Сквозь шум помех пробился визгливый голос свекрови: Пусть хоть в кредит возьмёт! А, там как-нибудь… перетопчется. Свои деньги я тратить не буду.
Вечер в двушке Любы тек с медовой неторопливостью. Из кухни доносился аромат запеченной курицы с травами — фирменное блюдо Любы, которое она готовила, когда хотела сделать приятное Артему. Сам Артем ковырялся в ноутбуке, пытаясь починить "вылетающий" драйвер. А на подоконнике, свернувшись рыжим калачиком, дремал кот Федор — упитанный, бархатный, с белоснежными "носочками" на лапах и взглядом мудреца, знающего цену всему в этом мире.
Тишину разорвал телефонный звонок. Не мелодия, а именно назойливая трель. Артем вздрогнул, будто его током ударило.
«Привет, мам… — голос его стал жидким, сиропным. — Да-да, едим… Нет, щи не варили… Ну почему сразу невкусно?..»
Люба, стоя у плиты, закатила глаза. Зинаида Максимовна. Не просто свекровь. Это было стихийное бедствие в тапочках, и с весной шоколадкой «Алёнка»в сумке.
Визиты начались через месяц после скромной свадьбы. Сначала — «мимо проходила». Потом — «пирожков принесла, вы же сами, наверное, одни пельмени жуете». А затем пошло-поехало: контроль приготовления щей (нос в кастрюлю), аудит постельного белья («Ой, синтетика! У Артемушки аллергия будет!»), инспекция финансов («На ковер новые деньги тратите? А, у Темы, сыночки моего носки дырявые!»).
Но главной мишенью был Федор. «Эта жирная тварь! — шипела Зинаида Максимовна. — Шерсть везде! И смотрит, сволочь, как будто меня ненавидит!»
Кот действительно смотрел особенным взглядом. Не кошачьим, а скорее — дознавателя из прокуратуры. Прищуренные желтые глаза, неподвижная поза, лишь кончик хвоста подрагивает, будто записывает показания.
А потом был Тот Ужин. Тот самый, после которого что-то в их доме треснуло.
Артем вертел в руках вилку, словно это был сложный хирургический инструмент.
— Люб… — начал он, глядя в тарелку. — Мама звонила.
Люба отрезала кусок курицы. Ароматный сок брызнул на тарелку.
— И что на этот раз? ГОСТ на туалетную бумагу не соблюдаем?
— У нее холодильник потек. Совсем. Ремонту не подлежит, говорит.
— Печально, — кивнула Люба. — Пусть покупает новый. Сейчас акции в «М.Видео».
Тишина. Гулкая, неловкая. Артем ковырял картошку.
— Люб… У тебя же зарплата хорошая. Может, поможешь? Это же мама…
Люба медленно опустила нож и вилку. Звонко. Четко. Федор на подоконнике приоткрыл один глаз.
— Погоди, Тема. Давай по полочкам, — голос у нее стал тихим, опасным., Мама, твоя?
— Моя…
— Холодильник — ее?
— Ее…
— Так объясни мне, как человеку с двумя высшими образованиями: каким, прости Господи, макаром в эту божественную схему вписываются мои кровные?
— Мы же семья! — Артем начал заводиться, его уши покраснели. — Тебе что, жалко? Она же одна, пенсия маленькая!
— Жалко? — Люба приподняла бровь. — Тема, у моей мамы в прошлом месяце стиральная машина взвыла и отправилась в лучший из миров. Я ей купила новую. Со своей зарплаты. Ты об этом знаешь?
Артем насупился.
— При чем тут твоя мама? Она же не просила!
— Точно! — Люба хлопнула ладонью по столу. Федор на подоконнике вздрогнул. — Она не просила! Потому что у нее есть дочь, а не зять-инвалид мыслительной деятельности! Твоя мама — твоя зона ответственности. Моя — моя. Усвоил?
Но он не усвоил. Люба случайно подслушала их разговор на следующий день. Артем шептал в трубку: «Да, мам, я пытался… Упертая… Ну не знаю… Да нет, не жадина, просто…»
Сквозь шум помех пробился визгливый голос свекрови: Пусть хоть в кредит возьмет! А там как-нибудь… перетопчется. Не может же она вечно упрямиться!
«Перетопчется», — мысленно повторила Люба, и в глазах у нее вспыхнули зеленые огоньки. — «Держись, свекровушка».
И, вот:
Дверной звонок в субботу утром, когда они валялись в постели. Артем, кряхтя, пошел открывать. Люба натянула халат.
Зинаида Максимовна стояла на пороге с торжественным видом посла, несущего важную весть. В руках — пирог в целлофане.
— Мимо шла! Решила зайти! — голос звенел фальшивой бодростью.
Федор, дремавший на пуфике в коридоре, встал. Медленно, величаво. Шерсть на загривке приподнялась. Он не зашипел — он просто уставился. Немигающим, гипнотизирующим взглядом. Так смотрят змеи на кроликов.
— Ой, опять эта тварь тут! — брезгливо сморщилась свекровь, проходя в гостиную.
Визит развивался по привычному сценарию: пирог («Вы, наверное, даже тесто не умеете замешивать»), осмотр квартиры («Обои бы переклеить…»), намеки («У соседки сын холодильник новый купил, золотой человек!»).
Потом Зинаида Максимовна вспомнила, что оставила сумку в коридоре. Люба ушла на кухню — чайник вскипел.
Случилось, что случилось.
Сначала — глухой стук. Будто упала сумка. Потом — секунда тишины. А затем — звук, от которого кровь стынет в жилах. Нечеловеческий вопль. Не крик, не визг — именно вопль, полный животного ужаса и боли.
Люба вылетела в коридор. Картина была достойна кисти какого-нибудь сюрреалиста.
Зинаида Максимовна, прижавшись спиной к стене, орала, заливаясь истерическим ревом. И было от чего.
К Федору это не относилось. Он висел у нее на правой руке, вцепившись зубами в запястье. Впился мертвой хваткой — из-под клыков сочилась алая кровь. Но это было еще полбеды.
В левой, здоровой руке свекрови был Любин кожаный кошелек — тот самый, который обычно лежал в ее сумке в спальне. А в правой, которую терзал кот, она судорожно сжимала две хрустящие купюры — по пять тысяч. Банкноты были помяты, на одной виднелся кровавый отпечаток пальца.
«У-УБЕРИТЕ ЭТУ ТВАААРЬ! ОНА МЕНЯ УБИВАЕТ!»
Из спальни выскочил Артем в одних боксерсах, с выпученными глазами.
— Мам?! Что происходит?! Что у тебя в руках?!
«ДЕНЬГИ ВАЛЯЛИСЬ! Я ПОДНЯЛА! ОНА НАПАЛА!»
Люба не сказала ни слова. Она действовала с холодной, хирургической точностью. Первым движением выхватила у свекрови из левой руки кошелек. Вторым — мягко, но твердо обхватила Федора, прижала к груди. Кот разжал челюсти — но не отпустил добычу. Пользуясь тем, что Зинаида Максимовна от боли разжала пальцы, Люба ловким движением выдернула и окровавленные купюры.
Федор, оказавшись на руках, мгновенно успокоился. Но не сводил со свекрови глаз. Желтых, победных, говорящих: «Попался, голубушка».
В квартире повисла тишина. Только тяжелое, прерывистое дыхание Зинаиды Максимовны и тихое мурлыканье Федора.
Люба повернулась к Артему. Спокойно. Холодно. Как судья, выносящий приговор.
— Тема. Отведи маму на кухню. Обработай рану. Перекись, бинты — в шкафчике над раковиной.
— Люба, она же говорит…
—А потом,, перебила она, и голос ее зазвенел, как лед,, ты вежливо, но твердо выяснишь, с какого такого перепугу твоя мама полезла в мой кошелек, который лежал в моей сумке, в моей спальне, и пыталась стащить десять тысяч рублей. Понял?
Артем стоял, будто парализованный.Он смотрел то на мать, истеричную, окровавленную, то на жену, спокойную, с кошельком в одной руке и котом в другой, то на купюры, которые она держала в пальцах, как улику.
— Я… я думаю, это недоразумение… — прошептал он.
— Недоразумение? — Люба мягко опустила Федора на пол. Кот подошел к Зинаиде Максимовне, обнюхал ее тапки и демонстративно отвернулся. — Тема, в нашей квартире есть три вещи, которые святы: мой кот, мой кошелек и мое личное пространство. Твоя мама посягнула на все три. Это не недоразумение. Это — ЧП.
Объяснения, которые давала Зинаида Максимовна за кухонным столом, были жалкими, как мокрая спичка.
— Сумка упала… Кошелек выпал… Деньги рассыпались… Я хотела помочь собрать…
— В свой карман? — мягко спросила Люба, стоя в дверях кухни.
— Да как ты смеешь?! Я — воровка?! Своей невестке?! Да я…
— Да вы именно это и сделали, — перебила Люба. — И мой кот, который добрейшей души животное, это видел. И среагировал. Как хранитель дома.
Артем молчал.Он смотрел на мать, на ее трясущиеся руки, на лицо, искаженное злобой и страхом,, и что-то в нем надломилось. Окончательно.
После того как дверь закрылась за Зинаидой Максимовной (та уходила, забинтованная, как мумия, и швыряя на Федора взгляды, полные немой клятвы мести), в квартире повисла тяжелая тишина.
Люба села на диван. Федор запрыгнул к ней на колени, уткнулся мордой в ладонь и заурчал, как трактор.
Артем стоял посреди комнаты, бессильно опустив руки.
— Садись, — сказала Люба. Негромко, но так, что дрогнул бы полк.
Он сел. На краешек кресла.
— Все, Тема. Точка, — начала она, гладя кота за ухом. — Твоя мама больше не переступит порог этой квартиры. Никогда. Это не обсуждается.
— Но Люб, она же…
— Она воровала у меня в доме, — холодно сказала Люба. — Ты это видел. Я это видела. Федор, не только видел видел — он пресек с поличным. Вопросов нет.
Артем опустил голову. Пальцы сжались в кулаки.
— Следующие. Разговоры о том, что я должна финансировать твою маму, в этих стенах больше не звучат. Никогда. Если у тебя есть желание и возможности — помогай. Но мои деньги — это мои деньги. Усвоил?
Он молча кивнул. Не потому что сдался. А потому что впервые за все время ясно увидел ту невидимую, но стальную границу, которую перешла его мать. И ту женщину, которая эту границу охраняла. И кота, который был ее верным стражем.
— Понял, — тихо сказал Артем.
— Отлично, — Люба встала, осторожно сняв с колен Федора., А теперь, прости. Мне нужно сходить в банк. Положить на счет десять тысяч. Вдруг еще какая-нибудь «доброжелательница» мимо пройдет.
Она прошла в спальню переодеваться. Артем остался сидеть в кресле. Федор подошел к нему, внимательно посмотрел в глаза своим желтым, всепонимающим взглядом, потом лег у его ног, свернувшись калачиком.
И в этот момент Артем понял главное: в этой квартире было два хозяина. Люба — и этот рыжий упитанный кот. А он… он был просто тем, кого они терпели. Пока вел себя прилично.
Он вздохнул, потянулся к ноутбуку. А потом неожиданно для себя самого погуглил: «Какие лакомства самые любимые у кошек породы…» Нет, не породы. У котов-хранителей.
В коридоре звонко щёлкнул замок — Люба ушла. Федор поднял голову, посмотрел на Артема, и в его кошачьей морде было что-то похожее на одобрение.
Миром в квартире правили двое, он принял правила.
Всем самого хорошего дня и отличного настроения