Он выхватил у меня телефон так резко, что я даже не сразу поняла, что произошло.
— Не бери с незнакомых номеров, ты что? — сказал он и уже смотрел в экран, щурясь, будто там было что-то опасное. — Это опять она.
Я стояла в прихожей в одном тапке, второй так и остался под банкеткой. Пальто наполовину расстёгнуто, пакет с молоком тянул руку вниз, с него капало на коврик. А он уже сбросил вызов, перевернул телефон экраном вниз и сказал привычное:
— Я же говорил. Она не успокоится.
Он говорил это почти год. Иногда устало, иногда раздражённо, иногда с такой злостью, будто не бывшая жена ему писала, а какой-то маньяк из сериала. Сначала мне даже было его жалко. Развод у них был тяжёлый, без детей, но с квартирой, долгами, взаимными претензиями. Я в это не лезла. Мне казалось — не моё прошлое, не мне там судить.
Только странность была одна.
Я ни разу её не видела.
Ни случайно, ни издалека, ни в переписке. Только его слова: «она следит», «она звонит», «она знает, где я», «она специально проезжала мимо». Всё — с его слов. И всегда в такие моменты он становился… другим. Дёрганым. Жёстким. Будто это давало ему право говорить со мной так, как в обычные дни он себе не позволял.
Я тогда ещё в прихожей стояла и смотрела на него. Он положил мой телефон на тумбу и пошёл на кухню, как ни в чём не бывало. Открыл холодильник, вынул вчерашнюю кастрюлю, загремел крышкой.
А у меня в голове застряло не «опять она».
У меня застряло другое.
Почему он так спокойно сбросил вызов с моего телефона, если номер был незнакомый мне, а не ему?
Я прошла на кухню, поставила пакет на стол и спросила:
— Откуда ты понял, что это она?
Он даже не обернулся.
— По времени. Она обычно вечером названивает.
— С незнакомых номеров?
— С разных.
— А почему мне?
Он помолчал. Секунду. Две.
— Потому что знает, что ты рядом со мной. Хочет достать через тебя.
Очень удобный ответ. Слишком удобный.
Он так и жил последний год — какими-то слишком удобными ответами. Если задержался — «видел её у офиса, пришлось обходить через другой двор». Если нервничал из-за сообщения — «она снова пишет гадости». Если не хотел куда-то идти со мной — «вдруг она там появится, устроит цирк». Всё объяснялось одной женщиной, которой я не видела.
Я достала из кармана второй телефон, рабочий, и вдруг поймала себя на мысли, что стою и слушаю, не зазвонит ли тот незнакомый номер снова. Смешно. Как будто я уже тоже начала жить внутри его версии.
Не зазвонил.
Зато он весь вечер ходил мрачный. Два раза проверял, закрыта ли дверь. Окно в спальне прикрыл, хотя было душно. Перед сном вдруг спросил:
— Если она тебе напишет, ты же мне сразу покажешь?
Не «скажи». Не «предупреди». Покажешь.
Я сказала:
— Конечно.
И сама удивилась, как легко соврала.
Ночью я не спала долго. Он сопел рядом, а я лежала на спине и смотрела в потолок. Я пыталась вспомнить хоть один факт. Не его слова, а факт. Что я знаю точно? Почти ничего. Что была жена. Что развелись три года назад. Что она якобы не отпускает. Всё.
Утром, пока он был в душе, я открыла детализацию звонков у оператора. Просто потому, что меня уже трясло от этой гладкости. Хотелось хоть за что-то зацепиться. Номер был сохранён в истории. Незнакомый. Вчерашний. Я переписала его себе на бумажку с обратной стороны чека и спрятала в кошелёк.
Весь день я ходила с этим номером, как с горячей монетой. То думала: «Зачем я вообще лезу?» То тут же: «А если он правда всё это время врёт?» А если не врёт? А если там действительно больная женщина, которой только дай повод?
Но к вечеру я всё равно вышла из офиса, села в машину и набрала.
У меня ладони были мокрые. Я почему-то заранее приготовилась к истерике, к крику, к оскорблениям. Даже голос свой продумала — спокойный, холодный.
Трубку взяли почти сразу.
— Да?
Женский голос. Обычный. Усталый. Даже слишком обычный.
Я молчала секунду, наверное.
— Алло?
— Здравствуйте, — сказала я. — Вы… вчера звонили на этот номер.
Пауза.
Не та пауза, где человек думает, как напасть. Другая. Осторожная.
— Это его девушка?
У меня в животе прям сжалось.
— Да.
Она тихо выдохнула. Будто долго держала воздух.
— Я не хотела вам звонить. Честно. Просто он забрал мой второй телефон и не возвращает.
Я даже не сразу поняла, что она сказала.
— Что?
— Второй телефон. Старый. Там переписка с адвокатом и документы. Он обещал передать через знакомого, потом пропал. Я звонила. Он не берёт.
Я стояла на парковке, а мимо кто-то вёз тележку из супермаркета, колёса стучали по плитке, ветер трепал чек под дворником соседней машины. Всё было таким обычным. И от этого ещё хуже.
— Подождите, — сказала я. — Он говорит, что вы его преследуете.
На том конце было тихо. Потом она коротко усмехнулась. Без радости.
— Он и вам так сказал.
Не вопрос. Не удивление. Усталость.
Я не помню, сколько длился тот разговор. Может, семь минут. Может, пятнадцать. Время как-то расползлось. Она не поливала его грязью. Не пыталась меня перетянуть на свою сторону. Говорила ровно. Даже слишком ровно, и от этого верилось сильнее. Сказала, что после развода он несколько месяцев писал ей сам. То просил начать сначала, то обвинял, что она разрушила ему жизнь. Потом узнал про мужчину, с которым она встречалась, и резко сделал из себя жертву. Общим знакомым рассказывал, что она не даёт прохода. На работе жаловался. Новым женщинам, видимо, тоже.
— Зачем? — только и спросила я.
— Не знаю, — ответила она. — Наверное, так проще. Когда виноват кто-то другой, тебе многое прощают.
Домой я ехала медленно. Даже музыку не включила. Мне казалось, если включу — меня стошнит. Я вспоминала все наши ссоры за этот год. Как он запрещал мне выкладывать фото. Как спрашивал, кто мне пишет. Как один раз устроил скандал из-за лайка под старой фотографией. И всегда был повод. Всегда внешний враг. Всегда кто-то мешал нам жить.
Она.
Очень удобно иметь невидимую «её».
Которая виновата во всём.
Он был дома. Сидел на кухне в майке, ел пельмени прямо из кастрюли. Телевизор бормотал что-то из комнаты. Запах уксуса, перца, горячего теста. Самая обычная картина. Я ещё с порога поняла, что сейчас ничего «красивого» не будет. Не будет большого разоблачения, где он замрёт и всё признает.
Я разулась, прошла на кухню и положила на стол бумажку с номером.
Он посмотрел. Лицо у него не изменилось почти никак. Только челюсть стала жёстче.
— И что?
— Я ей звонила.
Вот тогда он отложил ложку.
— Ты совсем, что ли?
Не «что она сказала». Не «зачем». Сразу — наезд.
— Это ты взял у неё телефон?
— Я не обязан перед тобой отчитываться.
— Ты сказал, что она тебя преследует.
— А ты побежала проверять? Серьёзно? После всего, что я тебе рассказывал?
Он говорил всё громче, а я вдруг заметила, что у него над кастрюлей дрожит рука. Совсем чуть-чуть. И меня от этой дрожи пробрало сильнее, чем от крика.
— Она не звучала как сумасшедшая, — сказала я.
— Конечно. Они никогда не звучат.
— Кто «они»?
Он встал так резко, что стул скрипнул по полу.
— Бабы, которые не могут отпустить!
Вот это было уже оно. Тот самый момент, после которого внутри что-то просто обрывается. Не потому, что громко. А потому, что вдруг всё встало на места. Не бывшая. Не травма. Не страшная история. Просто человек, который привык обвинять женщину, когда сам не справляется с собой. Одну. Вторую. Какая разница.
Я смотрела на него и молчала. А он, кажется, ждал, что я сейчас начну оправдываться. Что начну доказывать, что я на его стороне. Что он сейчас ещё пару фраз скажет — и опять всё накроется его версией.
Но я не стала.
Я спросила тихо:
— А сколько ещё женщин у тебя «не могут отпустить»?
Он дёрнулся, как от удара.
— Не начинай.
— Нет. Это ты начал. Год назад.
Он пошёл в атаку сразу. Старая схема. Сказал, что я неблагодарная. Что он меня «предупреждал», а я «влезла». Что я ничего не понимаю в чужих манипуляциях. Что бывшая умеет прикидываться. Что теперь из-за меня будут проблемы.
И вот это «из-за меня» прозвучало так мерзко, так знакомо, что я уже почти спокойно пошла в спальню, достала чемодан и поставила на кровать.
Он зашёл следом не сразу. Видимо, не ожидал. Думал, я постою, поплачу, потом сяду на край дивана, и он ещё сверху бросит что-нибудь тяжёлое, чтоб добить.
А я просто открыла шкаф.
Руки дрожали. Я не геройствую. У меня губы тряслись, нос заложило, я майки складывала криво, потом вытаскивала обратно, потом снова пихала. Косметичка выскользнула, всё рассыпалось. Тушь укатилась под тумбочку. Такая дурацкая бытовая мелочь, а я из-за неё чуть не разревелась прямо на полу.
Он стоял в дверях и смотрел.
— Ты сейчас серьёзно? Из-за звонка какой-то истерички?
Я достала из ящика зарядку, скомкала, сунула в карман чемодана.
— Нет, — сказала я. — Не из-за звонка.
И всё. Больше я не объясняла.
Он ещё что-то говорил. Уже не так уверенно. То злился, то усмехался, то пытался сделать вид, что я устраиваю спектакль. Потом вдруг сказал:
— Да кому ты нужна будешь с таким характером?
Я подняла голову и впервые за весь вечер посмотрела на него спокойно.
Вот это, наверное, и было самое противное.
Не крик.
Не ложь.
А то, как быстро человек, который ещё вчера называл тебя любимой, достаёт из себя готовую грязь. Как будто она у него давно лежала, просто ждала случая.
Я застегнула чемодан. Молния заела на углу. Я дёрнула раз, другой. Он не помог, конечно. Стоял и смотрел. Потом всё-таки застегнулось.
Уже в прихожей он сказал:
— Потом сама поймёшь, что я был прав.
Я взялась за ручку двери и почему-то подумала не о себе. О ней. О женщине, которую я никогда не видела и почти год представляла какой-то одержимой тенью. И стало так стыдно, что даже лицо зажгло.
Может, он и про меня потом кому-то так скажет.
Что я не отпустила.
Что звонила.
Что лезла в его жизнь.
Очень удобная история. Особенно если рассказывать её уверенно.
Я вышла на лестничную клетку, и дверь за мной закрылась не сразу. Он будто ждал, что я сейчас остановлюсь. Обернусь. Передумаю.
Я не обернулась.
Только уже в лифте заметила, что всё это время сжимала в кармане ту самую бумажку с номером. Она стала влажной, почти стёрлась по сгибу.
Я почему-то не выбросила её.
Наверное, потому что иногда чужой номер оказывается не угрозой.
А единственным доказательством, что ты не сошла с ума.
Иногда страшнее не бывшая жена, а человек, который годами делает из женщин виноватых.
