Брат пришел в себя в сенях, на глинобитном полу, среди запаха сушеных трав и старой пыли. Сознание возвращалось толчками, принося с собой пульсирующую, ослепляющую боль в затылке. Казалось, череп расколот надвое. Нащупав на лбу липкую, уже подсыхающую корку, он с недоумением воззрился на пальцы, окрашенные в багровый цвет. Кровь была странной — слишком темной, почти черной, и пахла не железом, а прелой листвой и сырой землей.
— Заспал, поди. Во сне закрутился, упал с лавки, да о кованый угол сундука и приложился, — монотонно, словно заученное заклинание, повторяла мать, пряча дрожащие руки под фартук. Её глаза, обычно ясные, сейчас бегали, избегая взгляда сына.
Брат лишь слабо мотнул головой, отчего боль вспыхнула с новой силой. Память была пуста, словно выметена сухим зимним ветром. Могло ли это быть правдой? А как иначе?
Рая, стоявшая у притолоки, тяжело, со свистом вздохнула. Взгляд её был прикован к брату. «Господи, пронеси, — билась в её голове отчаянная мысль. — Дай Бог, чтоб память к нему не вернулась. Пусть забудет то, что видел в лесной чаще у Чертова оврага. Пусть хотя бы до темноты ничего не вспомнит». Она сжала в кулаке подвеску из речного камня с естественной дырочкой — «куриный бог», — надеясь на его слабую защиту.
Едва стрелки старых ходиков в горнице, скрипя и охая, перевалили за полдень, Рая, воровато оглядываясь, скользнула во двор. В руках она сжимала узелок с краюхой хлеба и крынкой вчерашнего молока. Путь её лежал к старому сараю, стоявшему на самом краю подворья, у покосившегося плетня, за которым начинался глухой, темный лес.
В сарае царил полумрак, густо пахнущий прелым сеном, пылью и чем-то еще… тяжелым, мускусным, звериным. На сеновале, укрывшись старым рядном, ждал Яким. При виде Раи его глаза, казалось, сверкнули желтым огнем в темноте угла.
— Как ночь упадет на деревню, так и побежим, — прошептал он, и голос его прозвучал непривычно глухо, словно шуршание сухой листвы.
Рая подошла к любимому, положила руки на его плечи. Они были жесткими, словно налитыми свинцом. Она хотела было прильнуть к его губам, запечатать уговор поцелуем, как вдруг тишину двора разорвали нечеловеческие, полные ненависти и боли вопли. Это не был крик испуганной женщины; это был рев раненого зверя, облеченный в слова.
Вздрогнув, Рая отпрянула.
— Сиди тихо. Не высовывайся, что бы ни случилось, — приказала она Якиму, и, спустившись по скрипучей стремянке, прильнула к щели в трухлявой двери.
Сквозь щель она увидела Кристину, свою бывшую подругу. Но это была не та веселая девица, с которой они еще весной водили хороводы. Кристина стояла посреди двора, растрепанная, в разорванной рубахе, подол которой был испачкан в грязи и репьях. Лицо её было перекошено судорогой, кожа казалась серой, а изо рта вырывались клочья белой пены.
— Где ж ты, подруженька милая? Где ты, змея подколодная, вползшая в чужое гнездо? — взвыла Кристина, и голос её сорвался на визг, от которого заложило уши. — Ну-ка, выходи сюда, а я тебе все твои косоньки-то повыдеру, а глаза бесстыжие выколю! А ну иди сюда, ссстрашилище!
Родители Раи, бледные, испуганные, выскочили на крыльцо. Отец, схватив стоявший у двери ухват, выставил его перед собой.
— Что ж это ты такое кричишь, сумасшедшая! — закричал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Зачем пришла в чужой дом с бранью? Чего тебе надобно, Кристина? По какому праву обижаешь нашу дочь?
Но Кристина словно не слышала его. Её безумный взгляд метался по двору, выискивая цель.
— Признавайся, ведьма, причаровала Якима моего? Гнилой водой поила, заговоры шептала? — не унималась она.
В это время за забором, на улице, поднялся невообразимый гвалт. Собаки со всей деревни сбегались к их двору. Те, что были на привязи, рвались с цепей, хрипя и давясь ошейниками. Их лай, обычно разномастный, сливался в единый, угрожающий гул. Испугавшись, что беспривязные псы могут разорвать обезумевшую Кристину, родители, преодолевая страх, выбежали во двор и, не без труда, загнали самых свирепых собак в тот самый сарай, где прятался Яким. Рая, воспользовавшись суматохой, выскочила наружу и с силой загнала тяжелый дубовый засов на двери сарая.
— Что ж ты за человек-то такой, Кристинка? — Рая сделала шаг навстречу подруге, стараясь скрыть дрожь в коленях. Камень-оберег в её руке казался ледяным. — И не стыдно тебе тут голосить на всю деревню, позорить и себя, и родителей?
— Это мне не стыдно? Мне?! — Кристина вытаращила глаза, которые на мгновение показались Рае полностью черными, без белков. Она зашипела, и этот звук был точь-в-точь похож на шипение гадюки перед броском. — Я, в отличие от тебя, по ночам в лесные чащобы не шастаю, с нечистью не знаюсь и чужих женихов приворотами не отбиваю!
Родители Раи, услышав эти слова, побледнели еще больше и испуганно переглянулись.
— Что она говорит, доченька? — мать схватилась за сердце, лицо её стало белым, как полотно. — Неужто правда это? Лес… Чертов овраг…
— Не слушай её, мама, не слушай! — закричала Рая, чувствуя, как паника подступает к горлу. — Неужели не видите — она не в себе! Помешалась от злости и ревности!
— А действительно! — Брат Раи, придерживая ушибленную голову, вышел во двор. Вид у него был помятый, но взгляд прояснился. — Если есть, что сказать по делу, Кристина, то говори, а попусту горланить тут нечего. Уходи домой, пока отец Василия не позвали.
— Ах, попусту?! Это я-то горланю попусту?! — завизжала Кристина, и в её голосе зазвучали торжествующие, зловещие нотки. — Эта ваша святоша, Раечка, жениха у меня украла! Увела! Не свое себе присвоила, а ворованное!
— Да какого жениха? О ком речь-то? — удивились родители. — У тебя и жениха-то никогда не было, Кристина.
— Якима увела! — выплюнула Кристина. И, сделав паузу, добавила леденящим шепотом: — Подкидыша поповского! Того, которого в церкви нашли, в купели, после грозы, когда старый звонарь от страха помер!
Мать с отцом замерли, словно пораженные громом. Все стояли будто заворожённые, переводя взгляд с Кристины на Раю. Словно пелена спала с их глаз. Они вспомнили странного мальчика, появившегося в деревне несколько лет назад, которого приютил бездетный священник. Мальчика с желтыми глазами, который никогда не смеялся и сторонился солнечного света.
— Как же так-то? — прошептала мать, глядя на дочь с ужасом. — Рая, не ужели это правда? Яким… он же… не крещеный, не наш!
— Ой, мамочка, врет она, всё врет! — заголосила Рая, обливаясь слезами. — Никого я у нее не отбивала. По любви у нас с Якимом все, по истинной любви! Это она, тварь завистливая, хочет отбить у меня Якима и заставить его жениться на себе! Силой хотят привязать, понимаешь, силой!
— Да черт Вас разберет, бабы! — сплюнул отец в сердцах, чувствуя, как древний, суеверный страх выползает из глубин души. — Кристинка, шла бы ты домой, подобру-поздорову. Где родители твои? Как тебя только такую из дома выпустили?
— Это я не в себе?! Это я не в себе?! — брызжа ядовитой слюной, визжала Кристина. Её тело начало странно дергаться, суставы похрустывали. — Да я вам сейчас покажу, кто тут в себе! Не удивлюсь, что Вы все заодно и прячете тут моего Якима. Силой удерживаете, святой водой пугаете!
— Чтооооо?! — взревел отец Раи, багровея от ярости. — В моем доме, на моем дворе — силой?! Убирайся вон, сумасшедшая тварь!
— Что слышали! — словно одержимая, вращая глазами, в которых теперь горел явственный желтый огонь, продолжала верещать Кристина. Лицо её начало вытягиваться, челюсть удлинялась. — Дома его нет, в церкви тоже нет. У Чертова оврага след потеряла. Где он еще может быть, как не у дочки вашей, ведьмы недоброй?! Стало быть, тут он, у этой воровки! Нельзя чужое брать!
— Ты говори-говори, да не заговаривайся! За языком своим поганым следи! — пригрозила Кристине мать Раи, пятясь к дверям дома.
— Да только же не спрячете его от меня! Я Якима везде чую! — Кристина вдруг опустилась на четвереньки. — Везде найду! По запаху крови найду!
И всем вдруг стало не просто жутко, а смертельно страшно. Это была не простобольная девка, одержимая ревностью. Это было нечто иное. Кристина, странно изгибаясь, ломая кости, обходила каждый угол двора. Она принюхивалась к земле, к воздуху, издавая низкое, утробное рычание. Одежда на ней начала рваться, обнажая тело, которое покрывалось жесткой, рыжей шерстью.
— А мне вот эти сейчас и помогут! — взвыла Кристина, и этот звук был уже чистым волчьим воем. — Ну-ка, братья мои, ну-ка, сестренки! Кровь зовет кровь!
Она завыла — жутко, тоскливо, призывающе. В ту же секунду изо всех концов деревни ей отозвались псы. Да таким жутким хором, какого еще никогда не слышали в этих краях. Это не был обычный собачий лай; это был вой стаи, почуявшей добычу или вожака. От этого звука у всех жителей деревни кровь застыла в жилах, мурашки пробежали по спинам, на лбах выступил холодный пот. Люди в страхе закрывали уши руками, прятались по домам, запирали двери на все засовы, потому как этот собачий вой вызывал нестерпимую, физическую боль в самой голове.
— Иди, отец, вынеси икону Казанской! — испуганно пролепетала мать. — Та, что от бабки осталась, намоленная! И воды святой захвати, той, что из Иордани привезли!
— Отца Василия звать надо! — догадался брат Раи. — Только он знает, как с поповским подкидышем сладить!
А тем временем Кристина прямо на глазах Раи и ее родных превращалась в чудовище. Человеческого в ней оставалось все меньше. Вся согнулась, сгорбилась, руки превратились в лапы с длинными когтями. Она тяжело дышала, высунув длинный язык, с которого капала пена. Остатки человеческого разума заставили её поднять лапу и, указав на сарай, провыть лающим, хриплым голосом:
— Отворите! Отворите, сук*! Там он! Там мой милый Яким! Там дух лесной прячется! Не удержите его, не спрячете! Я везде его найду, даже под землей!
В ту же секунду со всех концов деревни во двор хлынули собаки. Те, что были не привязаны, нечейные, дикие, неслись первыми, сверкая глазами в наступающих сумерках. Те же, что жили с хозяевами, чуть запаздывали, но рвались к Кристине, прям с ошейниками, срываясь с цепей и с громким, яростным лаем бежали на её зов. Со стороны сарая им вторили запертые псы. Клыкастые морды, неистово рыча, разгрызали старые доски двери.
Тут из дома выбежал отец Раи с Казанской иконой в руках. Он поднял её высоко над головой, пытаясь остановить беснующуюся стаю. Но икона не помогла. Разъяренные псы, словно не замечая святыни, с оскаленными клыками бросались на отца, вынуждая его отступить. В деревне началась суматоха и неразбериха. Люди сбегались на шум, родители Кристины тоже появились, бледные, растерянные, глядя на то, во что превратилась их дочь. И в глазах их не было удивления — лишь глубокое, древнее горе. Они знали. Они всегда знали.
— Прекратите! Угомонитесь, окаянные! — послышался грозный, раскатистый голос Отца Василия.
Священник, в облачении, с крестом и кадилом в руках, поспешно вбежал во двор. Он пытался утихомирить собравшихся, читал молитвы, кропил святой водой. Но, увидев Кристину на четвереньках, покрытую шерстью, и стаю собак вокруг неё, он встал как вкопанный, и крест выпал из его дрожащих рук.
А в сарае собаки неистово рвались на волю. Старые, прогнившие доски двери были прогрызены с двух сторон. В образовавшуюся большую дыру по очереди, с оглушительным лаем и угрожающим рычанием, выскакивали псы и бросались на Кристину. Другие же псы, которые к тому моменту уже успели прибежать с улицы, вступались за свою «вожачку». Началась кровавая свалка.
Последним из сарая выбежал огромный, лохматый черный пес. Размером он был с доброго теленка. И на собаке этой была надета… разорванная рубаха Раиного брата. Сельчане ахнули. Глухой ропот пронесся по толпе. Некоторые слабонервные бабы упали в обморок. А мужики, крестясь, стали пятиться назад.
— Сын! Не смей! Не надо! Одумайся, Яким! — закричал Отец Василий, заламывая руки в отчаянии. Но все было напрасно. Дух зверя полностью завладел подкидышем.
В ту же секунду рыжая сука и черный кабель сцепились в смертельной схватке. Это не была обычная собачья драка; это была битва двух древних сил, двух проклятий. Они вцепились друг в друга мертвыми хватками, рыча, воя, оскалив огромные клыки. Как ни пытались люди их разнять, сколько ни кропил брат Раи псов святой водой, сколько ни читал молитв Отче Василий, — все было без толку. Собаки, оскалив клыки, рыча и истошно лая, кидались друг на друга с безумными, стеклянными глазами, в которых не осталось ничего человеческого.
Они нещадно рвали друг другу плоть, выдирая из своих тел добрые куски мяса и шерсти. Алая кровь брызгала во все стороны, текла струями, отчего шерсть слиплась и приобрела багряный, зловещий оттенок. И непонятно было в этом катающемся по земле клубке, где Яким, а где Кристина.
Никто из людей подойти к дерущимся не мог. Окружившие сцепившихся в смертельной схватке вожаков деревенские собаки не подпускали никого. Они зубы скалили, рычали, и сразу же кидались на любого человека при любой попытке растащить дерущихся. Ведь не просто собаки дрались! Сошлись там в смертельной схватке их вожаки, духи лесные, подкидыши!
— Доченька, милая! Доченька, родная, опомнись! — пытались вразумить Кристину её родители. Мать её упала на колени прямо на грязную, залитую кровью землю и горько рыдала, заламывая руки.
— Сыночек мой! Сыночек! Якимушка!!! — раскачиваясь из стороны в сторону и вырывая себе на голове волосы, выл Отец Василий, и слезы текли по его седой бороде.
Но собаки словно и не слышали их. И Яким, и Кристина были мертвы для этого мира.
— Братик, родненький наш! Братик любимый! — причитали, обливаясь слезами, поповские дочки, стоя за спиной отца.
Внезапно черные, грозовые тучи заслонили небо. Потемнело все вокруг так быстро, будто в один миг настала глубокая ночь. Гробовая тишина воцарилась над деревней, прерываемая лишь рычанием и визгом дерущихся зверей. Ветер поднялся такой силы, что столетние деревья к земле пригнул, подхватил с дороги пыль густую и погнал её вперёд, залепляя глаза людям. И только с первыми яркими грозовыми всполохами, разрезавшими тьму, а затем с оглушительными, потрясающими землю ударами грома, успокоилась «собачья драка».
Собачий круг медленно распался. Псы, понурив головы и поджав хвосты, стали расходиться, растворяться в темноте и пыли, давая возможность обезумевшим от страха и горя людям подойти ближе и увидеть то, что осталось от двух влюбленных и проклятых сердец…