Серега позвонил в пятницу вечером: «Диман, ну что, соберемся? Говорят, на Черного озере за вчерашнюю ночь хариус прет — не протолкнуться». Я как раз отпуск взял, делать нечего, согласился. Серега на своем «Таёте» — новеньком, с электростартером, я на старом «Рысе», который еще отец в 2010-м купил. Моторы оба жирные, 550 кубов, сани широкие. Загрузили: две палатки, ледобуры, ящик с блеснами, термос на три литра и самое главное — ящик с провизией. Жена сунула в рюкзак пирожков с капустой, мать — банку соленых груздей.
Выехали в шесть утра. Мороз градусов двадцать пять, но без ветра — благодать. Сначала по просеке, потом свернули на лед речки Мутной. Серега впереди идет, я за ним, лыжня ровная, снег хрустит под гусеницами. Рассвет был долгий, фиолетовый. Тайга по берегам — темные ели, на них снежные подушки, иногда сваливаются с шумом. Глушь такая, что сотовый ловит только «СОС».
Часа через два добрались до озера. Место дикое: вокруг сопки, льда под полметра, кое-где торосы вздыбленные. Выбрали лунки со старого льда — там, где наледь синяя, толщина верная. Серега буром махнул двадцать оборотов — и вода показалась, черная, как нефть. Я вторую лунку пробил метрах в пятнадцати. Насадили мормышки, опустили.
Клевало сразу. Серый начал таскать хариусов одного за другим — ладонь, полторы ладони, даже на килограмм попался. У меня сначала тишина. Сижу, бубню в усы: ну, хоть бы мелочь. Серега ржет: «Диман, может, ты не в ту лунку смотришь?» Я сменил блесну, попробовал на глубину уйти. И тут — удар. Жесткий, будто там не рыба, а якорь. Леска звенит, удилище дугой. Я подсекаю — идет тяжело, с каким-то мерным раскачиванием. Серега голову поднял: «Таймень, мать его!»
Боролся я с ним минут двадцать. Мороз пробирает до костей, рукавицы мокрые, а руку не убрать — уйдет. То отпущу немного, то снова тяну. Серега рядом бегает, лунку от снега чистит, багром машет. Наконец показалась голова — здоровая, с бревно. Таймень килограммов на восемь, не меньше. Серега поддел его под жабру и вывалил на лед. Плясал он на льду, хвостом лупил так, что искры из-под когтей. Мы его — вдвоем! — утихомирили, в мешок.
Дальше клевало до вечера. Я еще двух хариусов взял, Серега — четырех и маленького окуня на зауху. Тайменя решили не резать — домой, на сковородку, банкет. Пили чай в палатке, грели руки над горелкой. Пирожки уже мерзлые, но с чаем — самое то. Грузди хрустели на морозе.
Солнце село быстро, сразу стемнело. Собрались, включили фары. Обратный путь тяжелее — накатанная лыжня за день запорошилась, местами сугробы свежие. Я веду, Серега за мной. В одном месте мой «Рысь» чихнул и заглох — карбюратор замерз. Серега подъехал, тросом взял, дотащил до соснового бора, где я продул жиклеры. Полчаса возни, руки примерзли к железу.
До поселка добрались уже в одиннадцатом часу. Заезжаем к Сереге в гараж — рыбу на стол, чайник ставить. Жены спят, но звонок от моей: «Дима, ты жив?» — «Жив, с рыбой».
Тайменя назавтра жарили всем двором. Сосед дядя Ваня сказал: «Такого на блесну — раз в десять лет везет». А Серега добавил: «Это потому что мы вдвоем поехали. Один бы ты его не вытащил — лунка мала, да и руки бы задубели». Я молчал, но был с ним согласен.
Больше на Черное озеро вдвоем не ездим — теперь нас пятеро. А того тайменя чучело у Сереги в гараже висит до сих пор.
