Мама пережила тяжёлый выкидыш за несколько лет до появления Леры. Эта травма навсегда исказила её восприятие. Когда сестра появилась на свет, она стала для родителей священным Граалем. Мне же отводилась роль декорации, которая не должна мешаться. В детстве я пыталась любить Леру, но быстро поняла: у неё пугающий дар к манипуляции. Она виртуозно превращала себя в жертву, и это всегда срабатывало.
Я прибежала к матери после того, как Лера подложила мне на лицо огромного паука. Я дрожала, меня тошнило от страха. Я только что проснулась от того, что по моей щеке ползло что-то многоногое и холодное. Мой крик, наверное, слышал весь подъезд.
— Мама, она специально! Она сама мне сказала: «Знай своё место»!
Мама не подняла головы от раковины.
— Ты всё выдумываешь, — сказала она устало. — У неё доброе сердце. А ты… ты просто ревнуешь. Лерочка маленькая, будь мудрее, она же сестра.
Лера стояла в дверях спальни, сжимая плюшевого мишку, и смотрела на меня с той самой улыбкой. Победоносной. А когда мама вышла, она подошла ко мне вплотную и прошептала вкрадчиво, почти ласково:
— Ещё раз пожалуешься — в следующий раз я положу их тебе в рот. Пока ты спишь.
Я перестала жаловаться.
Мой первый парень, Артём. Я так хотела ему понравиться. Пригласила его домой, надела любимое светлое платье, купленное на деньги с первой работы — летом я раздавала листовки на улице, у меня тогда опухли ноги, но я была горда собой. Мы сидели на диване, смотрели какой-то фильм, и тут зашла Лера. В руках у неё была кружка вишнёвого сока.
— Ой, прости, рука дрогнула!
Целая кружка тёмно-красной жидкости расползлась по моему платью тёплым липким пятном. Я закричала. Я вскочила. Я побежала в ванную, пытаясь оттереть ткань, а Лера уже щебетала с Артёмом в гостиной. Я слышала её приторно-невинный голос:
— А вы знаете, как она в третьем классе обкакалась в школе? Да-да, прямо на уроке. Все смеялись. Она до сих пор боится громких звуков после этого.
Я выбежала из ванной красная от слёз и стыда. Артём сидел, уставившись в пол. На прощание Лера взяла его под руку и сказала громко, чтобы я слышала:
— Слушай, ты слишком хорош для такой зануды. Ищи кого-то повеселее.
Я пришла к родителям в спальню. Рассказала.
Отец не поднял головы от книжки.
— Ну что ты придираешься? Она просто пошутила. Будь старшей сестрой.
Я замолчала на несколько лет. Я направила все свои силы на учёбу, потому что поняла: в этом доме меня никто не слышит. Учёба стала моим билетом на свободу. Я поступила в престижный вуз в Москве на бюджет, съехала в общежитие и почти прекратила общение с семьёй.
Лера осталась. Не сдала ЕГЭ. Привыкла, что всё достаётся даром. Поступила в какой-то заштатный местный колледж и продолжала жить на всём готовом с родителями.
Я же построила карьеру в крупной компании. Я зарабатывала. Я чувствовала себя независимой. Я думала, что всё это осталось в прошлом.
У отца случился сердечный приступ. Когда я увидела его в палате — бледного, осунувшегося, с капельницами, — я поняла, что не могу его бросить, несмотря на все обиды. Я решила остаться у родителей на пару недель, помочь маме с уходом. Врачи сказали: никаких нервов, покой, таблетки строго по часам.
Отец лежал на больничной койке, слабо улыбался и смотрел на меня с надеждой, которую я не видела в его глазах много лет.
— Давайте всей семьёй в Турцию? — сказал он тихо. — Ну пожалуйста. Я так хочу, чтобы мы были вместе… как раньше.
Я посмотрела на его глаза. На его руки, лежащие поверх одеяла. На синяки от уколов. И согласилась. Ради него. Хотя мысль о совместном отпуске с Лерой была мне отвратительна, я решила: ради здоровья отца можно потерпеть.
Отец сам занимался бронированием. Купил билеты. Выбрал хороший отель в Анталье.
— Как аннулирован? — отец тряс телефоном перед лицом сотрудницы авиакомпании. — Я оплатил! У меня подтверждение!
Сотрудница развела руками.
— Отмена пришла с вашего аккаунта, сэр.
Я медленно повернула голову. Лера стояла в трёх метрах, прислонившись к колонне. На её лице была та самая ухмылка. Победоносная. Я всё поняла в ту же секунду.
— Ты! — мой голос сорвался на крик прямо посреди шумного терминала. — Ты залезла в его телефон, тварь! Ты отменила мой билет!
Мама схватила меня за локоть, пальцы впились до боли.
— Прекрати! Что за истерика?! Лера никогда бы…
— Никогда бы? — я вырвала руку. — Мама, она в десять лет клала мне на лицо пауков! Она…
— Хватит завидовать сестре! — мамин голос стал жёстким, ледяным. — Ты всегда ей завидовала! Это технический сбой, и не смей обвинять Леру без доказательств!
Я посмотрела на отца. Он стоял с телефоном в руке, переводил взгляд с меня на Леру и обратно. Мялся. Отводил глаза.
— Дочка, ну… — сказал он тихо, виновато, вяло. — Наверное, действительно сбой…
Я стояла с чемоданом у стойки регистрации. Они уходили к выходу на посадку. Все трое. Лера обернулась через плечо и послала мне воздушный поцелуй.
Внутри меня что-то умерло окончательно. Я развернулась и пошла к выходу из аэропорта. Других рейсов на этот день не было. Лететь на следующий день одной и догонять их мне уже не хотелось.
Я провела свой отпуск в Москве. Гуляла по паркам. Читала книги. Старалась не заходить в соцсети, чтобы не видеть их счастливые фотографии. Родители пару раз звонили по видеосвязи, показывали море и говорили, как им там хорошо. Я слушала их и молчала.
В глубине души я надеялась, что когда-нибудь карма их догонит. И, как ни странно, это случилось гораздо быстрее, чем я могла себе представить.
Звонок мамы разбудил меня. Я посмотрела на экран — четыре пропущенных. Потом пять. Потом шесть. Я взяла трубку.
Мама рыдала так, что я с трудом разбирала слова.
— Таблетки… — всхлипывала она. — Все таблетки папины пропали! Мы обыскали всё! Без них он… он умрёт к утру, дочка! Сердце не выдержит!
Я села на кровати. Голос мой был ледяным, чужим.
— Ищите у Леры.
— Что? Зачем?
— Просто найди её косметичку.
Я ждала. Тишина в трубке. Потом шаги. Потом мамин вдох — такой резкий, будто её ударили.
— Они… — прошептала она. — Они у неё. В косметичке. Под помадами… Все блистеры. Зачем?.. Зачем она это сделала?
Вдалеке я услышала хриплый голос отца:
— Позови её сюда. Немедленно.
Шаркающие шаги. Стук двери. Лера вошла — я слышала её голос, спокойный, как ни в чём не бывало:
— Чё вы орете? Спать не даёте.
Отец, тяжело дыша:
— Это что?!
Пауза. Лера пожала плечами — я услышала этот жест в её голосе.
— Лекарства. Твои. Ну и что?
— Ты хотела, чтобы я умер?! Ты понимаешь, что без них…
И тут Лера взорвалась. Её голос стал другим — высоким, визгливым, полным ненависти.
— А ты понял, что ты предатель?! Ты хотел взять ЕЁ в отпуск! Её! А я?! Я — ваша дочь! Вы должны любить только меня! Вы всегда меня любили, пока она не начала вам мозги промывать!
Мама сквозь слёзы:
— Лера, это твой отец…
— Молчи! — заорала Лера. — Я ненавижу вас! Всех вас!
В трубке раздался грохот. Что-то разбилось о стену. Потом ещё. Потом звон стекла — видимо, окно. Крики. Беготня. Я сидела на кровати, слушала как рушится их турецкий рай.
Потом в разговор вступили чужие голоса — резкие, с акцентом. Турецкая полиция. Лера заорала что-то нечленораздельное, потом раздался звук борьбы, и голос одного из полицейских сказал по-английски: «Stop resisting».
Мама снова взяла трубку. Она плакала уже беззвучно.
— Её увезли, — сказала она. — Она кинулась на офицера. Они её скрутили.
— Паспорта проверьте, — сказал я. — И кошельки.
— Что?
— Проверьте сейф.
Пауза. Потом мамин голос — совсем мёртвый.
— Их нет. Паспортов нет. Кошельков нет. Она… она выбросила их или спрятала.
— Ищите на территории отеля. В клумбах, под кустами. Лера любит закапывать.
Я перевела им деньги через крипту и сторонние сервисы, потому что карты у них заблокировались вместе с пропавшими кошельками.
Мама звонила мне каждый час. Извинялась.
— Ты была права, — повторяла она. — Ты всегда была права. Прости нас. Боже, прости нас.
— Поздно, мама, — отвечал я. — Очень поздно.
Паспорта нашлись зарытыми в клумбе возле бассейна на территории отеля. Лера призналась под давлением полиции. Их выпустили через несколько дней. Они вернулись домой серые, постаревшие на десять лет.
В первый же вечер отец сказал Лере:
— Ты съезжаешь. К бабушке. Или куда хочешь. Мы не можем… я боюсь за свою жизнь, Лера.
Лера усмехнулась. Села на диван, закинула ногу на ногу.
— Ах, боишься? — сказала она почти ласково. — Правильно боишься. Но знаешь что? Я пойду в полицию. Напишу заявление, что вы меня насиловали в детстве. Изнасиловали, понял, папуля? Хочешь, чтобы все твои коллеги-стоматологи узнали, какой ты извращенец?
Мама побледнела.
— Ты… ты не посмеешь… Это ложь!
— А кто поверит? — Лера улыбнулась. — Девочке с психической травмой или вам? Думайте.
Она начала громить квартиру. Мамин любимый сервиз, который та берегла годами, полетел на пол. Музыка на полную громкость в три часа ночи. Крики матом под дверью спальни родителей.
Я слушала это всё по телефону, сидя в своей московской комнате. Я убедила их нанять адвоката. Начать процедуру официального выселения через суд.
Лера узнала, что это я даю им советы.
Голос матери был неживым.
— Она… она с ножом… на отца…
Я вскочила с кровати.
— Что?! Он жив?!
— Да… успел перехватить руку. Порез на предплечье. Кровь… Но если бы не успел… она целилась в шею, дочка. Я видела её глаза. Она хотела его убить. Прямо на моих глазах.
В трубке — всхлипы. Потом я услышала, как отец, которому только что зашили рану, сказал охрипшим, сломленным голосом:
— Лера… в участке она сказала полицейским: «Он заслужил. Он предал меня, когда полюбил её».
— Кого? — спросил я. — Меня?
— Тебя. Она считает, что моя любовь к тебе — это измена ей. Дочка… прости нас. Мы не видели. Мы не хотели видеть. Мы сделали из неё монстра.
В этот раз они не стали её жалеть. Вызвали полицию. Леру увезли в СИЗО на несколько суток. Суд вынес постановление о принудительном выселении и запрете приближаться к родителям на определённое расстояние. Её выставили из квартиры под конвоем судебных приставов.
Родители живут у меня. Я пригласила их на время, чтобы они могли прийти в себя в другой обстановке, где никто не швыряет в них ножи и не орёт оскорбления. Мы сидим вечерами на кухне, пьём чай, гуляем по набережной. Пытаемся заново выстроить те отношения, которые должны были быть у нас все эти годы.
Вчера мама смотрела в кружку с чаем и вдруг заплакала без звука.
— Тот паук, — сказала она тихо. — Я помню твой крик. Я тогда подумала: «Ну мало ли, детская шалость». Лучше было подумать. Чем не думать вообще.
Отец положил руку на мою.
— Я пытался закрыть ту боль от выкидыша… Лерой, — сказал он. — Я думал, если буду любить её слишком сильно — ничего плохого не случится. А случилось самое плохое. Я потерял тебя на годы. Прости.
Я молчу. Я ещё не готова сказать «прощаю». Я сказала им чётко: моё прощение — это долгий процесс. Я не готова снова пускать Леру в свою жизнь, даже если она приползёт на коленях с извинениями, в которые я всё равно не поверю.
Лера сейчас живёт у какой-то подруги. Перебивается случайными заработками. Периодически пишет родителям гневные сообщения с требованиями денег. Я видела одно из них на мамином телефоне:
«Вы ещё поплатите. Я уничтожу вас. И её тоже. Вы все умрёте, а я буду танцевать на ваших могилах».
Родители больше не переводят ей ни копейки.
Мы обсуждали возможность отправить её на психиатрическую экспертизу. Её поведение явно выходит за рамки просто плохого характера. Но заставить взрослого человека лечиться почти невозможно, если он сам этого не хочет. Родители планируют встретиться с ней через пару месяцев в общественном месте, когда всё немного утихнет, чтобы попробовать ещё раз убедить её обратиться к специалистам.
Я в этом участвовать не буду.
Я до сих пор задаю себе один вопрос. И не нахожу на него ответа. Если бы не тот случай в Турции, если бы не тот нож на кухне — сколько бы ещё они продолжали закрывать глаза? Сколько бы ещё я была для них «завистливой истеричкой», а она — «ангелом»?
Наверное, до сих пор.
Но сейчас у нас хотя бы есть шанс. На какое-то подобие нормального будущего. Без этого постоянного страха и лжи.