Я сижу на кухне в чужом городе, в чужой съёмной квартире, и смотрю на экран телефона. «Одноклассники». Старое, доброе, почти забытое приложение, куда я захожу раз в месяц посмотреть, живы ли ещё те, кого я знала в прошлой жизни. И вот сегодня — новое сообщение. От него.
Я думала, что всё это кончилось. Думала, что широкие стены, пять лет срока, другой город, другая жизнь — этого достаточно, чтобы забыть. Я ошибалась.
Давай по порядку. На меня завели уголовное дело. Нас было много — тринадцать человек. Я не хочу вдаваться в подробности, что мы сделали и виноваты ли. Это отдельная долгая история, в которой каждый сам себе судья. Но факт остаётся фактом: тринадцать человек, суд, скамейки, судьи, прокуроры, адвокаты. И вдруг, ни с того ни сего, среди всей этой казённой суеты происходит нечто совершенно безумное.
В меня влюбляется адвокат.
Он был бывшим прокурором. Солидный мужчина, опытный, знающий. Не мой адвокат — чужой. Он представлял интересы кого-то другого по нашему делу. Но почему-то смотрел на меня. Сначала я не придавала значения. Мало ли, посмотрел человек. В зале суда все друг на друга смотрят.
А потом начался трэш.
Он приходил к моему подъезду. Звонил в домофон. Я не открывала — он звонил в дверь квартиры. Соседи потом спрашивали: «Кто это к тебе стучался?» Я отмалчивалась. Он ходил на стоянку, где стояла моя машина, проверял — здесь она или нет. Я выхожу утром во двор, а он стоит у подъезда. Я возвращаюсь вечером — он сидит в машине напротив. Смс летели одна за другой: «Ты выйдешь?», «Ты же чувствуешь, что между нами что-то есть», «Я не отступлюсь».
Я не из боязливых. Я прошла через такое, после чего испугать меня трудно. Но тут я начала бояться. По-настоящему. Потому что это было иррационально. С какой стати? Я старше него. Мы не обмолвились и двумя фразами. Он ничего обо мне не знал — ни кто я, ни откуда, ни что у меня в душе. И при этом вёл себя так, будто мы с ним в каком-то параллельном мире уже поженились и живём душа в душу. А в этом мире он просто сходил с ума.
Потом дали срок. И знаете что? Я почти обрадовалась. Потому что оказаться за широкой стеной, под надзором, в режиме — это было безопаснее, чем быть на свободе, где он мог подкараулить меня в любую минуту. Когда нас возили на ознакомление в суд, он сидел в зале. Издалека смотрел, как нас выводят в автозак. Я чувствовала его взгляд спиной. И мне было спокойно, потому что между нами были конвой, решётки и моя новая, пусть и жёсткая, но предсказуемая реальность.
Пять лет. Я отсидела. Вернулась — ничего не осталось. Продала всё, что можно было продать. Квартиру, машину, вещи. Собрала остатки и уехала в другой город. Подальше. Чтобы начать сначала. Чтобы забыть тот суд, того человека, тот страх.
Я почти забыла. Два года я жила тихо, работала, никому не рассказывала, откуда я и что со мной было. И вот вчера открываю «Одноклассники» — сообщение. От него.
«Привет».
У меня руки задрожали. Я ответила. По-дружески, сдержанно, как отвечают старому знакомому, с которым не планируют близости. Подумала: ну, может, человек отошёл, время лечит, ему тоже пора жить дальше.
В ответ он прислал фотографию. Я не буду описывать, что там было. Догадайтесь сами, какую часть он прислал. И текст: «Давай сойдёмся? Напиши адрес, где живёшь».
Я смотрела на экран и не знала, плакать или смеяться. Наверное, и то и другое одновременно. Это уже не влюблённость, это не одержимость даже. Это что-то другое, для чего у меня нет названия. Человек не норм. Фляга свистит. Я не психиатр, но диагноз поставить могу без медицинского образования.
Он ищет меня спустя столько лет. Он помнит меня. Он хранит мою фотографию? Он ждал, когда я появлюсь в сети? Он искал меня по всем соцсетям, пока не нашёл в «Одноклассниках»? Эта мысль замораживает кровь.
Конечно, я не написала адрес. Никогда не напишу. Я не знаю, что от него ожидать. Может быть, он просто сумасшедший. А может быть, опасный. Разница между ними иногда незаметна, пока не станет слишком поздно.
Сейчас он пока ничего не пишет. Может быть, обиделся. Может быть, ищет другой способ меня найти. Может быть, уже нашёл. Я запираю дверь на два замка, хотя раньше в этом городе никогда не запирала. Я проверяю, не стоит ли у подъезда чужая машина. Я боюсь выходить поздно вечером. Снова. Как тогда, до суда.
И самое смешное и страшное — я даже не знаю, что ему сказать, если он объявится снова. «Отстань»? Я уже говорила. «Я не люблю тебя»? Ему всё равно. «Ты болен»? Он не поверит.
Вот так бывает. Сидишь в чужой квартире, в чужом городе, через пять лет тюрьмы и два года попыток начать новую жизнь, и понимаешь, что прошлое настигло тебя. И не с полицейскими, не с судом, не с приговором. А с человеком, который сходит по тебе с ума, и это не романтика, а диагноз.
Я иногда думаю: а что, если я тогда, в суде, подошла бы к нему и сказала: «Ты мне неинтересен, отстань»? Остановила бы это в зародыше? Или он всё равно бы пришёл к моему подъезду, звонил в домофон, ходил на стоянку, ждал? Мне кажется, он пришёл бы в любом случае. Потому что это не про меня было. Это про него. Про что-то у него внутри, что сломалось задолго до того, как он увидел меня в зале суда.
Я не знаю, что делать дальше. Блокировать? Он найдёт другой аккаунт. Сменить номер? Он найдёт через кого-то. Или не найдёт. Может быть, он просто так развлекается — написал, получил отказ, забыл. Может быть, я для него — одна из многих. Я не знаю. И это незнание хуже всего.
Вот такие дела. Вот так бывает в жизни. И смех, и грех, и страх, и никакой защиты. Только дверь на два замка и тишина в телефоне.
Пока тишина.
История 2
Я сижу на кровати в съемной комнате. Рядом муж — уснул, уставший после очередного дня безуспешных поисков нормальной работы. Я смотрю на потолок и думаю: почему ей всё досталось, а мне — ничего? Почему она родилась под счастливой звездой, а я нет?
Моей старшей сестре тридцать с чем-то. Мне — на девять лет меньше. И всю свою жизнь я наблюдаю одну и ту же картину: ей везёт, мне — нет.
Родители любили её больше. Я не помню такого, чтобы они ставили её в угол, били, орали. Она была хорошей девочкой, отличницей, золотой медалисткой. А я — так, приложение к её успеху. Они заплатили за её институт, потому что она «заслужила». А когда пришло моё время, я услышала: «Не можешь сама — мы помогать не будем». Я старалась. Честно. Но звёзд с неба не хватала, и ЕГЭ провалила — не набрала баллов на бюджет. Пошла в техникум на менеджера. Менеджер из меня, как выяснилось, так себе.
Но дело даже не в институте. Дело в том, что мне всю жизнь давали понять: я хуже.
После смерти бабушки осталась квартира. Хорошая, большая, в центре. Родители переписали её на сестру. На меня — нет. Мне даже не предложили подумать. «Она старше, у неё семья будет», — сказали они. А у меня разве не будет семьи? Или я не заслуживаю крыши над головой?
Я тогда училась. Съехать было некуда, денег ноль. Я жила с ними, но по их правилам. А правила были жестокими.
Я не знаю, за что меня так. Родители воспитывали меня очень строго — это мягко сказано. Чуть что — в ход кулаки. Ставили на горох, как в старых фильмах про наказания. В 18 лет это не прекратилось. Я боялась идти домой. Каждый раз, когда я поворачивала ключ в замке, у меня сжималось сердце: что сегодня? Что я опять сделала не так? Приходя, я сразу запиралась в своей комнате и выходила только по нужде. Я готовила себе отдельно, на свои деньги, которые зарабатывала тайными подработками. У меня было всё своё — свои продукты, свои вещи, своя жизнь в четырёх стенах, куда им был запрещён вход.
Но это не помогало. Они всё равно врывались. Всё равно кричали. Иногда били.
Я думала, что это нормально. Просто не знала, как бывает иначе. У меня не было примера другой семьи. Я считала, что все дети живут в страхе, что все прячутся по углам, что все боятся собственных родителей. Я ходила к психологу потом, уже взрослой, и плакала там, рассказывая, как меня воспитывали. Психолог плакала вместе со мной. И сказала: «То, что вы описываете — это не воспитание. Это кошмар».
Я потратила годы, чтобы это осознать. И ещё годы, чтобы научиться не вздрагивать от громких звуков и не бояться, когда кто-то повышает голос.
А сестре, конечно, не интересно. Она считает, что раз я столько лет жила с родителями, то мне повезло. Мне повезло, понимаете? Она думает, что я сидела на всём готовом, что меня баловали, что у меня была беззаботная жизнь. А то, что я пряталась в комнате, боясь выйти, — это её не касается. То, что меня били, — она «не помнит такого». То, что я платила за квартиру, хотя жила в родительском доме, — это я сама виновата, сама хотела.
Мне обидно. Не только за деньги. Деньги — это вообще не главное. Мне обидно за то, что её любили. А меня — терпели. За то, что она для родителей была дочерью, а я — обузой. За то, что я не помню, чтобы они играли со мной. Ни разу. Ни одной совместной игры, ни одной сказки на ночь, ни одного «как твои дела?» без подтекста «что ты опять натворила?». Всё, что я слышала в детстве: «не мешай, иди в свою комнату, делай что хочешь, только не мелькай тут на горизонте». Я считала это нормальным. Просто не знала, как бывает иначе.
Теперь — взрослая жизнь. У сестры всё хорошо: вышла замуж, муж купил ей новую машину, строят дом, родила ребёнка. Она счастлива. Я рада за неё, наверное. Где-то глубоко внутри. Но это чувство тонет в обиде, которую я не могу отпустить.
Я вышла замуж по любви. По-настоящему, сильно, до беспамятства. И это, пожалуй, единственное, в чём мне повезло. Но любовь не платит за квартиру. Муж прошёл через зависимость, мы сейчас выплачиваем долги — около полумиллиона. Он потерял работу, я еле тяну. Хватается за любые предложения, но это крохи. Снимаем комнату. Ещё и ребёнок у него от первого брака — алименты. Живём скромно, тяжело, на грани. Долги растут, и я вместе с ними — всё больше злюсь, всё больше ненавижу этот мир.
Я попросила помощи у родителей. Сказала, что нам нечем платить за жильё, что муж без работы, что мы едим макароны без всего. Они ответили: «Мы устали помогать старшей. Сами как-нибудь». То есть они помогают ей. Постоянно. А мне — ни копейки.
Я бы поняла, если бы они не помогали никому. Тогда это было бы честно. Но когда одна дочь купается в подарках, деньгах, квартире, а вторая еле сводит концы с концами и ещё должна платить за то, что когда-то жила в родительском доме, — это несправедливо. Это так больно, что я не могу об этом говорить спокойно.
Мы с сестрой не общаемся. Она считает, что я завидую. Может быть, да. Но я не завидую её машине или дому. Я завидую тому, что её любили. Что у неё было детство. Что она не просыпалась по ночам в холодном поту от воспоминаний. Что ей не нужно было ходить к психологу, чтобы научиться не бояться людей.
Я её не виню. Она не виновата, что родители выбрали её. Но мне обидно. Обидно до слёз, до крика, до той глухой злобы, которая просыпается каждый раз, когда я вижу фотографии их новой кухни или слышу, что они снова куда-то поехали отдыхать. А я здесь, в комнате, считаю копейки, чтобы хватило на хлеб.
И самое страшное — я не вижу выхода. Работу муж не находит, я получаю копейки, долги растут. Родители помогать не хотят. Сестра делает вид, что меня не существует. А я всё злюсь и злюсь, и эта злость съедает меня изнутри. Я боюсь, что однажды она вырвется наружу и я скажу им всем то, что думаю. И тогда мост будет сожжён окончательно.
Но, может быть, это и к лучшему. Может быть, мне давно пора перестать ждать от них любви, которой никогда не было. И начать жить так, будто у меня нет ни родителей, ни сестры. Только муж и я. И наша маленькая комнатка.
Это несправедливо. Всё это несправедливо. Но я, наверное, должна это принять. Потому что другого выхода нет.