Запах в квартире был неправильный. Галина Петровна уловила его ещё в прихожей, снимая пальто. Пахло не домом, не едой, не старыми книгами, какими пахло у них двадцать пять лет. Пахло гостиницей. Тем самым дешёвым освежителем, которым забивают запах чужих людей. Невестка называла это «нейтральный аромат». Свекровь называла это бездушием.
Она прошла на цыпочках, хотя никто не спал. Так ходила всю жизнь: тихо, чтобы не разбудить мужа после его ночных смен. Привычка осталась, а мужа не стало. Полгода, как не стало. И вот сегодня первая годовщина со дня смерти, а она пришла поминать в чужую квартиру, которая когда-то была их общей.
Квартиру он оставил сыну. Это Галина Петровна знала точно. Но сегодня утром ей позвонил знакомый нотариус и обронил странную фразу: «Вы уверены, что больше ничего не было, Галина Петровна?» И положил трубку. Она перезвонила – не ответил. Тогда она собралась, взяла пирог с капустой (свой, не магазинный) и поехала через весь город на метро. Без звонка. Потому что если звонить, невестка всегда найдёт причину не пустить.
Екатерина стояла у кухонного стола и резала хлеб. Толстый, серый, какой продают в нарезке. Галина Петровна поморщилась.
– Здравствуй, Катя.
– Галина Петровна? – Екатерина обернулась с ножом в руке. – А мы вас не ждали.
– Я помню, что сегодня. И вы помните.
Свекровь прошла в комнату. И замерла.
На стене, где висел портрет её мужа в дубовой рамке, теперь висело зеркало в белом пластике. Сама комната стала чужой. Мягкий диван заменили на кожаный, цвета кофе с молоком. Ковёр выкинули – вместо него лакированный пол, скользкий и холодный. И никаких салфеток, никаких фиалок на подоконнике. Всё гладкое, блестящее, безликое.
– Где портрет? – спросила она тихо.
– В кладовке, – Екатерина пожала плечами. – Мы делали ремонт. Николай сказал, что рамка старомодная.
– Николай сказал.
Галина Петровна прошла на кухню. На столе стоял сервиз – тонкий, дешёвый, с трещинкой на одной тарелке. Она достала из сумки свой хрусталь. Тот самый, с каёмочкой. Екатерина скривилась.
– Не надо хрусталя. У нас бокалы есть.
– У вас пластиковые стаканчики. Я видела в шкафу.
– Это для детей.
– Алиса пьёт из пластика?
– Алиса пьёт из чего захочет. Она у меня современный ребёнок.
Галина Петровна поставила хрусталь на стол. Молча. Потом спросила:
– Коля дома?
– На работе.
– В субботу?
– У него проект. – Екатерина отвернулась к плите. – Вы надолго?
– Пока не дождусь его.
Тишина. В ней было всё, что они не договаривали три года. С той самой свадьбы, когда Галина Петровна сказала: «Катя, ты достойна большего», а Екатерина ответила: «А вы достойны того, чтобы вас никто не учил».
Сейчас свекровь смотрела, как невестка мешает ложкой суп. Движения быстрые, нервные. На пальце – обручальное кольцо, тонкое, почти стёртое. Галина Петровна вдруг подумала: а любит ли она моего сына? И не нашла ответа.
– Катя, где ключи от кабинета Николая Ильича?
Екатерина замерла.
– Какого кабинета?
– Отцовского. В той комнате, где вы теперь спальню сделали. Я знаю, что вы не выкинули сейф. Ключи от него у вас.
– Галина Петровна, папы нет полгода. Какие ключи?
– Такие, что открывают то, что он не успел мне сказать.
Екатерина выключила газ. Повернулась лицом. И тут Галина Петровна увидела – она не спала этой ночью. Под глазами синева, губы сжаты в нитку.
– Вы за этим пришли? – спросила невестка глухо. – Не помянуть, а ключи выпытывать?
– Я пришла узнать правду. Вчера нотариус Гуревич сказал, что есть второе завещание. Я хочу его видеть.
– Какое второе? – голос Екатерины дрогнул. – Было одно. Я читала. Всё внучке. С условием.
– Вот именно. С условием, которое вы придумали. Вы и ваш юрист.
– Мой юрист? Галина Петровна, вы в своём уме? Я этого завещания в глаза не видела. Николай принёс копию.
– Николай. – Свекровь усмехнулась. – Вы думаете, Коля способен на такое? Он бумажки в банке боится подписать. Это вы всё. Вы, ваша карьера, ваши амбиции. Вы никогда его не любили. Вам нужна была квартира.
Тогда Екатерина бросила ложку. Та звякнула о кафель. И выкрикнула те самые слова, которые Галина Петровна ждала и боялась:
– Как вы могли так поступить?! Как вы вообще посмели прийти без звонка, в мой дом, в день, когда я и так не сплю третьи сутки, и говорить мне про любовь? Вы про любовь ничего не знаете. Вы двадцать лет терпели его отца, который поднимал на вас руку, и называли это любовью. Не смейте учить меня!
Она замолчала. Обе замолчали. Воздух в кухне стал плотным, как кисель. Галина Петровна побледнела. Она не знала, что невестке известно про побои. Знала только она, участковый Игорь и стены старой хрущёвки. И теперь это выплыло.
– Откуда? – прошептала свекровь.
– Николай рассказал. В первый год нашей свадьбы. Напился и рассказал, как вы прятали синяки под водолазкой. И как он боялся отца.
– Николай… – Галина Петровна опустилась на табурет. – Он обещал молчать.
– Все вы обещаете.
В комнате что-то щёлкнуло. Негромко, музыкально. И потом раздался детский голос:
– Мам, а почему бабушка плачет?
На пороге стояла Алиса. Шесть лет, в пижаме с зайцами, в руках – плоский компьютер в розовом чехле. Экран светился. Галина Петровна вытерла глаза – и правда, выступили слёзы, сама не заметила как.
– Алис, иди в комнату, – сказала Екатерина.
– Я хочу показать, что нашла. – Девочка подняла устройство. – Там бумажка. Папина бумажка. Я нажала на облачко, а она открылась.
– Какую бумажку? – Свекровь вдруг стала острой, как лезвие.
– Не знаю. Там много слов. И подпись дедушки. Я узнала его буквы. Он такие же мне в азбуке писал.
Екатерина выхватила устройство у дочери. Посмотрела на экран. И лицо её побелело, как та тарелка с трещинкой.
– Что там? – спросила Галина Петровна, поднимаясь.
– Завещание, – прошептала Екатерина. – Другое. Оно было в облаке Николая. Алиса случайно открыла.
– Покажите.
– Нет. – Невестка прижала устройство к груди. – Сначала скажите, вы знали про это?
– Я ничего не знала. Клянусь его могилой.
Они смотрели друг на друга. А в дверь позвонили. Три коротких, требовательных звонка. Пришёл Николай. И в этот момент Алиса сказала:
– А папа не знает, что я взяла его пароль. Он на бумажке написал. Под ковриком.
Галина Петровна перевела взгляд на дверь. Потом на невестку. Потом на внучку. И тихо, так тихо, что девочка не услышала, спросила:
– Вы понимаете, что сейчас начнётся?
Екатерина не ответила. Она смотрела на экран, где мелким шрифтом было написано то, что перевернёт всё. Но читать вслух не стала. Только спросила:
– Галина Петровна, вы действительно готовы это увидеть?
Свекровь кивнула.
Тогда Екатерина повернула устройство экраном к ней. А с порога уже звучал голос Николая:
– Мам? Ты здесь? А я тебе говорил, не ходи без звонка.
Он вошёл в кухню. Увидел их двоих, склонившихся над розовым чехлом. Увидел лицо матери – серое, как та осенняя Москва за окном. И замер.
Потому что понял: тайна, которую он прятал полгода, больше не тайна.
Николай стоял в дверях кухни и улыбался. Улыбка была неправильная – одна половина лица улыбалась, другая застыла. Так он улыбался всегда, когда боялся. Галина Петровна знала эту улыбку с тех пор, как сын в пять лет разбил её любимую вазу и сказал, что это кошка.
– Мам, ты чего без звонка? – повторил он, не двигаясь с места.
– Я пришла помянуть отца. – Свекровь говорила ровно, но пальцы её сжимали край стола. – А нашла вот что. Ты знал про второе завещание?
Николай посмотрел на устройство в руках жены. Экран погас. Екатерина держала его так, будто это была граната.
– Какое завещание? – голос мужа сел. – Папа оставил одно. Я тебе показывал, Кать. Внучке. С опекой.
– Это не то, – ответила Екатерина. – Это другое. Оно было в твоём сетевом хранилище. Алиса нашла пароль под ковриком.
Николай медленно перевёл взгляд на дочь. Алиса стояла в дверях, прижимая к груди плюшевого зайца. Она не понимала, почему взрослые так странно смотрят на маленький розовый экран.
– Алиса, иди в свою комнату, – сказал отец. Голос его стал чужим – жёстким, каким Галина Петровна не слышала его никогда.
– Но я хочу…
– Быстро.
Девочка вздрогнула и выбежала. Екатерина хотела крикнуть вслед, но Николай шагнул к ней и выхватил устройство. Она не сопротивлялась. Слишком быстро, слишком легко. Словно ждала этого.
Николай нажал на экран. Светлые буквы побежали по тёмному полю. Он читал. Молча. И чем дальше читал, тем бледнее становился. Галина Петровна смотрела на сына и не узнавала его. Не того мальчика, который боялся темноты и просил почитать на ночь. Перед ней стоял чужой мужчина с глубокими тенями под глазами и дрожащими пальцами.
– Это подделка, – сказал Николай, не поднимая головы.
– Дай сюда, – свекровь протянула руку.
– Мам, не надо.
– Дай, я сказала!
Она вырвала устройство. Екатерина подошла ближе. Они читали вместе. Галина Петровна – по слогам, как в школе, потому что буквы прыгали перед глазами. Екатерина – быстро, цепко, как вычитывала договоры на работе.
Завещание было составлено полтора года назад, за полгода до смерти Николая Ильича. В нём говорилось: всё движимое и недвижимое имущество, включая квартиру на Профсоюзной, дачу в Снегирях и денежный вклад в сберегательной кассе, переходит к Алисе Николаевне, внучке завещателя. Но не просто так. Алиса получит доступ к наследству только после достижения двадцати трёх лет. До этого момента всем имуществом распоряжается независимый опекун-попечитель – гражданка Вера Сергеевна Трофимова, адвокат. Не родители. Не бабушка. Чужой человек.
И последний пункт. Сделанный от руки, размашистым почерком, который Галина Петровна знала лучше своего. Он писал так тридцать лет. Крупно, с нажимом, буква «д» с хвостиком вниз. «Николаю и Екатерине – ничего. Поступайте как знаете. Я устал вас делить».
– Он нас вычеркнул, – прошептала свекровь. – Меня вычеркнул. Жену.
– Он вычеркнул всех, – поправила Екатерина. – Даже Колю.
– А тебя тем более. Ты ему была чужая.
– А вы ему были своя? Тогда почему он не оставил ничего вам?
Галина Петровна подняла голову. Глаза её были сухими. Она не плакала. Никогда не плакала при людях. Но сейчас внутри неё что-то оборвалось. Она прожила с этим человеком тридцать четыре года. Терпела его ночные смены, его молчание, его тяжёлую руку. А он взял и написал «поступайте как знаете». Как собаке.
– Мам, – Николай шагнул к ней. – Это не настоящее. Папа не мог так. Он любил тебя.
– Любил? – Галина Петровна засмеялась. Смех вышел короткий, сухой, как кашель. – Ты знаешь, что он сказал мне за месяц до смерти? Стоял у окна, смотрел на дорогу и сказал: «Галя, я тебя прощаю». Прощает он меня. За что? Я всю жизнь ему прощала. Каждую ночь, когда он приходил пьяный. Каждый синяк под глазом. Каждое «молчи, дура». А он меня прощает.
Она повернулась к Екатерине.
– И вы, невестка, думаете, я из-за денег? Да плюс мне на эти деньги. Мне пенсии хватает. Мне обидно. Понимаете, обидно. Он со мной даже не поговорил. Нанял какую-то Веру Сергеевну, чужую тётку, и доверил ей внучку. А мне не доверил.
– Галина Петровна, – Екатерина впервые за весь день сказала это без злости. – Мне тоже обидно. Я родила Алису. Я в ней души не чаю. А теперь какая-то женщина будет решать, где ей учиться, лечиться, жить.
– Вы родили не от Коли, – тихо сказала свекровь.
Тишина. Такая плотная, что заложило уши.
– Что? – переспросила Екатерина.
– Я сказала, вы родили не от Коли. Я знаю. Я нашла бумаги в его столе после смерти. Он сделал проверку ДНК два года назад. Алиса не его дочь.
Николай закрыл лицо руками. Екатерина отступила на шаг. Её лицо стало белым, как кухонный фартук.
– Ты знал? – спросила она мужа.
– Знал, – донёсся глухой голос из-за ладоней. – Мам, зачем ты сейчас?
– А когда? Когда она вытянет из тебя все деньги на эту девочку? Нет, Коля. Пусть правда будет здесь. В этой кухне. Раз уж мы всё равно всё потеряли.
– Она не его дочь? – Екатерина смотрела то на свекровь, то на мужа. – Коля, чья она? Ты же сам хотел ребёнка. Мы вместе ходили к врачам.
Николай убрал руки. Глаза его были красными. Он посмотрел на жену. И сказал то, чего она не ожидала:
– Я бесплоден. С рождения. Мама знала, но скрывала. А я узнал, когда мы начали пытаться завести ребёнка. И сказал тебе: давай возьмём из приюта. Ты отказалась. Сказала, нужна кровь. Тогда я предложил донора. А ты сказала, что сама найдёшь. И нашла. Кого – не спрашивай. Я не знаю. Я не хотел знать. Я просто подписал бумаги, что согласен на искусственное оплодотворение.
– Ты врёшь, – прошептала Екатерина.
– Спроси у мамы. У неё есть копия.
Галина Петровна кивнула. Молча. Не отводя глаз от невестки.
В этот момент на кухонном столе завибрировал телефон Екатерины. Она машинально взяла его. На экране высветилось: «Вера Трофимова, адвокат». Екатерина нажала ответить и включила громкую связь.
– Екатерина Алексеевна? – раздался приятный женский голос. – Извините, что беспокою в выходной. Меня зовут Вера Сергеевна. Я опекун по завещанию вашего свёкра. У нас проблема. Вчера ваш муж, Николай Николаевич, пытался подделать мою подпись на доверенности в одном из многофункциональных центров. У меня есть запись с камеры. Я хотела бы предупредить: если это повторится, я буду вынуждена обратиться в суд.
Екатерина подняла глаза на мужа. Николай стоял, опустив плечи. Он не отрицал.
– Спасибо, Вера Сергеевна, – сказала Екатерина. – Я разберусь.
Она положила трубку. И тогда – медленно, будто в ней что-то сломалось – указала рукой на дверь.
– Уходите. Оба.
– Катя… – начал Николай.
– Уходите. Я сказала. Вы, Галина Петровна, и вы. Я сейчас позвоню в полицию, если вы не выйдете.
Свекровь поднялась. Взяла свой хрусталь со стола. Посмотрела на него, на сына, на невестку. Положила хрусталь обратно в сумку.
– Он не мой теперь, – сказала она. – Ничего не моё.
И вышла в прихожую. Николай потоптался, хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Надел куртку и вышел следом.
Екатерина осталась одна. Она села на табурет, обхватила голову руками. И не слышала, как за окном начался дождь. Крупный, осенний, косой. Он барабанил по пластиковому подоконнику, заливал стёкла.
Через десять минут она подошла к окну. И увидела внизу, под фонарём, Галину Петровну. Та стояла под дождём без зонта. Подняв лицо к небу. И смотрела не на тучи, а наверх – на окна этой квартиры, которую когда-то считала своим домом.
Екатерина хотела отвернуться. Но не смогла. Стояла и смотрела, как свекровь мокнет под холодным ливнем. И впервые за долгое время ей стало не жалко себя. Стало жалко эту старую женщину, которая потеряла всё: мужа, доверие, сына и даже право на внучку.
А дождь всё лил. И Галина Петровна не уходила.
Екатерина не знала, сколько простояла у окна. Дождь лил не переставая. Фонарь под окнами мигал через каждые три секунды – то ли проводка, то ли такой режим. Галина Петровна стояла на том же месте. Пальто её промокло насквозь, седые волосы прилипли к вискам. Она не пряталась под козырёк подъезда. Стояла прямо под струями, как памятник самой себе.
Екатерина взяла себя в руки. Нашла зонт – старый, сломанный, третий позвонок торчал наружу. Крикнула Алисе: «Сиди в комнате, дверь не открывай». И вышла в подъезд. Лифт не работал – как всегда в дождь. Пять этажей вниз, ступеньки скользкие, перила холодные.
Она выскочила на улицу, когда свекровь уже повернулась и медленно пошла прочь. Не к остановке, а в сторону парка. Екатерина догнала её через полквартала.
– Стойте. Куда вы в таком виде?
Галина Петровна обернулась. Глаза её не плакали – вода текла по лицу, и нельзя было понять, слёзы это или дождь.
– Домой, Катя. Куда же ещё.
– У вас ключи есть?
– А вы меня пустите?
– Я не про ту дверь. Вы как зайдёте к себе? Промокли до нитки.
– Соседка откроет. У неё есть запасной.
– Соседка на даче. Вы же сами говорили, она уезжает в сентябре.
Галина Петровна замолчала. Она действительно говорила. На поминках, три месяца назад. Екатерина запомнила – тогда свекровь жаловалась, что некому цветы полить.
– Пойдёмте, – сказала Екатерина неожиданно для самой себя. – Обсохнете. Напьётесь чаю. Потом решим, что делать.
– Зачем вам это? – спросила свекровь. – Вы меня ненавидите.
– Я вас не ненавижу. Я вас боюсь. Это разные вещи. Идите уже, а то простудитесь.
Она взяла свекровь под локоть. Та не сопротивлялась. Вместе они вернулись в подъезд, поднялись пешком на пятый этаж. Екатерина открыла дверь своим ключом. В прихожей пахло тем самым дешёвым освежителем. Галина Петровна чихнула.
– Раздевайтесь. Я дам халат. Колин.
– Не надо Колин. Дайте свой.
Екатерина удивилась, но промолчала. Достала из шкафа свой старый халат – синий, в цветочек, который носила ещё до беременности. Свекровь надела его поверх мокрого платья. Села на табурет на кухне. Екатерина поставила чайник.
– Алиса спит? – спросила Галина Петровна.
– Смотрит мультики в наушниках. Она не слышит.
– Хорошо. – Свекровь помолчала. – Катя, вы простите меня за то, что я сказала. Про ДНК. Мне надо было раньше.
– Не надо прощения. Это правда?
– Правда.
– От кого?
– Не знаю. Коля не сказал. Он только бумаги принёс и сказал: мам, она не моя. Я его спросила: ты её любишь? Он сказал: да. Я спросила: а Алису? Он сказал: она моя дочь, хоть и не родная. И попросил молчать.
– А вы молчали два года.
– Я думала, он сам скажет. Не сказал.
Чайник закипел. Екатерина заварила чай – крепкий, чёрный, как любила её бабушка. Поставила на стол две кружки. Галина Петровна взяла свою обеими руками, согревая ладони.
– Знаете, Катя, я ведь не из-за денег, – сказала она тихо. – Я правда боюсь за Алису. Вы молодая, вы не видели, что делается с людьми, когда им вдруг падают большие деньги. Я видела. Мой брат получил наследство от тётки – продал квартиру, купил машину, разбился через месяц. Муж мой, когда ему дали премию за изобретение, запил так, что я его откачивали два дня. Деньги портят. А Алисе всего шесть.
– Я ей мать. Я не дам ей испортиться.
– Вы работаете с утра до ночи. Когда вы её воспитываете? Компьютер воспитывает. Планшет. А эта Вера Сергеевна, адвокат, она что, лучше? Она чужая. Я хотела, чтобы деньги лежали в государственном банке до её совершеннолетия. И всё. А она бы росла обычным ребёнком.
– Вы хотите оспорить завещание?
– Хочу. Но не ради себя. Ради неё.
Екатерина допила чай. Поставила кружку. Посмотрела на свекровь долгим взглядом.
– Галина Петровна, а если я скажу, что согласна?
– С чем?
– С тем, чтобы деньги лежали в банке. Я тоже не хочу, чтобы их кто-то тратил. Но я не хочу, чтобы ими распоряжалась чужая тётка. Если вы поможете мне найти хорошего юриста и отменить опекунство, я подпишу любые бумаги, что не трону деньги до восемнадцати лет Алисы.
– До двадцати трёх по завещанию.
– Хорошо, до двадцати трёх. Но пусть они лежат на счёте, к которому у меня будет доступ только как у матери. Без посредников.
Свекровь подняла глаза. Впервые за этот вечер они смотрели друг на друга не как враги. Как две женщины, которых обманул один мужчина. Его уже не было в живых, но тень его лежала между ними. И вдруг эта тень стала тоньше.
– У меня есть человек, – сказала Галина Петровна. – Мой бывший ученик. Он теперь участковый. Он знает про… про нашу старую жизнь. Про то, как Илья поднимал на меня руку. У него есть старая справка из травмпункта. Если мы покажем, что муж был не в себе, что он писал завещание под давлением…
– Каким давлением?
– Не знаю. Придумаем. Главное – начать процесс. Но для этого нужен свидетель.
– Ваш ученик согласится?
– Он согласится, если я попрошу. Я его учительницей была двадцать лет. Он меня не забыл.
Галина Петровна достала из сумки – мокрой, но внутри сухой благодаря целлофановому пакету – старенький кнопочный телефон. Набрала номер. Говорила недолго. Сбросила вызов.
– Едет. Сказал, будет через двадцать минут.
Они сидели на кухне молча. Слушали, как за стеной Алиса иногда смеётся мультяшным голосом. Дождь за окном стих. Потом зазвенел дверной звонок – один раз, коротко. Екатерина пошла открывать.
На пороге стоял мужчина лет сорока. В форменной куртке участкового, но без фуражки. Лицо простое, крепкое, с глубокими морщинами на лбу – не от возраста, от работы. Он снял ботинки, не дожидаясь приглашения.
– Здравствуйте, Галина Петровна, – сказал он с порога. – Что стряслось?
– Игорь, проходи, – свекровь встала. – Садись. Разговор серьёзный.
Участковый прошёл на кухню. Увидел Екатерину, кивнул. Сел на табурет, тот самый, на котором полчаса назад сидела свекровь.
– У меня к тебе дело, – начала Галина Петровна. – Ты помнишь, что было двадцать лет назад? Когда я приходила к тебе в опорный пункт с синяками?
Игорь помрачнел.
– Помню, Галина Петровна. Я тогда ещё молодой был, участковым только назначили. Вы пришли, показали спину. Вся в синяках. Я справку оформил, хотел заявление писать, а вы отказались. Сказали – сама виновата.
– Глупая была. Думала, что если промолчу, он исправится. Не исправился.
– А что теперь?
– Теперь мне нужна та справка. И ты как свидетель. Муж перед смертью написал завещание, которое лишает меня всего. Я хочу его оспорить. Скажем, что он был невменяем, что у него были приступы ярости. Это правда. Ты видел последствия.
Игорь помолчал. Посмотрел на Екатерину. Потом на свою бывшую учительницу.
– Галина Петровна, вы в своём уме? Я служивый человек. Под присягой. Я не могу врать.
– А ты и не врёшь. Всё, что ты скажешь, – правда. Он меня бил. У тебя есть справка. Ты видел синяки. А то, что это было двадцать лет назад, а завещание написано полтора года назад, – это детали. Судья сам решит, важно это или нет.
– Это незаконно.
– А то, что моя невестка останется на улице с шестилетним ребёнком, – это законно? Игорь, ты крестил свою дочку. Ты понимаешь, что такое дети без жилья?
Участковый вздохнул. Почесал затылок. Посмотрел на Екатерину. Та молчала, не вмешивалась.
– Ладно, – сказал он наконец. – Справку я найду. Но только если вы обе поклянётесь, что не будете делить эти деньги. Что они пойдут на ребёнка. Только на ребёнка.
– Клянёмся, – сказала Галина Петровна.
– Клянёмся, – повторила Екатерина.
Игорь встал. Надел куртку. Уже в дверях обернулся. Посмотрел на Екатерину внимательно, изучающе. И сказал негромко, почти шёпотом:
– А вы, Екатерина, знаете, что Алиса не вашего мужа? Я проверял ДНК два года назад. По его заявлению. Он пришёл ко мне в участок, написал заявление, что подозревает вас в измене. Я оформил всё по правилам. Экспертиза показала – отец не он. Заявление он потом забрал. Но результат остался.
Екатерина побледнела.
– Вы… вы знали?
– Знал. И молчал. Потому что Коля попросил. Он сказал: Игорь, если ты ей скажешь, она уйдёт и заберёт Алису. А я люблю эту девочку. Я промолчал. И теперь мне стыдно. Потому что если бы я тогда сказал, может, ничего бы этого не было. Ни завещания, ни скандала. Вы бы жили своей правдой, а не чужой ложью.
Он вышел. Дверь закрылась. Галина Петровна сидела, опустив голову. Екатерина стояла посреди кухни, глядя в одну точку.
– Вы знали? – спросила она тихо.
– Нет, – ответила свекровь. – Я знала только про бумаги, которые Коля принёс. А про заявление в полицию – нет. Он и от меня это скрыл.
Они замолчали. И в этой тишине с балкона донёсся щелчок. Потом ещё один. Потом запах табака.
Екатерина подошла к балконной двери. Стекло запотело. Она раздвинула штору.
На балконе стоял Николай. Он не уходил. Всё это время – дождь, разговор, приход участкового – он сидел на балконе соседней квартиры? Нет, он был здесь. Забился в угол за стиральной машиной, которую Екатерина давно хотела выбросить. И теперь он курил. Медленно затягивался. И улыбался.
Та же улыбка – одна половина лица улыбается, другая застыла.
– Слышали? – спросила Екатерина.
– Всё слышал, – ответил Николай, выпуская дым в мокрое небо. – И про справку, и про клятву, и про заявление. Молодцы, девочки. Договорились. Только вы забыли спросить у меня.
– Ты украл ключи, – сказала Галина Петровна, подходя к двери. – Ты слышал, как я звонила Игорю, и вернулся. Залез через балкон. Ты что, с ума сошёл?
– Мам, я уже давно сошёл. Вы просто не замечали. – Николай затушил сигарету о перила. – Знаете, что самое смешное? Вы обе решили, что я дурак. А я с самого начала знал, чем кончится. Я знал про завещание. Я знал про Алису. Я знал, что вы, мама, будете интриговать. И что вы, Катя, побежите к юристу. Я всё знал. И я всё уже решил.
Он выбросил окурок вниз.
– Сейчас я зайду в комнату. Возьму Алису. И уйду. Насовсем. А вы тут судитесь, делите стены. Мне ничего не нужно. Мне нужна только она.
– Ты не имеешь права, – сказала Екатерина. – Она не твоя.
– А чья? Твоя? А ты знаешь, чья? Нет. И не узнаешь никогда. Но я – единственный, кто любил её все эти шесть лет. Пока ты работала, пока мама интриговала, пока дед писал свои завещания – я был с ней. Я вставал по ночам, когда у неё резались зубы. Я водил её в парк. Я учил её кататься на велосипеде. Я её отец. Не по крови. По жизни.
Он шагнул с балкона в комнату. Екатерина отступила. Галина Петровна закрыла лицо руками.
– Коля, не делай глупостей, – сказала она сквозь пальцы.
– Уже сделал, мама. Уже.
Он прошёл мимо них в детскую. Дверь закрылась за ним. А через минуту открылась снова. Николай вышел с Алисой на руках. Девочка спала, уткнувшись носом ему в плечо. В розовой пижаме. С зайцем под мышкой.
– Не смей, – прошептала Екатерина.
– Не смейте, – добавила свекровь.
Николай посмотрел на них. И впервые за весь день улыбнулся нормально – обеими половинами лица. Глаза его блестели.
– Не бойтесь. Я не уведу её. Я просто хотел, чтобы вы поняли. Вы делите квартиру, деньги, стены. А я делю жизнь. И я уже выбрал.
Он поцеловал Алису в макушку. Осторожно положил обратно в кровать. Вышел из детской. Закрыл за собой дверь. И сказал:
– Я ухожу. Ключи от квартиры – на полке в прихожей. Заявление на развод – у юриста, Катя, он вам завтра позвонит. Мама, простите меня, что я не стал тем сыном, которого вы хотели.
Он надел куртку. Вышел в подъезд. Дверь захлопнулась.
Екатерина и Галина Петровна остались вдвоём. Стояли посреди прихожей. Слушали, как затихают шаги на лестнице. И не знали, что делать дальше.
А в комнате Алиса повернулась на другой бок. Улыбнулась во сне. И пробормотала что-то про зайца.
Ночь они не спали. Екатерина и Галина Петровна сидели на кухне, пили остывший чай и не говорили ни слова. Алиса спала в своей комнате, иногда вскрикивала во сне, и тогда обе женщины замирали, прислушиваясь. Но девочка не просыпалась.
Под утро свекровь сказала:
– Я позвоню юристу. Тому самому, который был у нас на свадьбе. Он старый, но опытный.
– Вы думаете, это поможет? – спросила Екатерина. – Коля ушёл. Денег нет. Даже если мы оспорим завещание, что нам достанется? Пустая квартира?
– Квартира не пустая. Там стены. А стены в Москве стоят денег.
Екатерина горько усмехнулась.
– Вы правда думаете, что я из-за стен? Я хочу, чтобы Алиса выросла в своём доме. Не в съёмной комнате, не в общежитии. Я с детства знала, что такое съёмные углы. Мать водила меня по чужим квартирам, и каждый хозяин смотрел на тебя как на вещь. Я не хочу этого для дочери.
– И я не хочу, – сказала Галина Петровна. – Значит, будем бороться.
Она взяла телефон. Набрала номер. Но на том конце никто не ответил – только длинные гудки. Свекровь положила трубку.
– Утро ещё. Он спит. Позвоню позже.
В дверь позвонили. Негромко, но настойчиво. Екатерина вздрогнула. Посмотрела на часы – половина седьмого утра. Кто ходит в такое время?
– Не открывай, – сказала свекровь. – Может, Коля вернулся.
– Он оставил ключи на полке. Я проверила. Они там. Значит, не он.
Екатерина подошла к двери. Посмотрела в глазок. На лестничной клетке стояла женщина. Молодая, лет тридцати, в дорогом пальто, но пальто было порвано на рукаве. Лицо бледное, на лбу – свежий порез, заклеенный пластырем. Пластырь был с рисунком – детский, с мишками. Женщина тяжело дышала, будто бежала несколько кварталов.
– Откройте, – сказала она глухо. – Я Ольга. Сестра Николая. Я прилетела из Испании.
Екатерина открыла дверь. Ольга шагнула внутрь. От неё пахло дымом и лекарствами. Она не разулась, прошла в комнату, упала на диван. Только тогда Екатерина заметила, что у неё разбита не только голова – руки в ссадинах, пальцы дрожат.
– Что случилось? – спросила Галина Петровна, выходя из кухни. – Оля? Боже, что с тобой?
– Авария, тётя Галя. – Ольга говорила с лёгким испанским напевом, хотя русский был её родным. – Я вчера прилетела. Взяла машину напрокат. Не справилась с управлением на повороте. Влетела в столб.
– Пьяная была? – жёстко спросила Екатерина.
– Трезвая как стекло. Просто не спала двое суток. Летела с пересадкой через Стамбул. Не могла ждать утреннего рейса.
– Зачем? – спросила свекровь.
– Затем, что мне позвонил адвокат Веры Сергеевны. Сказал, что Николай пытался подделать документы. И что завещание всплыло. Я поняла – если не прилечу сейчас, будет поздно.
Ольга закрыла глаза. Грудь её тяжело вздымалась. Екатерина принесла стакан воды. Ольга выпила залпом.
– Вы ничего не знаете, – сказала она, открывая глаза. – Вы думаете, что дело в деньгах. Что ваш свёкор просто взял и написал такое завещание. Нет. Он написал его, потому что узнал правду.
– Какую правду? – спросила Галина Петровна.
– Он узнал, что Коля заложил дачу. Ту самую, в Снегирях, которую дед строил своими руками. Заложил полтора года назад, проиграл всё в играх через интернет. И не просто проиграл – занял у подпольных кредиторов, а они пришли к отцу требовать долги.
– Не может быть, – прошептала свекровь. – Коля? Игроман?
– А вы не замечали? Он пропадал по ночам за компьютером. Говорил – работа. А сам сидел на сайтах с картами. Я видела его переписку. Он просил у меня деньги два года назад. Я дала десять тысяч. Он сказал – на лечение Алисы. А на самом деле – на ставки.
Екатерина слушала и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она жила с этим человеком восемь лет. И ничего не знала. Вернее, не хотела знать. Закрывала глаза на его поздние возвращения, на его странные объяснения, на то, что он перестал приносить деньги в дом.
– Отец узнал, – продолжала Ольга. – Он вызвал Колю на разговор. Тот признался. Сказал, что задолжал больше трёх миллионов. И что кредиторы угрожают. Отец хотел продать квартиру, чтобы отдать долг. Но Коля сказал – не надо, я сам. Он уже тогда задумал подделать завещание. Но не успел.
– Что значит не успел? – спросила Галина Петровна.
– Отец умер не от сердца, тётя Галя. У него остановилось сердце, когда Коля во всём признался. Врачи сказали – стресс. Сильнейший стресс. Мужчина семидесяти лет не выдерживает, когда его единственный сын проигрывает фамильное гнездо. И умирает.
Тишина. Галина Петровна заплакала. Впервые за много лет – не скрываясь, не вытирая слёз. Они текли по щекам, падали на халат. Екатерина стояла рядом и не знала, что делать.
– Вы поэтому прилетели? – спросила она. – Чтобы рассказать нам это?
– Я прилетела, чтобы вы знали правду. И чтобы предупредить: тётя Галя вас шантажировала.
– Что? – Екатерина повернулась к свекрови.
Галина Петровна перестала плакать. Лицо её застыло.
– Ольга, молчи.
– Нет, тётя Галя. Хватит. – Ольга встала с дивана. Пошатнулась, ухватилась за стену. – Я знаю, что вы звонили Кате два месяца назад и говорили: если она не откажется от наследства в вашу пользу, вы расскажете про ДНК. Я знаю, потому что Коля записывал ваши разговоры. Он мне прислал эту запись. Сказал – мама хочет уничтожить мою жену.
– Зачем ты это делаешь? – прошептала свекровь. – Зачем разрушаешь семью?
– Какую семью? – Ольга повысила голос. – Вы все лгали друг другу. Ты, тётя Галя, прикрывалась любовью к внучке, а на самом деле хотела отомстить невестке. Коля прикрывался заботой, а сам был игроком. Катя прикрывалась материнством, а сама родила от донора и скрывала. Я прилетела сказать: хватит. Давайте посмотрим правде в глаза.
Она достала из кармана пальто маленькую флешку.
– Здесь всё. Записи разговоров, копии долговых расписок, письма отца. Я хочу, чтобы вы прослушали это вместе. И решили, что делать дальше.
Екатерина взяла флешку. Посмотрела на свекровь. Галина Петровна сидела с каменным лицом.
– Вы правда звонили мне? – спросила Екатерина. – Правда угрожали?
– Правда, – ответила свекровь неожиданно спокойно. – Я хотела, чтобы вы ушли от Коли. Чтобы оставили ему квартиру. Я думала, если вы узнаете про ДНК, вы сами уйдёте. Но вы не ушли. Вы сильнее, чем я думала.
– А вы подлее, чем я думала.
– Может быть. Но я не врала про Алису. Я правда люблю её. И вы, Катя, любите. В этом мы с вами одинаковые.
Ольга села обратно на диван. Устало, всем телом.
– Знаете, что мне сказал папа перед смертью? – спросила она. – За три дня до того, как Коля ему всё рассказал. Он сказал: «Оля, я всё оставлю Алисе. Потому что она единственная, кто ещё не научился врать». Он чувствовал, что семья рушится. И хотел спасить хотя бы её.
– Он не спас, – сказала Екатерина. – Теперь Алиса – яблоко раздора.
– Не яблоко. Алиса – это единственное, что у нас осталось. Если мы не перестанем делить её, как вещь, мы потеряем и её.
В прихожей что-то упало. Все обернулись. На полу лежали ключи. Те самые, с полки. А рядом стоял Николай. Он не уходил. Он стоял за дверью и слушал всё с самого начала.
– Ты… – начала Екатерина.
– Я, – кивнул Николай. – Не ушёл. Прошёл в подъезд, постоял, вернулся. Ключи взял, дверь открыл тихонько. Вы не слышали – я умею красться. Научился в детстве, когда отец приходил пьяный.
Он прошёл в комнату. Посмотрел на сестру.
– Привет, Оля. Давно не виделись.
– Привет, брат. Ты знал, что я прилечу?
– Догадался. Ты всегда прилетала, когда пахло жареным.
Николай сел на пол, прямо на ламинат. Прислонился спиной к стене. Достал пачку сигарет, но не закурил – только покрутил в пальцах.
– Значит, так, – сказал он. – Я расскажу всё сам. Без записей, без Ольги. Отец умер из-за меня. Я заложил дачу. Я проиграл три миллиона. Я врал всем. Маме – что работаю. Жене – что люблю. Сестре – что лечусь. Я – игрок. Игроман. Это болезнь. Я не могу остановиться. Даже сейчас, когда всё рухнуло, я хочу зайти в одно место на том сайте и поставить последние пять тысяч, которые у меня остались.
Он замолчал. Никто не говорил ни слова.
– Но я хочу попробовать остановиться. Ради Алисы. – Он поднял глаза на жену. – Катя, я знаю, что ты меня не любишь. Ты вышла за меня, потому что я обещал тебе квартиру. А я женился на тебе, потому что мне нужна была женщина, которая закроет глаза на мои слабости. Мы обманывали друг друга с первого дня.
– Это неправда, – сказала Екатерина тихо. – Я вышла за тебя, потому что ты был добрым. Потому что ты первый мужчина, который не поднял на меня руку. Мой отец бил мать. Твой отец бил твою. Я думала, с тобой будет по-другому. И было по-другому. Ты не бил. Ты просто врал.
– Врал, – кивнул Николай. – Потому что правда была слишком страшной. Я боялся, что ты уйдёшь, если узнаешь, что я не могу иметь детей. Я боялся, что мама умрёт, если узнает про дачу. Я боялся, что Оля расскажет отцу про мои долги. Я жил в страхе восемь лет.
Галина Петровна медленно встала. Подошла к сыну. Села рядом с ним на пол.
– Коля, – сказала она. – Ты дурак. Но ты мой сын. И я тебя не брошу.
– Мам, я подделал твою подпись в банке. Я украл у тебя десять тысяч с пенсионного счёта.
– Я знаю. – Галина Петровна погладила его по голове. – Я всё знаю. Но я твоя мать. И я прощаю тебя.
– А я нет, – сказала Екатерина. – Я не прощаю. Ты украл у меня не деньги. Ты украл у меня веру в то, что я могу построить нормальную семью. Я думала, у нас всё хорошо. А у нас ничего не было. Одна ложь.
Ольга поднялась.
– Хватит. – Её голос стал твёрдым. – Вы можете ссориться до бесконечности. А я прилетела не для этого. Я прилетела, чтобы сказать: Вера Сергеевна Трофимова ждёт вас сегодня в одиннадцать в своём кабинете. Она согласна пересмотреть условия опекунства, если вы все четверо придёте и подпишете бумагу о том, что не будете судиться. Она не хочет воевать с семьёй. Она вообще не хотела ввязываться в это дело, но папа попросил.
– И что она предлагает? – спросила Екатерина.
– Она предлагает перевести деньги в государственный банк до совершеннолетия Алисы. А ключ от сейфа отдать на хранение нейтральному лицу. Например, мне.
– Тебе? – удивилась свекровь.
– Да, тётя Галя. Я живу в другой стране. У меня нет интереса в этих деньгах. Я просто хочу, чтобы Алиса выросла и сама решила, что с ними делать.
Николай поднялся с пола.
– Я пойду с вами.
– Тебя никто не звал, – сказала Екатерина.
– А я всё равно пойду. Потому что у меня есть кое-что, чего нет у вас.
Он вытащил из кармана связку ключей. Не от квартиры – маленькие, блестящие, от сейфа.
– Я украл их у отца за месяц до его смерти. Он спрятал их в книге на полке. Думал, никто не найдёт. А я нашёл. Я хотел открыть сейф и забрать деньги. Но не успел – он умер. А после смерти я побоялся. Думал, если открою, меня посадят. Но сейчас мне всё равно.
Он повертел ключи в руках.
– В сейфе лежит оригинал завещания. Тот самый, который папа подписал у нотариуса. Если мы его достанем и покажем Вере Сергеевне, она подтвердит, что это не подделка. И тогда никакой суд не нужен. Всё решится миром.
– А если там не завещание? – спросила Ольга. – Если папа что-то спрятал другое?
– Узнаем, когда откроем.
Галина Петровна встала. Отряхнула халат.
– Тогда чего мы ждём? Едем. Сейчас. Пока я не передумала.
– Вы в халате, – сказала Екатерина.
– Надену вашу куртку. У вас же есть куртка?
– Есть. Но…
– Никаких «но». Катя, вы хотели жить честно. Давайте начнём прямо сейчас.
Они стояли вчетвером в маленькой прихожей. Свекровь, невестка, сын и дочь из Испании. Те, кто ещё вчера ненавидели друг друга. Сегодня они ехали открывать сейф, в котором лежала их общая правда.
Алиса всё спала. Её зайчик выпал из кровати и лежал на полу. Екатерина подняла его, положила рядом с дочерью. Поцеловала в лоб.
– Мы скоро вернёмся, – прошептала она. – Всё будет хорошо.
Она не верила в это. Но надо было сказать.
Через десять минут они вышли из дома. Четверо взрослых. Ни одного ребёнка. Ни одной улыбки. Только ключи от сейфа в кармане Николая и надежда в глазах Галины Петровны.
Дождь кончился. Выглянуло солнце. Оно светило на разбитый лоб Ольги, на старую куртку свекрови, на дрожащие руки Екатерины. И на пустые глаза Николая, который впервые за много лет не знал, что будет дальше.
Глава пятая. Пустота внутри
Они вышли в подъезд, но на лестнице Екатерина остановилась.
– Стойте. Сейф здесь. В квартире. Куда мы пошли?
Галина Петровна посмотрела на неё, потом на сына.
– Точно. Я и забыла. Он в спальне, за картиной.
– За какой картиной? – спросила Ольга. – Я ничего не помню.
– За той, что висела над кроватью. Ваш отец повесил её за месяц до смерти. Сказал, что так спокойнее спать. А сам за ней сейф в стену вмонтировал. Я видела, когда ремонт делали, но промолчала.
Вернулись в квартиру. Алиса ещё спала. Екатерина заглянула в детскую – девочка лежала на боку, обнимая зайца. Тихо закрыла дверь.
Спальня была маленькой. Раньше здесь был кабинет Николая Ильича, потом сын и невестка сделали из него спальню. Бежевые стены, кровать с высоким изголовьем, на стене – репродукция Левитана в дешёвой рамке. За ней и прятался сейф.
Николай подошёл к картине. Снял её. Стена была целой – никакой двери.
– Мам, ты уверена?
– Сдвинь влево. Там панель.
Он нажал. Часть стены бесшумно отошла в сторону. За ней открылась ниша, а в нише – небольшой металлический ящик. Сейф. Самый обычный, с ручкой и замочной скважиной.
Николай достал ключи. Руки его тряслись. Он вставил один ключ – не подошёл. Второй – щёлкнуло. Третий нужен был для кода, но кода не было – только механизм. Он повернул ручку. Сейф открылся.
Внутри лежала папка. Красная, потёртая, с завязками. Николай вытащил её. Развязал. И замер.
В папке не было бумаг. Не было завещания. Не было денег. Там лежал детский рисунок. Нарисован фломастерами – криво, ярко, по-детски. На рисунке были люди. Большой круг – голова, палочки – руки, ноги. Четыре фигуры: одна большая, две поменьше, и одна совсем маленькая. Все они держались за руки. Внизу подпись печатными буквами, с ошибкой: «МАЯ СЕМЬЯ».
– Что это? – прошептала Ольга.
– Алиса нарисовала, – сказала Екатерина. – Три месяца назад. Я повесила рисунок на холодильник. Потом он пропал. Я думала, выбросила случайно.
– Не выбросила, – сказал Николай. – Я взял. Положил в сейф, когда залез туда в первый раз. Я хотел забрать деньги, но их не было. Папа их вынул за неделю до смерти. Я обыскал весь сейф – ничего. Только этот рисунок. И флешка.
– Какая флешка? – спросила Галина Петровна.
Николай запустил руку в сейф, нащупал что-то на дне. Достал маленькую чёрную флешку, такую же, как у Ольги, только без надписей.
– Она была приклеена скотчем к задней стенке. Я тогда не посмотрел, что на ней. Побоялся.
– Боишься до сих пор? – спросила Екатерина.
– Боюсь.
Она выхватила флешку из его рук. Вышла в комнату, к телевизору. Там сбоку был вход для таких накопителей. Вставила. Взяла пульт. На экране появилась папка. В ней один файл – видео. Длительностью четырнадцать минут.
– Включай, – сказала Галина Петровна. – Всё равно уже ничего не страшно.
Екатерина нажала. На экране появилось лицо Николая Ильича. Старого, усталого, с мешками под глазами. Он сидел за своим письменным столом, в том самом кабинете, где теперь стояла кровать. Говорил негромко, глядя прямо в камеру.
«Если вы смотрите это, значит, меня уже нет. И значит, вы нашли сейф. Я спрятал это видео для вас. Для всех. Для Гали, для Коли, для Кати, для Оли. И для Алисы, когда вырастет.
Я знаю, что Коля залез в сейф. Я знаю, что он хотел украсть деньги. Я знаю, что он проиграл дачу. Я знаю про его долги. Я знаю всё. Потому что я тоже был молодым и глупым. Я тоже проигрывал деньги. Я тоже бил жену. Я тоже врал. И я хочу, чтобы вы перестали. Перестали врать друг другу.
Квартира, которую вы считаете своей, уже не моя. Я продал её полгода назад, до того как написал завещание. Деньги от продажи – четыре миллиона – я перевёл в фонд помощи детям с тяжёлыми болезнями. Документы лежат у нотариуса. Вам ничего не осталось.
Я не хотел вас наказывать. Я хотел, чтобы вы начали жить по-настоящему. Без стен, без денег, без наследства. Потому что пока вы делили моё добро, вы забыли, что добро – это вы сами. Вы – моя семья. Даже если вы меня ненавидите.
Простите меня. И простите друг друга».
Видео закончилось. Четыре человека стояли перед телевизором и молчали. Первой заговорила Ольга.
– Он всё знал. Про дачу, про долги, про ДНК. Всё.
– Знал, – сказал Николай. – И молчал. Как я. Как мама. Как Катя. Мы все молчали.
Галина Петровна села на пол. Прямо на ламинат. Обхватила колени руками.
– Четыре миллиона, – сказала она. – Четыре миллиона он отдал чужим детям. А своим ничего. Даже стены.
– Не чужим, – ответила Екатерина. – Больным. Он хотел сделать добро. Может, это его способ искупить вину. За то, что бил вас. За то, что не любил.
– А нас он любил?
– Не знаю, Галина Петровна. Я вообще теперь ничего не знаю.
Николай выключил телевизор. Вынул флешку. Положил её на стол.
– Что теперь? – спросил он.
– Теперь мы нищие, – сказала Ольга. – Все четверо. У Кати с Алисой нет квартиры. У мамы нет дачи. У меня нет наследства. У тебя нет денег, чтобы отдать долги.
– У меня есть руки, – сказала Екатерина. – Я умею работать. Я пойду в любую контору, буду делать что угодно. Лишь бы Алиса не голодала.
– Алиса не будет голодать, – сказала Галина Петровна. – У меня есть пенсия. Маленькая, но есть. И комната в коммуналке. Три метра, зато свои.
– Вы предлагаете нам переехать к вам? – спросила Екатерина.
– Я предлагаю нам перестать делить то, чего нет. – Свекровь поднялась с пола. – Квартира продана. Через месяц придут новые хозяева. Нам надо выезжать. Куда – решайте сами. Но если хотите, можете пожить у меня. Втроём. Вы, я и Алиса. Коля может идти куда хочет.
– Мам…
– Ты слышал, Коля. Ты предал всех. Ты предал отца, мать, жену, дочь. Я прощаю тебя, потому что я мать. Но жить с тобой я не буду. Ты должен сам решать свои проблемы.
Николай опустил голову. Ничего не сказал. Вышел на балкон. Закурил.
Ольга подошла к Екатерине.
– Я улетаю завтра. Но если нужна будет помощь – звоните. Чем смогу, помогу.
– Спасибо, – сказала Екатерина. – Ты единственная, кто не врал. В этой семье. Ты прилетела и сказала правду. Спасибо.
Ольга обняла её. Потом подошла к Галине Петровне, поцеловала в щёку.
– Держитесь, тётя Галя. Всё наладится.
– Наладится, – ответила свекровь. – Куда деваться.
Ольга ушла. Хлопнула дверь подъезда. В квартире стало тихо.
Екатерина прошла на кухню. Открыла холодильник. Там лежала колбаса, сыр, немного хлеба. И та самая бутылка дешёвого вина, которую она купила на поминки, но так и не открыла.
– Будете? – спросила она свекровь.
– Давай.
Она нарезала колбасу. Достала два стакана. Налила вино. Галина Петровна села за стол. Посмотрела на невестку.
– Мы с вами два часа назад врагами были. А теперь вино пьём.
– Жизнь, Галина Петровна. Она такая.
Они выпили. Свекровь поморщилась – вино было кислым.
– Катя, я хочу извиниться. За шантаж, за угрозы, за всё. Я была неправа.
– Я тоже была неправа. Я вышла замуж не по любви. Я искала квартиру, а не мужа.
– Теперь у нас ни квартиры, ни мужа. Только внучка.
– И это главное.
В дверях появился Николай. Он докурил и вернулся с балкона. Постоял, посмотрел на них.
– Можно мне? – спросил он.
– Садись, – сказала Екатерина. – Только пить не дам. Ты и так пьян от своей лжи.
Он сел. Взял кусок хлеба. Пожевал.
– Я уйду сегодня. Но я хочу попросить. Разрешите мне видеть Алису. Иногда. По выходным. Я не буду её настраивать против вас. Я просто хочу быть её отцом. Хоть и ненастоящим.
Екатерина посмотрела на свекровь. Та кивнула.
– Хорошо, – сказала Екатерина. – По выходным. Но сначала ты должен пройти лечение. От игромании. Я нашла в интернете группу поддержки. Будешь ходить – будешь видеть Алису.
– Буду, – сказал Николай. – Клянусь.
– Не надо клятв. Клятвы мы уже слышали. Делай.
Они доели колбасу. Допили вино. Галина Петровна достала из сумки тот самый хрусталь. Поставила на стол.
– Пусть стоит, – сказала она. – Для красоты. Хоть что-то у нас осталось.
В детской заиграла музыка. Алиса проснулась и включила свои мультики. Она сидела в наушниках и не слышала, что говорят взрослые. Не слышала ни ссор, ни примирений, ни страшных слов про ДНК и долги. Она смотрела на маленьком экране цветные картинки и улыбалась.
Екатерина подошла к двери детской. Постояла, посмотрела на дочь. Вернулась на кухню.
– Галина Петровна, вы сказали про комнату в коммуналке. Вы правда готовы нас пустить?
– Правда. Только ремонт там старый, обои рваные.
– Ничего. Мы новые поклеим.
Николай поднялся.
– Я пойду. Соберу вещи.
– Собирай, – сказала Екатерина. – Но ключи оставь. Настоящие. А не те, что ты прятал.
Он кивнул. Вышел в прихожую. Через десять минут вышел с сумкой. Постоял у порога.
– Мам, Катя… Я люблю вас. Обеих. Дурацкой любовью, враной, но люблю.
– Иди, Коля, – сказала мать. – Иди и не оглядывайся.
Он ушёл. Дверь закрылась. Галина Петровна вытерла глаза.
– Теперь мы с вами вдвоём, Катя.
– И Алиса.
– И Алиса.
Они сидели на кухне, за столом, на котором стоял хрусталь и лежали крошки от колбасы. Солнце за окном садилось. День клонился к вечеру.
А в детской всё так же играла музыка. Алиса даже не сняла наушники. Она не знала, что сегодня рухнул её мир. Что у неё больше нет квартиры, нет отца, нет наследства. Но у неё были мама и бабушка. И заяц. И рисунок, который лежал теперь на столе у взрослых – нарисованная семья, где все держались за руки.
Екатерина взяла этот рисунок. Посмотрела на него долго.
– Знаете, Галина Петровна, что я поняла сегодня?
– Что?
– Мы так боялись остаться ни с чем, что забыли, что уже давно ничего не значим друг для друга. Кроме одной шестилетней девочки, которая смотрит мультики в наушниках и не слышит нашего ада.
Свекровь помолчала. Потом взяла невестку за руку.
– Слышит, Катя. Она всё слышит. Просто делает вид, что нет. Как мы все когда-то.
Они сидели в тишине. За окном зажигались фонари. Алиса в наушниках улыбалась чему-то своему. И в этой улыбке была вся надежда, которая у них осталась.