– Удали его, – сказал Артем, не отрывая взгляда от телефона.
Я не сразу поняла, о чем речь. Ложка замерла над кастрюлей, пар поднялся к вытяжке, и я повернулась. Артем сидел за кухонным столом, уперев локти в клеенку. Мой телефон лежал перед ним экраном вверх, и на лице у него было то знакомое выражение, с которым он обычно разглядывал чеки из магазина, прищур и поджатые губы.
– Кого удалить?
– Дениса. Он лайкнул твою фотографию. Ту, в платье.
Денис работал со мной в цветочном. Немолодой, тихий, с вечно красными от холода руками и привычкой насвистывать, когда заносил ведра с водой по утрам. Он ставил лайки всем подряд, и коллегам, и клиенткам, и какой-то женщине из Воронежа, которая выкладывала рецепты пирогов.
Я это знала, и Артем это знал тоже, но это ничего не меняло.
Я удалила Дениса. Потом подумала и удалила страницу целиком, потому что Артем листал мою ленту каждый вечер, щурясь так, будто разглядывал мелкий шрифт в договоре. Мне было проще не иметь страницы вовсе, чем каждый вечер объяснять, кто этот мужчина в комментариях, почему он написал «отличное фото».
Когда я нажала «Удалить аккаунт», на экране выскочило предупреждение: «Вы уверены?» Я была уверена. Не потому что хотела, а потому что устала.
К тому времени я уже привыкла ко многому, хотя «привыкла» – не совсем верное слово, скорее выучила наизусть правила, которых никто не записывал, но которые действовали неукоснительно. Не задерживаться после смены, хотя в сезон заказы сыпались до позднего вечера. И хозяйка Валентина Сергеевна, женщина с тяжелыми серьгами и голосом, прокуренным до хрипоты, просила остаться и обещала доплатить.
Не ходить к Люде на дни рождения, потому что у Люды муж Виктор, а Виктор однажды подвез меня до дома. Артем видел из окна, как я выходила из чужой машины, потом молчал весь вечер, и это молчание было хуже любого крика.
Не звонить маме при нем, потому что мама говорила долго, смеялась и вспоминала моего одноклассника Сережу.
А Артем слышал только имя и потом спрашивал, кто такой Сережа, почему мы о нем говорим. Глаза у него становились узкими и неподвижными, как у человека, который высчитывает что-то в уме.
Телефон мой лежал всегда экраном вверх, без пароля. Не потому что мне нечего было скрывать, а потому что пароль означал скандал, а скандал означал три дня молчания. А три дня молчания в однокомнатной квартире, когда ты спишь на расстоянии вытянутой руки от человека, который смотрит в потолок и не произносит ни слова, это, поверьте, вещь, которую не хочется повторять.
Впрочем, я не жаловалась. Вернее, жаловалась, конечно, но только Жене, старшей сестре, которая жила через две остановки на маршрутке. Каждый раз при встрече смотрела она на меня так, словно пересчитывала что-то невидимое.
Синяки, которых не было, или потери, которые были, но не оставляли следов на коже.
– Ты как вареная, – говорила Женя, подливая мне чай из заварника с отколотой ручкой, который стоял у нее на кухне столько, сколько я себя помнила. – Серая вся. Тусклая. Уходи от него.
Я кивала и не уходила. Потому что Артем не бил, не пил, приносил зарплату и иногда, в хорошие дни, готовил мне завтрак и целовал в макушку. В такие утра мне казалось, что все не так уж плохо, что у других хуже.
Что ревнует, значит, любит, и прочие глупости, которые женщины повторяют себе, чтобы не двигаться с места.
А потом появился Слава.
Артем привел его на ужин сам, в один из субботних вечеров, когда за окном шел затяжной осенний дождь, а квартира пахла тушеным мясом и корицей от яблочного пирога, который я испекла по маминому рецепту. Они дружили с института, я знала про Славу давно, видела фотографии на полке, слышала истории про общежитие и стройотряды, но лично мы не встречались.
Слава пришел с бутылкой вина и с улыбкой, легкой, будто приклеенной. От него пахло чем-то свежим и дорогим. Не резким, а таким, что замечаешь только когда человек проходит мимо.
Он пожал мне руку так, будто мы уже были знакомы, крепко, коротко, глядя в глаза.
– Слава женат, – сказал Артем тогда, и я не сразу уловила, к чему он это говорит. – Жена у него замечательная, Катя. Так что с ним можешь общаться спокойно. Хоть каждый день.
Он сказал это между делом, разливая вино по бокалам, и даже улыбнулся, довольный собственной щедростью. Вот, мол, не зверь же я, разрешаю жене дружить с мужчиной. С безопасным мужчиной. С женатым.
Я тогда промолчала. Что-то кольнуло, маленькая острая мысль, еще не оформившаяся, мелькнула и ушла. Мне показалось странным, даже нелепым, что Артем, который устраивал допрос из-за лайка малознакомого человека, вдруг великодушно дарует мне право на общение с мужчиной, молодым и обаятельным.
Но я промолчала, потому что вечер был хороший, ужин получился удачным. Слава рассказывал смешные истории про их студенчество, и Артем смеялся так, как давно не смеялся при мне.
Мне впервые за долгое время было легко за собственным столом, и не хотелось портить это легкое чувство вопросами, на которые я пока не знала ответов.
Через неделю Людка позвала на свой день рождения. Я знала, что будет. Знала, как Артем сожмет челюсть и промолчит, и это молчание будет давить сильнее, чем если бы он кричал. Но я вспомнила, как он сказал «хоть каждый день» про Славу, и что-то во мне заупрямилось.
Накрыла ужин, поставила перед ним тарелку, села напротив.
– Люда зовет завтра к себе. Я пойду.
Артем перестал жевать. Вилка зависла на полпути, и он посмотрел на меня тем своим прищуром, от которого у меня обычно холодело в районе ребер, как если бы кто-то приложил к спине ледяную ложку.
– Там Виктор будет.
– Там будет Люда. Моя подруга. И еще человек восемь, которых ты не знаешь и которым нет до меня никакого дела.
– Ты не пойдешь.
Я потянулась к солонке, подсолила рагу, хотя оно не нуждалось в соли, и сказала так, будто продолжала говорить о погоде:
– Я пойду, Артем. Вернусь не поздно.
И пошла. Тихо, без скандала, надев то платье, из-за которого Денис поставил свой злополучный лайк. Синее, ниже колена, с маленькими пуговицами на спине, которые я застегивала сама, потому что просить Артема было бы глупо.
Он сидел перед телевизором и даже не повернул голову, и я услышала, как щелкнул замок за моей спиной, громко и окончательно, как точка в конце предложения.
Когда я вернулась, он уже спал или делал вид, что спит, лежа на самом краю кровати, отвернувшись к стене.
И наутро мы не обсуждали ни Люду, ни Виктора, ни мое позднее возвращение. Как будто ничего не произошло. Артем молча выпил кофе, молча ушел, и квартира после него пахла его одеколоном и чем-то кислым, обидой, наверное, если обида имеет запах.
Только вечером того же дня, когда я мыла посуду, а за окном уже стемнело, телефон зажужжал на столе. Я вытерла руки полотенцем, взяла его. Пришло сообщение от Славы: «Артем сказал, что ты делаешь потрясающие букеты. Можешь собрать что-нибудь для Кати? У нее скоро именины».
Я ответила. Коротко, по делу, про цветы, спросила, что любит Катя, какие оттенки, есть ли аллергия. Слава прислал улыбающийся смайлик. Потом еще одно сообщение, уже не про цветы, а про фильм, который он посмотрел и который мне, по его мнению, понравился бы.
Я ответила и на это. И на следующее.
И к концу недели мы переписывались каждый день, легко и ни к чему не обязывающе. И я ловила себя на том, что жду его сообщений, не как женщина ждет мужчину, а как человек, у которого давно забрали право на простой разговор, ждет хоть кого-то, кто спросит: «Как твой день?»
Артем видел эту переписку. Я не прятала телефон, он лежал экраном вверх, как всегда. Артем иногда заглядывал и кивал одобрительно, будто хвалил собаку, которая наконец научилась приносить мяч нужному хозяину.
Слава стал заезжать. Сначала за букетом для Кати, строгим, бело-зеленым, как Катя сама попросила через него. Потом за букетом для мамы Кати, тут уже розы, пышные, темно-бордовые, с каплями воды на лепестках.
Потом просто так, с кофе в картонном стакане и со словами «мимо проезжал, дай, думаю, загляну».
Он появлялся в цветочном в середине дня, когда Валентина Сергеевна уходила на обед, а я оставалась одна среди ведер с лилиями, хризантемами и теми странными зелеными ветками, названия которых я вечно забывала. Садился на табурет у прилавка, пил свой кофе, вытягивал длинные ноги и смотрел, как я собираю букеты.
Разговаривал обо всем подряд, о книгах, которые прочел, о музыке, которую слушал в машине, о местах, в которых побывал с Катей. И слушал внимательно, наклоняя голову чуть набок, будто каждое мое слово было важным.
Будто я не рассказывала ему о том, как подрезать стебли, а читала стихи.
Я не глупая. Конечно, я понимала. Понимала по его взгляду, который задерживался чуть дольше, чем нужно. По тому, как он касался моей руки, когда я передавала ему букет, будто невзначай, кончиками пальцев. По сообщениям, которые приходили утром, еще до того, как я открывала цветочный, с пометкой «увидел и подумал о тебе».
По ссылкам на статьи, на музыку, на выставки. Это была не дружба. Вернее, с моей стороны это была дружба, потому что мне нужен был человек, с которым можно говорить о чем-то кроме того, кто лайкнул мою фотографию.
А с его стороны, мне кажется, происходило что-то совсем другое.
И самое нелепое во всем этом было то, что Артем не просто не возражал, а гордился. Он рассказывал общим знакомым:
– У Верки друг есть, Славка мой, они общаются, я не против, я ж не тиран какой-то.
Знакомые кивали, и он раздувался от этого великодушия, не замечая очевидного или не желая замечать, потому что признать очевидное означало бы признать собственную ошибку.
Однажды Слава заехал вечером, когда Артем тоже был в цветочном, зашел забрать меня после смены. Мы втроем стояли у прилавка, Валентина Сергеевна уже ушла, в магазине пахло лилиями, сладко и душно. Слава протянул мне книгу, скандинавский роман в мягкой обложке с нарисованным на ней маяком.
– Прочитай, – сказал он. – Вот тут, на форзаце, я подписал, чтобы не забыла, кто подарил.
Я открыла. На форзаце, аккуратным мелким почерком: «Вере, которая заслуживает больше, чем думает. Слава».
Артем стоял рядом, в полуметре от меня, смотрел в свой телефон и ничего не заметил. Я закрыла книгу, убрала в сумку. Запястья слегка онемели, как бывает, когда ловишь себя на чем-то, и я сцепила руки перед собой, чтобы это не было видно.
Вечером дома, когда Артем смотрел что-то на ноутбуке, я достала книгу и перечитала подпись. «Заслуживает больше, чем думает». Это могло быть комплиментом. Или признанием. Или просто красивой фразой, какие пишут люди, привыкшие нравиться. Люди, для которых обаяние так же естественно, как дыхание.
Я положила книгу на полку корешком внутрь, между кулинарной энциклопедией и справочником по флористике, где Артем никогда бы не стал искать.
А потом, дня через два, Слава прислал сообщение: «Может, пообедаем на следующей неделе? Знаю одно место на Покровке, тебе понравится. Там тихо, кормят так, что хочется сидеть до вечера».
Я долго смотрела на экран. За окном шел дождь, тяжелый, осенний, и стекло дрожало мелкой дрожью. Артем смотрел что-то в соседней комнате, было слышно, как тикают часы на кухне, хотя обычно я их не замечала.
И это тиканье вдруг стало невыносимым, как будто каждый щелчок отмерял время до чего-то, к чему я не была готова.
Я написала Славе. Набрала, стерла, набрала снова, стерла опять. Потом позвонила, потому что в голосе сложнее спрятаться за вежливостью.
– Слава, – сказала я, и голос мой звучал ровно, хотя в горле стояло что-то твердое, как косточка от сливы. – Ты женат. И я не собираюсь это менять. Ни для тебя, ни для Кати, ни для себя. Я с тобой дружу, и мне это важно, но если тебе нужно что-то другое, скажи сейчас, и мы оба будем знать, что происходит.
Слава помолчал. Потом засмеялся, слишком легко, как человек, которого застали врасплох, который пытается сделать вид, что ничего не произошло.
– Верка, ты чего, я просто обедать позвал. По-дружески.
– Слава…
Пауза. Длинная, такая, в которой поместилось бы целое предложение, если бы кто-то из нас решился его произнести.
– Ладно, – сказал он наконец. – Понял. Без обедов.
Я положила трубку и почувствовала, как опускаются плечи, будто я несла что-то тяжелое и, наконец-то, поставила на пол. Мне стало легче. Я сказала вслух то, что нужно было сказать, сказала вовремя, сказала правильно, и можно было на этом остановиться, все бы пошло своим путем.
Только не пошло. ПРОДОЛЖЕНИЕ (бесплатное) 2 часть 👇👇