С утра мороз был под сорок, но ветра почти не чувствовалось — обычная сибирская благодать. Мы с Михой загрузили в сани бензин, бензопилу, термос с чаем и ящик тушенки. У меня «Ямаха» старая, но надежная, у него «Буран» — вообще танк. Договорились: до старого зимовья за оленьим перевалом — туда и обратно, за световой день.
Первый час летели по льду реки — гладко, стрелка спидометра за 80, снежная пыль шлейфом. Миха впереди, я за ним. Тайга по берегам стояла черно-белая: стволы лиственниц, на них шапки снега, будто ватные. Потом начали углубляться. Сугробы выше гусениц. Местами яма, местами надув — «Буран» Михи чисто берет, а моя «Ямаха» рычит, проседает. Я ему по рации: «Притормози, черт!» Он смеется в динамик: «Не трусь, резина!»
На перевале началась магия. Деревья расступились, и открылся распадок, полный призрачного света. Солнце уже низко, часа три дня, но за Уралом в это время сумерки синие, густые. Снег скрипит так, что слышно за шлемом. Остановились перекурить. Моторы глушим — тишина. Даже кровь в ушах стучит. Миха полез в сани за термосом, а я смотрю на сопку: след лося пересек нашу лыжню, крупный, копыта аж лед выбивают.
Вдруг Миха замер. Голову поднял. Я тоже слушаю. Сначала непонятно — то ли ветка хрустнула, то ли наст треснул. Но нет. Гул. Глухой, нарастающий. Мы переглянулись. Такого в тайге быть не должно. Ни трассы, ни людей на сотню километров.
Лавина? — спрашиваю.
Миха молча тычет пальцем вверх по склону. Седловина между двух сопок — оттуда катится белое облако. Не лавина, хуже. Облако приближается, и внутри него я слышу металлический лязг. И вдруг понял: это не снег. Это ветер поднял сухой наст и несет его вперемешку со льдом. Валит сплошной стеной. Видимость — ноль через минуту.
Я завел «Ямаху» с полпинка, Миха уже на «Буране». Врубаем фары, газ в пол. Но он ушел вперед, а я нырнул гусеницей в свежий сугроб — рывок, перегазовка, намертво. Провалился по самое не могу. Белое месиво вокруг, темень. Орет рация: «Выходи на голос! Бросай снегоход!»
Спорить некогда. Я выключил двигатель, сунул в карман ключи (потом найду, если выживу), достал лыжи из креплений — пешком быстрее. Мигающий свет его фары я видел сквозь снежный шквал метров с пятидесяти. Побежал. Ноги в унтах тонут, снег за шиворот. Шесть шагов — передышка. Четыре шага — еще. Уже не дышу, горло ледяной коркой схватило.
Слышу его мат: «Давай, давай! Руку!»
Выхватываю из снежной мути его рукавицу. Он разворачивает «Буран», я падаю животом на сани — ноги волочатся по снегу. Миха не жмет газ до упора, а идет волной, чтобы я не слетел. Так и вырулили обратно к реке, где ветер уже слабее.
Через час мы сидели в лесной избушке, которую нашли на берегу. Печку растопили его бензопилой (распилил сухостой прямо под окном). Чай с брусничным листом — и водка из неприкосновенного запаса. Молчали полчаса. Потом Миха сказал:
— Хорошо, что вдвоем поехали.
Я кивнул. Ключи от «Ямахи» нашел на третий день, когда метель улеглась. Она стояла в сугробе, будто вмурованная.
Больше мы вдвоем в тайгу не ездим. Теперь нас трое.
