — Я открыл их. Только для тебя.
— А ты не боишься, что я умру?
— Я хочу, чтобы ты умерла, — сказал Вий. — Но сначала я хочу, чтобы ты увидела. Увидела то, что вижу я. Смерть. Бесконечную смерть. Она везде. В тебе, во мне, в этом лабиринте. В каждом шаге, в каждом вздохе. Мы все мертвы, Яга. Просто ещё не знаем об этом.
— Это депрессия, — сказала Яга. — А не философия.
— Это правда, — сказал Вий. — А правда иногда похожа на депрессию.
Она вышла в зал. Тот самый, где когда-то сидел Вий на троне из костей. Трон был на месте, но Вий не сидел. Он стоял в центре, с закрытыми глазами, с руками, сложенными на груди. Его веки свисали до пола, как шторы, которые забыли поднять.
— Ты пришла, — сказал Вий. — Я знал.
— Ты всё знаешь, — сказала Яга. — Ты же Вий.
— Я не всё знаю, — сказал Вий. — Я только вижу. Вижу то, что было. Вижу то, что будет. Вижу то, что могло бы быть, если бы ты выбрала другой путь.
— И что было бы, если бы я не ушла от Кощея?
— Ты бы умерла раньше, — сказал Вий. — Не в ящике, а на задании. От стрелы. В спину. Тебя бы убил свой.
— Лучше, чем в ящике?
— Лучше, — сказал Вий. — Но ты выбрала ящик. Ты выбрала боль. Ты выбрала месть. Ты выбрала этот путь.
— Я не выбирала, — сказала Яга. — Меня выбрали.
— Ты всегда выбираешь, — сказал Вий. — Даже когда не выбираешь. Это и есть свобода.
Он открыл глаза.
Яга не успела отвернуться. Взгляд ударил в неё, как молния, как удар, как тысячи игл, которые впились в кожу, в мышцы, в кости. Она почувствовала, как мир рушится, как время останавливается, как прошлое, настоящее и будущее смешиваются в один комок, который давит на грудь, не даёт дышать.
Она увидела себя маленькой, бегущей по лесу, с отцом, который учит её держать меч. Она увидела себя молодой, убивающей первого врага, и её тошнит, но она не плачет. Она увидела себя в ящике, в темноте, в сырости, и черви ползут по лицу, а она считает удары молотка.
— Тридцать семь, — прошептала она.
— Что? — спросил Вий.
— Тридцать семь ударов, — сказала Яга. — Я помню. Я помню всё. Ты думал, что твой взгляд убьёт меня? Ты думал, что я умру от страха? Я уже умерла, Вий. В том ящике. То, что стоит перед тобой — не я. Это моя тень. А тени не боятся. Тени — это то, что остаётся, когда умирает свет.
Она шагнула вперёд.
Вий попятился. Он не ожидал этого. Никто не выдерживал его взгляда. Никто не мог двигаться, когда он смотрел. А она шла. Медленно, тяжело, как будто пробиралась сквозь стену из стекла, но шла.
— Ты… ты не человек, — прошептал Вий.
— Я Яга, — сказала она. — Человек — это слишком мало.
Она достала зеркало.
Вий понял, что сейчас произойдёт. Он попытался закрыть глаза, но его веки были слишком тяжёлыми, слишком старыми. Они опускались медленно, как шторы, которые заедает механизм.
Яга подняла зеркало, повернула его к Вию. Его собственный взгляд ударил в стекло, отразился и попал в его собственные глаза.
Вий закричал.
Он кричал так, что стены задрожали, а кости на полу начали рассыпаться в пыль. Он кричал, потому что увидел то, что не должен был видеть. Свою смерть. Свою пустоту. Свою никчёмность. Он увидел, что все его знания, вся его мудрость, вся его сила — это пыль, которая развеется, когда он умрёт. И он умрёт скоро. Очень скоро.
— Зачем? — прошептал он, падая на колени. — Зачем ты показала мне это?
— Чтобы ты понял, — сказала Яга. — Смерть не страшна. Страшно жить, зная, что ты ничего не значишь. Что все твои жертвы, все твои пытки, все твои тени — это просто игра. А ты не игрок. Ты пешка. Которая думала, что она ферзь.
— Я ферзь, — прошептал Вий. — Я самый сильный.
— Нет, — сказала Яга. — Ты самый слабый. Потому что ты боишься. Боишься, что твой взгляд потеряет силу. Боишься, что тени уйдут. Боишься, что ты останешься один. А я не боюсь. Я была одна. И я выжила.
Она подняла меч.
— Убей меня, — сказал Вий. — Быстрее.
— Нет, — сказала Яга. — Я не убью тебя. Ты убьёшь себя сам.
Она поставила зеркало перед ним, развернула его так, чтобы Вий видел только свои глаза. И ушла.
Вий остался сидеть на коленях, смотреть в зеркало, видеть себя. Он смотрел час, два, три. Он смотрел до тех пор, пока его собственный взгляд не убил его. Медленно, мучительно, с каждым ударом сердца.
Когда Яга вышла из подземелья, она услышала позади тихий, протяжный стон. А потом тишина.
Вий умер через три дня после того, как Яга ушла. Он не ел, не пил, не спал. Он просто сидел и смотрел в зеркало. Смотрел на свои глаза, на свою пустоту, на свою никчёмность.
Когда тени, которые служили ему, поняли, что он умер, они не стали его оплакивать. Они просто разлетелись, как стая птиц, освобождённых из клетки. Некоторые ушли в мир иной, некоторые остались в подземелье, превратившись в обычную тьму, которая не боится света, потому что ей всё равно.
Зеркало, которое Яга оставила Вию, потом нашли искатели приключений. Они говорили, что если долго смотреть в него, то можно увидеть свою смерть. Некоторые видели, некоторые нет. Но те, кто видел, больше никогда не смотрели в зеркала. Они брились на ощупь, причёсывались наобум и верили, что если не видеть, то можно жить вечно.
Они ошибались. Но это уже другая история.
Четвёртый враг. Змей Горыныч
После Вия Яга не спала две недели. Не от кошмаров, от боли в спине. В лабиринте она потянула поясницу, когда уворачивалась от очередной тени, и теперь каждое движение отдавалось в позвоночнике острым, неприятным уколом.
— Старею, — сказала она Ваське, сидя на крыльце избушки и грея поясницу грелкой с кипятком. — Раньше я могла сутками бегать по лесам, а теперь даже повернуться больно.
— Не стареешь, — сказал Васька, который лежал на перилах и грел живот на солнце. — А мудреешь. Старость — это когда болит то, что раньше не болело. Мудрость — когда знаешь, что делать с болью.
— И что делать?
— Выпить настойки из зверобоя, — сказал Васька. — И поспать. А не бегать по подземельям и не убивать древних чудовищ.
— Горыныч не древний, — сказала Яга. — Он старый, но не древний. И он не чудовище. Он был моим другом.
— Был, — сказал Васька. — А теперь он в списке.
— В списке, — согласилась Яга. — Но это не значит, что я должна убивать его со злостью. Я должна убивать его с уважением.
— Уважением? — Васька приоткрыл один глаз. — Ты уважаешь того, кто заколачивал твой гроб?
— Я уважаю того, кто держал крышку, — сказала Яга. — Леший заколачивал. Кикимора придумала. Вий смотрел. Кощей приказал. А Горыныч… Горыныч просто держал крышку. Чтобы она не упала раньше времени. Он делал свою работу. И он делал её хорошо.
— И ты хочешь сказать, что не злишься на него?
— Я не злюсь, — сказала Яга. — Я просто выполняю список.
Она встала, потянулась (спина хрустнула, как старая дверь), взяла меч и пошла в избушку.
— Горыныч, — сказала она, открывая ноутбук. — Где ты сейчас?
Васька спрыгнул с перил, подошёл к столу, запрыгнул на стул и посмотрел в монитор.
— По слухам, — сказал он, — он живёт на старой лесопилке, недалеко от города. Торгует дровами. Разводит кур. Говорят, у него теперь только две головы. Третью он потерял в пьяной драке лет десять назад. С кем дрался, неизвестно. Но голову не нашли.
— Две головы, — задумчиво сказала Яга. — Это упрощает задачу.
— Или усложняет, — сказал Васька. — Одна голова — это одна личность. Две головы — это две личности. Они могут спорить, мешать друг другу, даже драться. Ты никогда не знаешь, что они сделают в следующий момент.
— Я знаю, — сказала Яга. — Они будут защищать друг друга. Потому что они — одно целое. Даже когда спорят.
Она закрыла ноутбук, взяла меч и вышла на крыльцо.
— Избушка, — сказала она. — Координаты лесопилки. Полный вперёд.
Избушка вздрогнула, присела на бронзовых ногах и побежала.
Лесопилка стояла на берегу реки, в том месте, где когда-то был лес, а теперь пустырь, поросший иван-чаем и крапивой. Дом Горыныча был большим, бревенчатым, с двумя трубами (для каждой головы своя), с крыльцом, на котором стояли три кресла-качалки. Третье было пустое, для потерянной головы, которую он всё ещё искал.
Горыныч сидел на крыльце, курил трубку и смотрел на закат. Две головы, две трубки, два облачка дыма, которые поднимались в небо и смешивались в одно.
— Брат, — сказала левая голова. — Ты помнишь, как мы пили мёд с Ягой?
— Помню, — сказала правая. — Она тогда пела песню. Про воронов.
— Не про воронов, — сказала левая. — Про соколов.
— Про соколов, — согласилась правая. — Она хорошо пела.
— Хорошо, — сказала левая. — Жаль, что мы её убили.
— Не убили, — сказала правая. — Она жива. И идёт к нам.
— Откуда знаешь?
— Чувствую, — сказала правая. — Ветер принёс запах. Железо, кровь и мята. Она всегда пахла мятой. Помнишь?
— Помню, — сказала левая и вздохнула.
Они замолчали. Закат догорал, и тени становились длинными, как воспоминания.
Яга вышла из леса, когда солнце уже село, а на небе зажглись первые звёзды. Она шла медленно, не прячась, не крадучись. Зачем прятаться, если тебя уже ждут?
Горыныч не встал с кресла. Он просто повернул обе головы в её сторону и сказал:
— Здравствуй, Яга.
— Здравствуй, Горыныч, — сказала она.
— Садись, — он кивнул на третье кресло, пустое, которое стояло между ним и его двумя головами. — Кресло для третьей головы. Она не нашлась. Зато ты пришла. Садись.
Яга села. Кресло было старым, скрипучим, но удобным. Она откинулась на спинку, положила меч на колени.
— Ты знаешь, зачем я пришла.
— Знаю, — сказала левая голова.
— Пришла убивать, — сказала правая.
— Не убивать, — сказала Яга. — Прощаться.
— Мы уже прощались, — сказала левая. — Тридцать лет назад. На болоте.
— Тогда прощались вы, — сказала Яга. — Теперь прощаюсь я.
Она помолчала.
— Почему ты держал крышку? — спросила она. — Почему не остановил?
— Не мог, — сказала правая голова. — Кощей приказал.
— А ты? — спросила Яга, глядя на левую. — Ты тоже не мог?
— Мог, — сказала левая. — Но испугался. Я всегда был трусливее правой. Она воин. А я поэт. Поэты боятся боли. Воины боятся смерти.
— Ты не поэт, — сказала правая. — Ты просто трус.
— А ты дурак, — сказала левая. — И не спорь, потому что я твоя голова, и если я захочу, я заставлю тебя петь песни весь день.
— Попробуй, — сказала правая.
— И попробую.
Они начали спорить, и Яга поняла, что это не просто ссора, а ритуал. Они спорили всегда, всю жизнь, с детства. Спорили о еде, о женщинах, о том, кто из них главный. Никто не был главным. Они были тремя половинками одного целого, которое когда-то было третьим, а потом стало двумя, а потом, может быть, станет одним.
— Хватит, — сказала Яга.
Они замолчали.
— Я пришла не слушать ваши ссоры, — сказала она. — Я пришла сказать, что вы последние перед Кощеем. После вас только он.
— Знаем, — сказала правая. — Мы ждали.
— И готовы, — сказала левая.
Они встали. Одно туловище, две головы, две руки, две ноги. Они были огромными, как дом, и такими же старыми.
— Мы будем драться? — спросила Яга.
— Будем, — сказали обе головы хором. — Но не здесь. Здесь наш дом. Здесь мы едим, спим, мечтаем. Здесь мы не убиваем.
— Тогда где?
— На поляне, — сказала левая. — Там, где мы впервые встретились. Ты помнишь?
— Помню, — сказала Яга. — Ты тогда сказал, что я похожа на сокола.
— А ты сказала, что я похож на медведя, — сказала правая. — Обиделась.
— Не обиделась, — сказала Яга. — Просто сказала правду.
Они пошли на поляну. Втроём. Яга впереди, Горыныч сзади. Лес молчал, потому что даже звери знали: сегодня здесь умрёт кто-то великий.
Поляна была той самой, где они когда-то пили мёд, пели песни и клялись в вечной дружбе. Теперь она заросла бурьяном, посредине стоял старый пень, на котором когда-то сидел Кощей и произносил тосты. На пне кто-то вырезал ножом: «Здесь была команда. Потом её не стало».
Горыныч встал в центр поляны, развёл руки в стороны. Две головы, два взгляда, два дыхания.
— Ты будешь драться с нами? — спросила левая.
— Буду, — сказала Яга, вынимая меч.
— Тогда знай, — сказала правая. — Мы не сдадимся. Мы будем драться до конца.
— Я знаю, — сказала Яга. — Поэтому я здесь.
Она бросилась вперёд.
Горыныч был медленным, но сильным. Его руки были как брёвна, его кулаки как кувалды. Он не умел фехтовать, он умел бить. Один удар — и дерево ломалось. Второй — и камень трескался. Третий — и человек переставал быть человеком.
Яга уклонялась. Она была быстрее, легче, гибче. Она кружила вокруг Горыныча, как сокол вокруг медведя, нанося быстрые, точные удары. Но меч почти не вредил ему. Кожа Горыныча была толстой, как кора старого дуба, а под кожей жир и мышцы, которые поглощали удары, как губка воду.
— Ты слабеешь, Яга, — сказала левая голова, утирая кровь с губы (Яга задела её краем меча). — Раньше ты была быстрее.
— Раньше я была моложе, — сказала Яга. — А теперь мудрее.
Она обманным движением заставила Горыныча замахнуться правой рукой, а сама нырнула под левую и ударила его в бок. Меч вошёл в плоть, и Горыныч закричал. Не от боли — от неожиданности.
— Хорошо, — сказала правая голова. — Очень хорошо. Но этого мало.
Он схватил её за плечо, рванул на себя. Яга вскрикнула, вывернулась, оставив в его руке кусок своей куртки.
— Теперь ты моя, — сказал Горыныч.
— Ещё нет, — сказала Яга.
Горыныч изменил тактику. Он перестал атаковать, он начал защищаться. Он закрылся руками, как щитом, и ждал, когда Яга устанет. Она била, била, била — меч отскакивал от его рук, как от камня.
— Ты не пробьёшь, — сказала левая голова.
— Ты устанешь, — сказала правая.
— Я не устану, — сказала Яга, хотя уже тяжело дышала. — Я буду бить до тех пор, пока вы не сдадитесь.
— Мы не сдадимся, — сказали они хором.
— Тогда я придумаю что-то другое.
Она отпрыгнула, подняла с земли камень и бросила его в левую голову. Камень попал в глаз, и голова закричала, замоталась, забилась.
— Ты что делаешь? — закричала правая голова. — Это нечестно!
— А вы заколачивали ящик честно? — спросила Яга.
Она бросила второй камень. Третий. Четвёртый. Горыныч пытался укрыться, но камни летели со всех сторон, попадая в головы, в плечи, в грудь.
— Ты не дралась так раньше, — сказал Горыныч, сплёвывая кровь. — Ты изменилась.
— Я выжила, — сказала Яга. — Выживание меняет.
Она подняла меч и бросилась вперёд. Горыныч попытался ударить её, но она нырнула под руку, вскочила на спину и вонзила меч не в шею, а в плечо — глубоко, между костями, туда, где проходили сухожилия.
Правая рука Горыныча повисла плетью.
— Не убивай её! — закричала левая голова. — Она моя половина. Если она умрёт, я умру тоже.
— Я не убиваю, — сказала Яга. — Я просто делаю так, чтобы вы больше не могли держать меч.
Она вынула меч, ударила снова в левое плечо. Левая рука повисла.
Горыныч упал на колени. Он не кричал. Он просто смотрел на свои руки, которые больше не слушались, и плакал. Плакал двумя головами, двумя парами глаз, одним сердцем.
— Зачем? — прошептала левая голова. — Зачем ты сделала это?
— Чтобы вы запомнили, — сказала Яга. — Запомнили, что такое боль. Запомнили, что такое беспомощность. Запомнили, что такое лежать в ящике и не иметь возможности пошевелиться.
— Мы не лежали в ящике, — сказала правая.
— А теперь полежите, — сказала Яга. — До конца жизни. Вы будете сидеть на этой поляне, смотреть на звёзды и вспоминать. Вспоминать, как держали крышку. Как заколачивали гвозди. Как я кричала изнутри. Вы не умрёте. Вы будете жить. И помнить.
Она убрала меч в ножны, повернулась и пошла прочь.
— Яга! — крикнул Горыныч. — Яга, постой!
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Ты не убьёшь нас? — спросила левая голова.
— Нет, — сказала Яга. — Вы будете жить. И каждый день, когда вы проснётесь, вы будете чувствовать боль в плечах. И вспоминать меня. И думать: «Сегодня она вернётся и добьёт нас». Но я не вернусь. Я уже сделала всё, что хотела.
— Это жестоко, — сказала правая.
— Это милосердно, — сказала Яга. — Смерть — это лёгкий путь. А вы не заслужили лёгкого пути.
Она ушла в лес. Горыныч остался сидеть на поляне, с опущенными руками, смотря на звёзды.
Горыныч не умер. Он прожил ещё двадцать лет. Он не мог поднять руки, не мог рубить дрова, не мог держать трубку. Его кормила соседка, старая женщина, которая жалела его и приносила еду каждое утро.
— Ты бы умер, — сказала она однажды. — Легче было бы.
— Не могу, — сказал Горыныч. — Она не разрешила.
— Кто она?
— Яга, — сказал Горыныч. — Та, кого мы закопали.
Соседка не поняла, кивнула и ушла. Горыныч остался один. Он сидел на крыльце, смотрел на закат и вспоминал. Вспоминал, как они пили мёд, пели песни, смеялись. Как она учила его плавать, а он учил её стрелять из лука. Как она называла его «братом», а он называл её «сестрой».
— Брат, — сказала левая голова. — Ты помнишь, как она смеялась?
— Помню, — сказала правая. — Как звон колокольчика.
— Жаль, что мы её предали.
— Жаль, — сказала правая. — Но она жива. Это главное.
— А мы?
— А мы… — правая голова помолчала. — А мы будем жить. Потому что она оставила нам жизнь. Это её подарок. Самый страшный подарок.
— И самый дорогой, — сказала левая.
Они замолчали. Закат догорал, и на небе зажглись первые звёзды.
А в лесу, далеко-далеко, избушка на курьих ногах бежала к следующей цели. И Горыныч знал: он не последний. Остался Кощей. Самый главный. Самый страшный. Самый любимый.
— Держись, Кощей, — прошептал Горыныч. — Она идёт.
Финал. Кощей
После Горыныча Яга не спала месяц. Не от кошмаров — от предвкушения. Кощей был последним. Тем, кто всё начал. Тем, кто сказал: «Положите её в ящик». Тем, кто тридцать лет назад был её учителем, её другом, её отцом. И тем, кто стал её палачом.
Она сидела в избушке, смотрела на список, где оставалось одно имя, и думала. Думала о том, как всё начиналось. Как она, молодая, глупая, с мечом отца в руке, пришла к нему в лагерь и сказала: «Возьмите меня». Как он посмотрел на неё, усмехнулся и сказал: «Ты слишком мала». А она ответила: «Зато я быстрее твоих лучших бойцов». И он взял. И сделал из неё монстра.
— Васька, — сказала она. — Ты знаешь, почему Кощей стал убийцей?
— Знаю, — сказал Васька, который лежал на столе и перебирал лапой консервные банки. — Он был бедным. Голодным. Злым. Как все.
— Не как все, — сказала Яга. — Он был умным. И талантливым. Он мог стать кем угодно — поэтом, художником, учёным. Но он выбрал убийства. Почему?
— Потому что убивать легче, чем любить, — сказал Васька. — Это я от философов слышал. Они умные, хоть и консервы не едят.
— Он любил, — сказала Яга. — Однажды. Давно. Её звали Марья Моревна. Она была царевной, а он простым воином. Он спас её от дракона, они полюбили друг друга, хотели пожениться. Но её отец, царь, сказал: «Ты недостоин». И отдал её за богатого князя, который не умел держать меч, но умел считать деньги.
— И что случилось? — спросил Васька.
— Она умерла, — сказала Яга. — Через год после свадьбы. От тоски. Или от яда. Или от того, что жизнь без любви — это не жизнь. Кощей поклялся отомстить царю. Он убил его. Потом убил князя. Потом убил всех, кто был причастен. А потом понял, что убивать — это его талант. И начал делать это за деньги.
— И ты хочешь сказать, что он не злодей? — спросил Васька.
— Он злодей, — сказала Яга. — Но у каждого злодея есть своя правда. И я хочу услышать его правду. Перед тем, как убить.
Она встала, взяла меч, взяла фонарик, взяла нож, взяла верёвку, взяла аптечку (мало ли, ранят), взяла запасные носки (в Кощеевом дворце сыро), взяла Ваську за шкирку и посадила в рюкзак.
— Ты зачем меня берёшь? — возмутился кот. — Я не боец. Я философ.
— Философы тоже нужны, — сказала Яга. — Особенно перед смертью. Ты будешь задавать умные вопросы, а я буду убивать. Идеальная команда.
— А консервы? — спросил Васька.
— Консервы будут после.
— А если не будет после?
— Тогда консервы достанутся Лешему.
Васька задумался. Потом вздохнул и сказал:
— Ладно. Но если я умру, я буду мстить тебе с того света.
— Договорились, — сказала Яга.
Она вышла из избушки, закинула рюкзак на плечо и пошла к Кощееву дворцу.
Кощеев дворец стоял на высокой скале, на берегу Чёрного моря, там, где волны бьются о камни, а чайки кричат так, что закладывает уши. Когда-то это был роскошный замок с золотыми куполами и мраморными колоннами. Теперь он был серым, обветшалым, с облупившейся краской и заколоченными окнами.
— Он запустил себя, — сказала Яга, глядя на замок. — Раньше здесь всё блестело.
— Возраст, — сказал Васька из рюкзака. — Или депрессия. Или то, и другое.
Дорогу к замку охраняли чёрные всадники — тени тех, кого Кощей убил за долгие годы. Они были безликими, безголосыми, безжалостными. Они не спали, не ели, не пили. Они просто стояли на дороге и ждали.
Яга шла медленно, не прячась. Всадники расступались перед ней, потому что знали: она идёт к хозяину. И мешать ей — значит подписать себе смертный приговор.
— Они боятся тебя, — прошептал Васька.
— Они боятся его, — сказала Яга. — А меня они уважают. Потому что я иду туда, куда они не решаются.
Она прошла через ворота, через двор, через залы, где когда-то гремели пиры. Всё было пустым, пыльным, забытым. На стенах висели портреты тех, кого Кощей убил. Яга узнала некоторые лица. Здесь был царь, отец Марьи Моревны. Здесь был князь, её муж. Здесь были советники, свидетели, случайные прохожие, которые оказались не в том месте и не в то время.
— Он собирал их как коллекцию, — сказала Яга. — Чтобы помнить.
— Или чтобы не забыть, — сказал Васька. — Это разные вещи.
Она подошла к тронному залу. Двери были закрыты, но Яга знала: они откроются сами. Она подождала минуту, другую, третью. Двери не открывались.
— Кощей, — сказала она. — Я пришла. Открывай.
Тишина.
— Я знаю, что ты там. Я чувствую твой запах. Старость, смерть и сожаление.
Двери скрипнули и медленно открылись.
Кощей сидел на троне. Тот самый трон, на котором он сидел тридцать лет назад, когда сказал: «Ты не уйдёшь». Тот самый чёрный плащ, то же кольцо на мизинце. Только усов прибавилось, и глаза стали ещё холоднее.
Он был стар. Не просто стар — древний. Его лицо напоминало пергамент, на котором писали, потом стирали, потом писали снова. Его руки дрожали, но не от страха. От болезни, которая точила его изнутри уже много лет.
— Яга, — сказал он. — Ты убила всех моих людей.
— Твоих, — сказала Яга. — Бывших.
— Ты думаешь, это что-то изменит? — Кощей встал. — Ты думаешь, убив их, ты станешь свободной? Ты останешься той же. Монстром. Убийцей.
— Я знаю, — сказала Яга. — Но я выбираю, кого убивать. А не ты.
Она подошла ближе, села на ступеньку перед троном, положила меч на колени.
— Расскажи мне, — сказала она. — Зачем ты это сделал? Зачем приказал закопать меня?
— Ты знаешь зачем, — сказал Кощей. — Ты слишком много знала. Ты была опасна.
— Я была предана, — сказала Яга. — Я никогда не предала бы тебя.
— Ты уже предала, — сказал Кощей. — Ты уходила. Уходить от меня — это предательство. Я создал тебя. Я сделал тебя лучшей. Я дал тебе силу, имя, цель. А ты хотела всё бросить. Ради чего? Ради избушки? Ради огорода? Ради того, чтобы печь пирожки и ждать внуков?
— Ради жизни, — сказала Яга. — Ради того, чтобы быть человеком, а не оружием.
— Человеком? — Кощей усмехнулся. — Ты убила больше людей, чем любой из нас. Ты монстр. И монстры не уходят. Их убивают.
— Ты уже говорил это, — сказала Яга. — Тридцать лет назад. Я помню каждое слово.
— Я тоже помню, — сказал Кощей. — Я помню, как ты смотрела на меня. В твоих глазах не было страха. Была боль. И удивление. Ты не могла поверить, что я способен на такое.
— А ты мог?
— Я должен был, — сказал Кощей. — Если бы я не убил тебя, ты стала бы моей слабостью. А слабости нельзя иметь, когда ты король преступного мира. Слабости убивают.
— Они уже убили тебя, — сказала Яга. — Ты мёртв внутри. Ты просто ещё не знаешь об этом.
Кощей замолчал. Он смотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего Яга не видела раньше. Не злость. Не ненависть. Тоску.
— Ты права, — сказал он наконец. — Я мёртв. Я умер в тот день, когда похоронил Марью Моревну. Всё, что было после — это просто жизнь. Без смысла, без цели, без любви. Я убивал, потому что не умел жить. Я строил империю, потому что не умел строить дом. Я собирал команду, потому что не умел собирать семью.
— А я? — спросила Яга. — Я была для тебя кем?
— Ты была моей дочерью, — сказал Кощей. — Дочерью, которую я никогда не имел. И которую я убил, потому что боялся, что она меня предаст. Как предала Марья.
— Она не предала тебя, — сказала Яга. — Она умерла. Это разные вещи.
— Для меня одинаковые, — сказал Кощей. — И те, кто уходит, и те, кто умирают, оставляют меня одного. А я не умею быть один.
Он встал, снял с пояса меч. Меч был старым, с выбоинами, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей. Таким же, как у Яги.
— Это меч твоего отца, — сказал Кощей. — Я хотел отдать его тебе, когда ты станешь моей наследницей. Но ты ушла. И он остался у меня. Тридцать лет он висел на стене. Я смотрел на него каждый день и вспоминал тебя.
— Зачем ты говоришь мне это? — спросила Яга. — Ты хочешь, чтобы я пожалела тебя?
— Нет, — сказал Кощей. — Я хочу, чтобы ты поняла. Я не чудовище. Я человек, который сломался. И который пытался починить себя чужими жизнями. Но чужие жизни не чинят. Они только ломают ещё больше.
Он поднял меч.
— Ты готова?
— Всегда, — сказала Яга.
Они дрались недолго. Кощей был старым, больным, медленным. Но он был Кощеем. Он не просто сражался — он танцевал смерть. Каждый его удар был выверен, точен, неумолим. Он не тратил силы на финты, не делал лишних движений. Он бил туда, где было больнее, быстрее, смертельнее.
Яга уклонялась, блокировала, отступала. Она была быстрее, но неопытнее. Она училась у него, но не превзошла. Он был её мастером, и она чувствовала это в каждом движении.
— Ты забыла, чему я учил тебя, — сказал Кощей, отбивая её удар. — Удар должен быть не сильным, а точным. Не быстрым, а своевременным. Не смертельным, а неизбежным.
— Я помню, — сказала Яга, парируя. — Но я также помню, что ты учил меня не доверять никому. Даже себе.
— Я был прав, — сказал Кощей. — Ты не доверяла мне. И правильно делала.
Он сделал выпад, и Яга не успела увернуться. Меч полоснул её по плечу, и кровь брызнула на каменный пол.
— Первая кровь, — сказал Кощей. — Моя.
— Не последняя, — сказала Яга, зажимая рану.
Они дрались снова. Яга изменила тактику — перестала атаковать, начала защищаться. Она ждала, когда Кощей устанет, когда его руки задрожат, когда его дыхание собьётся.
— Ты думаешь, я устану? — спросил Кощей, нанося удар за ударом. — Я Кощей. Бессмертный. Меня нельзя убить.
— Ты не бессмертный, — сказала Яга. — Ты просто старый. И глупый. И одинокий.
— Я не одинок, — сказал Кощей. — Со мной мои воспоминания. Они всегда со мной.
— Они и убьют тебя, — сказала Яга. — Не я. Они.
Она сделала обманное движение, Кощей потянулся за ней, и в этот момент она ударила. Не мечом — ногой. В колено. Кощей охнул, упал на одно колено.
— Ты учил меня бить в слабые места, — сказала Яга. — Твоё слабое место — твоя память. Ты помнишь Марью. Ты помнишь меня. Ты помнишь всех, кого убил. И эта память тяжелее любого меча.
— Ты права, — сказал Кощей, поднимаясь. — Но я не сдамся.
— Я и не прошу, — сказала Яга.
Они дрались в третий раз. Кощей был медленнее, но яростнее. Он не защищался — он атаковал, атаковал, атаковал. Его меч мелькал в воздухе, как молния, и Яга едва успевала уклоняться.
— Ты помнишь, как я учил тебя держать меч? — спросил Кощей.
— Помню, — сказала Яга. — Ты сказал: «Меч — это не оружие. Меч — это продолжение твоей руки».
— А что такое рука?
— Продолжение мысли.
— А что такое мысль?
— Мысль — это желание, — сказала Яга. — А желание — это жизнь.
— Тогда живи, — сказал Кощей.
Он опустил меч. Яга замерла.
— Что ты делаешь? — спросила она.
— Сдаюсь, — сказал Кощей. — Я больше не могу. Не физически, морально. Я устал бороться. Устал убивать. Устал жить. Убей меня, Яга. Быстро. Как ты умеешь.
— Нет, — сказала Яга. — Я не убью тебя.
— Почему?
— Потому что ты мой учитель, — сказала Яга. — Потому что ты был моим отцом. Потому что я не хочу, чтобы ты умер, зная, что тебя убила дочь.
— Тогда что ты будешь делать?
— Я уйду, — сказала Яга. — И ты останешься один. Как и хотел. Как и боялся. Ты будешь сидеть в этом замке, смотреть на портреты и вспоминать. Вспоминать Марью, вспоминать меня, вспоминать всех, кого убил. И ты будешь ждать. Ждать, когда кто-то придёт и убьёт тебя. Но никто не придёт. Потому что ты Кощей. Ты бессмертный. А бессмертие — это самая страшная смерть.
Она повернулась и пошла к выходу.
— Яга! — крикнул Кощей. — Постой!
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Ты права, — сказал Кощей. — Я боялся. Боялся, что ты станешь мной. Боялся, что ты превзойдёшь меня. Боялся, что ты будешь лучше. И я закопал тебя, чтобы не видеть этого. Но ты выжила. Ты стала лучше. И теперь я вижу. Ты моё лучшее творение. Моя лучшая ошибка.
— Прощай, Кощей, — сказала Яга.
Она вышла из зала, прошла через пустые коридоры, через двор, через ворота. Чёрные всадники расступались перед ней, как вода перед камнем. Они не смотрели на неё — они смотрели на замок, где остался их хозяин. Один. Навсегда.
Кощей не умер. Он остался сидеть на троне, с мечом в руке, с портретами на стенах, с памятью, которая жгла его изнутри. Он ждал. Ждал, когда Яга вернётся. Но она не вернулась. Она ушла в лес, в избушку, в жизнь. А он остался здесь, в замке, который был его тюрьмой.
Иногда, по ночам, он выходил на балкон, смотрел на звёзды и вспоминал. Вспоминал, как она впервые попала к нему после службы у Царевны-Лебеди — маленькая, худая, с мечом отца в руке. Как она сказала: «Я буду лучшей». Как она улыбнулась, когда он взял её в команду. Как она плакала, когда убила своего первого врага. Как она стала женщиной, воином, легендой.
— Яга, — шептал он в пустоту. — Прости меня.
Но ветер уносил его слова в море, а море в никуда.
Однажды, через много лет, к нему пришёл старый кот. Чёрный, толстый, с жёлтыми глазами. Он сел на пороге, посмотрел на Кощея и сказал:
— Она велела передать, что прощает тебя.
— А ты кто? — спросил Кощей.
— Я Васька, — сказал кот. — Я был с ней. Видел всё. И теперь я пришёл сказать, что она не вернётся. Она живёт. У неё есть огород, куры и избушка, которая умеет стрелять. Она счастлива. А ты… ты остался здесь. Это и есть твоё наказание.
— Я знаю, — сказал Кощей. — Передай ей, что я горжусь.
— Передам, — сказал Васька и ушёл.
Кощей остался один. Он сидел на троне, сжимал меч и смотрел на портрет Марьи Моревны. На портрете она улыбалась. И ему казалось, что она прощает его.
Но это было только казалось.
Эпилог. Избушка на курьих ногах
Прошло пять лет.
Яга сидела на крыльце своей избушки, пила чай с мятой и смотрела на закат. Рядом, на перилах, дремал Васька, который за последние пять лет растолстел так, что стал похож на маленькое пушистое облако с усами. На коленях у Яги лежал меч отца — старый, с выбоинами, но всё ещё острый. Она не пользовалась им после свершения своей мести. Только протирала и вешала на стену.
Рядом с избушкой вырос огород. Яга посадила картошку, морковку, свёклу и три куста помидоров, которые упорно не хотели расти, потому что земля была болотистой, а климат суровым. Но Яга не сдавалась. Она поливала, удобряла, разговаривала с каждым ростком. Она даже купила книгу «Огород для чайников» на ближайшей ярмарке, но книга оказалась на китайском, и Яга использовала её как подставку под чайник.
Куры у неё были. Три штуки. Ряба, Пеструха и Кудряшка. Ряба была старой и мудрой, Пеструха молодой и шумной, а Кудряшка просто странной. Она несла яйца зелёного цвета, и никто не знал, почему. Васька говорил, что это от стресса. Яга говорила, что это от характера.
Избушка так и не стреляла. Её бронзовые ноги заржавели, и она не могла ходить дальше чем на сто метров. Но Яга не расстраивалась. Ей и не нужно было далеко ходить. Её мир теперь ограничивался лесом, огородом и дорогой до ближайшей деревни, где она покупала хлеб и молоко.
Иногда, по воскресеньям, к ней приходил Леший. Он приносил мёд, садился на крыльцо и рассказывал новости.
Кощей сидел в своём замке, смотрел на портреты и ждал. Однажды, через три года после их последней встречи, Яга получила от него письмо. На конверте было написано: «Яге. Лично в руки. Очень срочно». Она открыла конверт, достала листок бумаги и прочитала:
«Яга. Я больше не могу. Я продал замок, распустил теней, отдал золото нищим. Я купил маленький домик на берегу моря и завёл кота. Кота зовут Борис, он чёрный и толстый, как Васька. Он не ловит мышей, но он умеет мурлыкать. Я научился печь хлеб. У меня получается плохо, но я не сдаюсь. Я хочу сказать тебе спасибо. За то, что не убила. За то, что оставила жить. За то, что дала шанс. Если захочешь — приезжай. Хлеба много. Не всё съедаю сам. Кощей».
Яга прочитала письмо три раза, потом сложила его и убрала в карман.
— Васька, — сказала она. — Кощей печёт хлеб.
— Плохой, наверное, — сказал Васька, не открывая глаз.
— Наверное, — сказала Яга. — Но мы можем съездить, проверить.
— Ты хочешь его навестить?
— Хочу, — сказала Яга. — Он был моим отцом. Плохим, жестоким, предавшим. Но отцом. И если он изменился, я хочу это увидеть.
— А если не изменился?
— Тогда я уеду, — сказала Яга. — И больше не вернусь.
Она встала, погладила избушку по стене, зашла внутрь. На стене висела карта, на которой были отмечены все её приключения. Яга сняла карту, свернула её и убрала в шкаф.
— Избушка, — сказала она. — Мы едем на море. Последний раз. Ты сможешь?
Избушка скрипнула. Один раз — «да». Потом ещё раз — «но я старая». Потом ещё — «и ноги болят». Потом ещё — «ладно, уговорила».
Яга улыбнулась.
— Васька, консервы в дорогу. И захвати с собой печенье. То, которое ты спрятал под кроватью.
— Я не прятал, — сказал Васька, но его хвост предательски дёрнулся.
— Васька, я тебя знаю. Ты всегда прячешь печенье под кроватью.
— Это стратегический запас, — обиженно сказал Васька. — На случай ядерной войны.
— Ядерной войны не будет, — сказала Яга. — Будет поездка к Кощею. Это почти одно и то же.
Васька вздохнул, слез с перил, пошёл в избушку и достал из-под кровати три пачки печенья. Две он положил в рюкзак, одну в рот.
— Теперь я готов, — сказал он с набитым ртом.
Избушка заскрипела, присела на бронзовых ногах, развернулась и побежала. Медленно, тяжело, с кряхтением и скрипом. Но побежала.
Яга сидела на крыльце, смотрела на лес, который уплывал назад, и думала о том, как странно устроена жизнь. Тридцать лет она гнила заживо, потом месть, пять лет покоя, и вот — она едет к человеку, которого хотела убить. Не убивать, а пить с ним чай и есть плохой хлеб.
— Жизнь — странная штука, — сказала она вслух.
— Ага, — сказал Васька из рюкзака. — И печенье вкусное.
Яга улыбнулась, достала из кармана письмо Кощея, перечитала его ещё раз и убрала обратно.
— Избушка, — сказала она. — Прибавь ходу.
Избушка скрипнула и побежала быстрее.
Впереди было море. Впереди был Кощей. Впереди была жизнь. Не та, которую она выбирала, а та, которая выбрала её. И это было правильно.
Конец