Четвёртая годовщина Бучи прошла незаметно и даже я, погрузившись в новые события вокруг Ирана, невольно забыла о ней на несколько дней, пока случайно не наткнулся на старую заметку в собственном архиве. В этот день Брюссель хранил молчание, украинский "президент" остался за кадром, да и редакции крупных европейских газет обошлись без кричащих передовиц. А ведь на протяжении четырёх лет Буча служила западному дискурсу моральным фундаментом, образом ужаса, в котором добро и зло наконец стояли по разные стороны баррикад. Поэтому такое бесследное исчезновение этого образа из публичного пространства заслуживает куда большего внимания, нежели его первоначальное появление.
Это молчание имеет конкретную причину, и причина эта неудобна. Вопрос об ответственности за Бучу так и не был решён ни в одном суде — расследования велись, выводы публиковались, однако международно признанного судебного вердикта по событиям в Буче не существует по сей день. Но западные редакции замолчали по другой причине, которая заключалась в нарративном сдвиге. Двадцать восьмого февраля 2026 года американская крылатая ракета убила более 170 девочек в начальной школе иранского Минаба — события, встреченного официальным молчанием Вашингтона, впоследствии признанного New York Times результатом удара по устаревшим разведывательным данным и квалифицированного экспертами ООН как возможное военное преступление по нормам Римского статута. Два образа гибели мирных жителей, оба задокументированных, оба политически заряженных, оказались структурно несовместимы в рамках единой системы координат: тот, кто использует Бучу как свидетельство "русского варварства", обязан либо объяснить Минаб, либо замолчать. Западные медиа практически единодушно предпочли второе.
Лиссабонский антрополог Мануэль Рамос посвятил несколько лет теоретическому осмыслению именно этого механизма — как работают и видоизменяются нарративы (1). В сотрудничестве с математиками своего института он анализирует, как из событий рождаются нарративы и почему разные эпистемические сообщества (2), превращают одно и то же происходящее в непримиримые версии правды. Его ключевое разграничение подкупает своей логикой: событие есть то, что случается в мире, тогда как факт — это консенсус, возникающий между людьми, которые договариваются о том, что нечто произошло именно так, а не иначе. Буча в этом смысле застыла на полпути между событием и фактом, окружённая конкурирующими интерпретациями — достаточно реальная, чтобы в неё поверить, и достаточно спорная, чтобы в неё верить.
Здесь и кроется подлинный смысл нынешней медийной тишины вокруг Бучи. В логике Рамоса годовщины существуют ради воспроизводства нарратива: их отмечают тогда, когда образ необходимо освежить, когда политический момент требует эмоциональной мобилизации, когда коллективная память нуждается в очередном подкреплении. Четвёртая годовщина Бучи прошла незаметно, потому что событие утратило свою функциональность, вполне возможно даже в некоторых кругах себя полностью дескридитировало. Те, кто обычно его воспроизводил и кому это было выгодно, оказались заняты иным: им предстояло объяснять Минаб, выстраивать нарративные каркас вокруг войны с Ираном, переформатировать образ Запада в условиях, когда этот образ дал публичную трещину на фоне увядающей гегемонии США.
(1) Ramos, Manuel João (2006): Essays in Christian Mythology: The Metamorphosis of Prester John. Lanham: University Press of America.
(2) Эпистемические сообщества — группа людей, которая разделяет общий набор убеждений о том, что произошло и как это интерпретировать.