* * *
Жду я, тревогой объят,
Жду тут на самом пути:
Этой тропой через сад
Ты обещалась прийти.
Плачась, комар пропоет,
Свалится плавно листок…
Слух, раскрываясь, растет,
Как полуночный цветок.
Словно струну оборвал
Жук, налетевши на ель;
Хрипло подругу позвал
Тут же у ног коростель.
Тихо под сенью лесной
Спят молодые кусты…
Ах, как пахнуло весной!..
Это наверное ты!
Как часто у этого автора, запечатлена минута, острое переживание "кАпель" бытия.
Герой стихотворения ждет, причем ту, которую жаждет дождаться. Тревога оттого, что неизвестно: вдруг не придет? Хотя и обещалась!.. То есть повода для беспокойства быть бы не должно, но когда речь о любви - чувстве трепетном, необъяснимом и не послушном рассудку, - в чем можно быть уверенным?..
Обозначено место: тропа в саду. Ожидающий весь обратился в слух, потому что ночь, спят молодые кусты. И слух становится зрячим: таким его сделало нетерпение. Герой "видит", как маленький зеленый отросточек освобождается от точки своего крепления и начинает медленное, тихое движение вниз: падает плавно листок... Слухом следит за ним и одновременно за пролетом комара, успев разобрать в звуке насекомого и пение, и плач вместе... Ведь и в душе самого героя - слитность чувств: тревожное, беспокойное ожидание и сладкая нега предощущения встречи.
Именно ЭТО состояние преображает влюбленного! Он получает невозможные доселе свойства: его слух растет и раскрывается, уподобляясь цветку. То есть слух теперь будто отдельно, сам по себе. Его можно взять в руки, как распускающийся бутон.
Тонкая протяжная комариная "песня", неслышно опускающийся лист вступают в контрапункт с резко прекратившимся жужжанием стукнувшегося о ствол ели жука и хриплым, отрывистым, похожим на треск зовом подруги коростелем, который прямо тут, у ног.
Вот они, вертикали:
- от совершенно бесшумного полета оторвавшегося зеленого листочка до явственной, разрывающей тишину песни коростеля;
- от высокой лесной сени до птички внизу, под молодыми кустами...
И герой, всё собой соединяющий, которому всё внятно, потому что он сам часть этого природного мира.
Таким его сделала любовь, и так же он чувствует свою избранницу! Она несет собой аромат весны, она сама - весна: и девушка, и воздух, и природное состояние!
Как же могут быть наполнены минуты, если их осеняет любовь!..
* * *
Ярким солнцем в лесу пламенеет костёр,
И, сжимаясь, трещит можжевельник;
Точно пьяных гигантов столпившийся хор,
Раскрасневшись, шатается ельник.
Я и думать забыл про холодную ночь, —
До костей и до сердца прогрело;
Что смущало, колеблясь умчалося прочь,
Будто искры в дыму улетело.
Пусть на зорьке, всё ниже спускаясь, дымок
Над золою замрёт сиротливо;
Долго-долго, до поздней поры огонёк
Будет теплиться скупо, лениво.
И лениво и скупо мерцающий день
Ничего не укажет в тумане;
У холодной золы изогнувшийся пень
Прочернеет один на поляне.
Но нахмурится ночь — разгорится костёр,
И, виясь, затрещит можжевельник,
И, как пьяных гигантов столпившийся хор,
Покраснев, зашатается ельник.
Как же неожиданно и смело! Парадоксально!
День и ночь. Их роль и место незыблемы. Так устроила природа задолго до нашего появления на Земле. Так будет, если мы исчезнем. Можно ли это изменить?
Да. В своем, отдельном мире, созданном персонально для себя. Тогда вместо солнца может быть костер, яркий и пламенеющий. Его в силах разжечь каждый! Но все-таки он не наше небесное светило, поэтому мир будет не таков, как днем. До огня можно дотронуться. Он свой, "домашний", зависящий от людей: подбросят можжевельника - разрастется, нет - сморщится, сократится до чуть видного огонька.
ЗАЧЕМ костер человеку? А чтобы стало тепло. Чтобы забыть про холодную ночь. Чтобы прогрел до костей.
Но не только. Чтобы согрелось сердце и то, что смущало, умчалося прочь. Освободиться от этого, прогнать.
Так бывает, когда оглушишь себя вином. Кажется, что и всё вокруг становится пьяным. У людей краснеют лица, развязывается язык. Они находят согласие в общей песне, пускаются в пляс, нетвердо держась на ногах. Тогда всем море по колено!
Раскрасневшись, шатается ельник.
Преображенные отсветом костра великаны - высоченные, с плотной игольчатой массой - подхватывают настроение лирического героя. Вот его компания: ели вокруг, плотно его обступившие, спешащие ответить, поддержать, побрататься... Он с ними в одном хоре.
Так мощно это переживание, потому что день ленив и скуп на яркие проявления. Он лишь слегка мерцает в тумане и не может указать герою пути. Обволакивает тоской, напоминает о заботах. Отрезвляет.
Надо жить, решать проблемы, справляться с мукой. Как? Только терпеть до наступления новой ночи, когда опять сможет стать властелином и на месте холодной золы снова взыграет пламя. Живое, "дышащее", летящее вверх, оно привычно заворожит взор, а аромат горящего можжевельника одурманит и изменит сознание.
Правильно ли так? Природа дает лишь временное спасение тем, кого ночь застала в лесу, кто не успел добраться до жилья. Их согреет огонь, поможет дотянуть до утра, когда взойдет солнце и явится день. Он разгонит тьму везде, а не только на крошечном участке возле костра. Даст ясность, позволит увидеть дорогу. Вернет в привычную жизнь!
Вот только нужна ли герою обычная, повседневная реальность? Он нашел свой мир, где сам его владыка и где ему хорошо. Надолго ли?
И вовсе не случайна эта скрытая метафора: "прирученный", "услужливый", зависящий от человека костер - и сокрушительная стихия огня. Того самого, который и есть Солнце. Никакому костру никогда с ним не сравняться и тем более его не заменить.
* * *
На стоге сена ночью южной
Лицом ко тверди я лежал,
И хор светил, живой и дружный,
Кругом раскинувшись, дрожал.
Земля, как смутный сон немая,
Безвестно уносилась прочь,
И я, как первый житель рая,
Один в лицо увидел ночь.
Я ль несся к бездне полуночной,
Иль сонмы звезд ко мне неслись?
Казалось, будто в длани мощной
Над этой бездной я повис.
И с замираньем и смятеньем
Я взором мерил глубину,
В которой с каждым я мгновеньем
Всё невозвратнее тону.
Невозможно поверить, что это написано в 1850-е. Также непостижимо, как СТОЛЬКО можно было сказать в 16 (!) строках. Создать фантастический, феерический образ героя, повисшего на какой-то мощной длани над бездной. То есть представить и зримую картину, и метафору человеческого бытия одновременно!
Вот так, лежа на стоге сена - на земле, на плотной и устойчивой тверди и глядя в небо, вспомнить наше:
Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.
Или:
На воздушном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавают в тумане
Хоры стройные светил...
И вдруг, уже будучи выше травы, приподнявшись над ней, оторваться от стога, высвободиться из тенёт всесильного земного притяжения, увидеть стремительно уносящуюся прочь родную планету - уютное, милое, родное жилище... И не иметь ни верха, ни низа, лишь сводящую с ума бесконечность...
Как там, в раю? Каково оно, лицо ночи? Ждут ли нас там и дом ли наш среди бесчисленных светил?
Нынче уже трюизм: ты смотришь в бездну, а бездна смотрит в тебя. Герой лицом ко тверди (к иной, уже не к нашей Земле, которая мгновение назад была несомненной и держала так всевластно) - значит, и твердь к нему "лицом":
Я ль несся к бездне полуночной,
Иль сонмы звезд ко мне неслись?
Теорию относительности А. Эйнштейн сформулирует только через полвека! Но поэтам дано постигнуть внерационально то, что ученые сумеют объяснить гораздо позднее.
А вот ЧТО нас ждет по окончании земного пути, не знает точно никто. "Молчит наука!" - заметил гений ХХ-го столетия. Может, именно это: возвращение туда, откуда явились. Ведь мы и так идем вперед по дороге, с каждым мгновеньем погружаясь в невидимую, неосязаемую, невесомую глубину, распахнутую для нас, обращенную к нам своим лицом. И однажды для каждого это наступит - когда Земля покажется смутным сном, а вечным пристанищем, домом станет бездна с ее сонмами звезд...