Оружие против отчаяния. В театре «Цехъ» сыграли премьеру

Линли Цзян — выпускница актерско-режиссерской мастерской Семена Спивака в Институте сценических искусств. Ее дипломный спектакль «Стулья» (16+) по пьесе Эжена Ионеско уже вошел в репертуар Молодежного театра на Фонтанке. И вот теперь она снова обратилась к классике абсурда. Помощь, словом и делом, оказал ей Юрий Васильев, театральный педагог.

Как поясняет команда создателей спектакля, «китайский режиссер предложила петербургским артистам сделать знаменитую абсурдистскую пьесу, написанную ирландцем, который жил во Франции». Очень прозрачный намек на Сэмюэля Беккета считывается легко. Однако зрителей ждет сюрприз. Для авторов постановки текст «В ожидании Годо» стал не литературной основой, а точкой отсчета. Им вдохновились, его перекроили и переосмыслили. Даже дали новые имена героям: Додо (Федор Фролов), Рере (Станислав Горелов), Мими (Матвей Черников)… Нет, Фафа и прочих нотных аллюзий не будет. Четвертый персонаж поименован оригинально — Шкет и все остальные. Причем несколько ролей-масок примеряет на себя одна актриса (в разных составах — Елизавета Свистунова или Светлана Кутейникова). Ну а имя так и не пришедшего господина Годо стараются вообще не произносить вслух — обозначают движением губ.

Какова фабула пьесы Беккета? Двое мужчин-бродяг на краю болота ждут некоего мифического Годо, которого никогда не видели, но который непременно поможет им избавиться от бед, если появится. В какой‑то момент к главным героям присоединяются несимпатичный хозяин и его измученный слуга, причем первый обращается со вторым необъяснимо (абсурдно) жестоко. И наконец приходит мальчик, сообщающий, что Годо сегодня не придет, но, может быть, придет завтра. И так два раза по кругу — в двух действиях.

В постановке Линли Цзян основная канва сохранена, но сжата и заметно преобразована. Обозначены время и место действия — 1940‑е годы, Франция (как мы знаем, оккупированная тогда нацистскими вой­сками). Угнетаемый хозяином слуга превращен в женщину. Конфликт заострен до предела.

При этом разыгрывается вся история, по большей части, в жанре клоунады. Додо и Рере носят шляпы-котелки и штаны с яркими заплатами. Они таскают за собой огромный чемодан, в котором можно спрятаться от дождя, как в домике. Их диалоги дополнены всевозможными трюками, пластическими репризами, их оценки и реакции ярки и эксцентричны. Шкет (мальчик с вестями от господина Годо) появляется на сцене в детском мат­росском костюмчике, с розовым помпоном на шапочке. Мими (главный антагонист) снабжен накладным животиком и откровенно карикатурен.

Герои ссорятся и мирятся, периодически в действо вторгаются их сны, фантазии и воспоминания. Зрители смеются. Но постепенно едва ощутимая поначалу пронзительная трагическая нота набирает силу. Страх заставляет Додо и Рере унижаться перед циничным и недобрым Мими, снова и снова предавать друг друга и себя самих. Сначала в мелочах, потом по‑крупному.

Кульминацией становится монолог героини (аналога полуживого слуги-философа из пьесы Беккета) — об иллюзорности прогресса и надежд на светлое будущее. В текст неожиданно вплетаются строки Шекспира из «Бури», которые звучат тут практически как молитва:

Отец, родимый! Если это ты

Своим искусством поднял

злую бурю,

Уйми ее. Ревущая волна

Дохлестывает до щеки небес

И гасит пламя туч, как бы

набухших

Кипящею зловонною смолой.

О, я страдала с теми,

кто тонул!

Очевидно, что погибший в волнах корабль, о котором идет речь у Шекспира, здесь — метафора человеческой жизни, нашего общего земного ковчега. И сам спектакль — о людях, не умеющих, но все равно пытающихся противостоять бурям внешних событий. О страхе и вере в чудесное спасение, о слабости, которую трудно, но можно понять и простить. О том, что поддержку стоит искать не в господине Годо, а в том, кто рядом. О смехе, который становится «оружием против отчаяния» и помогает упавшему подняться, а потерявшему ориентиры и смыслы ­обрести опору.

Читайте также:

В Эрмитаже работает выставка Пьетро Гонзаги к 275-летию мастера

«Ночь музеев» объявила дебютантов