Вы, наверное, тоже помните, как это бывало: сидишь перед чистым листом бумаги, грызешь колпачок ручки и пытаешься выдавить из себя сочинение на тему «Образ лишнего человека в романе Лермонтова». Но вы не понимаете Печорина. Он кажется вам скучным, самовлюбленным эгоистом, который портит жизнь окружающим. Вы не можете объяснить, почему Печорин время от времени ведет себя как капризный ребенок. Не можете понять, почему именно он протагонист. Да и зачем, если дома лежит томик с более понятным Гарри Поттером, более крутым Фессом или, упаси боже, более пафосным Геральтом из Ривии? А ведь там же еще приключения Ринсвинда и Мойста фон Липвига. Да и домой нужно успеть до того, как начнутся покемоны. К черту Печорина!
Но написать это в тетради нельзя. За искренность вам, скорее всего, поставят двойку. Поэтому вы послушно вспоминаете, что говорила Марья Ивановна, и выводите скрипучие клише про «продукт своей эпохи» и что-то про «глубокий внутренний конфликт», пока персонажи, разговаривающие с вами на одном языке, остаются в стороне.
Но стоп. Разве способен школьник в полной мере осознать внутренний конфликт взрослого человека? Вопрос, конечно, риторический. Не каждый взрослый способен понять внутренние конфликты школьника, а об обратном и говорить не приходится. Способен ли ученик уловить сложную, многоуровневую символическую систему романа? Понять моральные ориентиры человека, жившего почти двести лет назад, и весь исторический контекст?
Именно так — при столкновении юного сознания, чье мировоззрение еще только формируется, со сплетением мыслей и тем, требующих эрудиции и жизненного опыта, — великая литература перестает быть объектом гордости и восхищения, и превращается в повинность для учащегося.
Как исследователь творческого процесса, я глубоко убежден: то, как литературу преподают в школе — это акт последовательного саботажа образовательной системы. Вместо того чтобы прививать любовь к чтению, система годами занимается планомерным отчуждением человека от книги. И делает она это тремя безотказными способами.
«Что хотел сказать автор?»
Это, пожалуй, один из самых обескураживающих вопросов, который можно задать художественному тексту. Школа преподносит литературу как набор зашифрованных посланий, а авторов как евангелистов этики. Писатель якобы спрятал в тексте Единственно Верную Мораль, а задача ученика — ее разгадать.
Синие занавески в комнате героя символизируют его глубокую депрессию — и никак иначе. Катерина из "Грозы" — это непременно "луч света в темном царстве", и попробуй только заикнуться, что её поступок выглядит как инфантильная истерика.
Но настоящие писатели не создавали методички или философские трактаты. Они рассказывали истории, которые — осознанно или нет — наделяли подтекстами, собственными тревогами, переживаниями и надеждами. Они задавали вопросы, на которые часто сами не знали ответов. Тот же Чехов или Достоевский создавали живых, противоречивых персонажей. Их характеры — это не какие-то реестры с набором черт, а непредсказуемые сплавы из личного опыта автора, творческой интуиции и почти мистического озарения.
Школа же берет это многоголосое, пульсирующее чудо, кладет его на прокрустово ложе учебника и отрубает всё, что не вписывается в утвержденный образовательный стандарт. В итоге мы выходим из школы с убеждением: у искусства всегда есть «правильный» ответ, и мое личное мнение ничего не значит.
Анатомический театр вместо магии
Как мы читаем книгу, которую любим? Мы проваливаемся в неё и забываем про собственную жизнь. Мы чувствуем запахи, слышим голоса, у нас колотится сердце, когда герой стоит на краю пропасти. Мы сопереживаем.
Что требует от нас школа? Она выдает нам скальпель и заставляет препарировать текст. Найдите пять эпитетов; подчеркните метафоры; выделите завязку, кульминацию и развязку. Это похоже на попытку понять, почему лягушка красиво прыгает, путем ее разрезания. Да, вы узнаете устройство мышц, но лягушка умрет. Такой анализ убивает эмпатию. Роман перестает быть историей о людях и становится полигоном для поиска деепричастных оборотов.
Но разве книга устроена по образу математической формулы, где X и Y — это художественные приёмы? Вы тоже думаете, что писатель сидит над книгой и такой: «Хм, да вот сюда вставлю-ка я, пожалуй, деепричастный оборот. Так, наверное, поумнее будет смотреться. А эту главу я напишу одним предложением, с кучей придаточных, чтобы Белинский точно выкусил. А здесь не буду усложнять — лень. А вот сюда поставлю две метафоры, а между ними сравнение, ещё и украшу аллитерацией, вот тогда точно будет бестселлер».
Нет.
Автор мыслит совершенно иными категориями. Он мыслит образами, связями, смыслами, опытом, чувствами. За каждым словом, за каждой буквой стоит пылкое, сострадающее, жаждущее и жадное до знаний сознание. Вот что на самом деле важно. Что деепричастие без смысла? Побрякушка. Бижутерия. Такие же инструменты, как чернило и ручка. Автор пользуется ими инстинктивно, обращаясь к предложению как к конструкции лишь во время редактирования.
Знаете, сколько нужно метафор или деепричастных оборотов, чтобы рассказать душераздирающую историю? Ноль.
Продаются: детские ботиночки, неношеные.
Да, пример избитый, надоевший, но показательный. Разговоры, принадлежит ли авторство Хемингуэю, оставим, но подчеркнём, что он мастерски пользовался принципом айсберга. Понимание глубоких структур и архитектуры внутреннего пространства текста намного важнее, чем его техническое воплощение, просто потому что второму научиться намного проще просто читая и практикуясь в писательстве.
Безусловно, школьник должен выучить стилистические приёмы, чтобы пойти дальше: научиться их применять, экспериментировать с формой. Но проблема в том, что в школе этим всё и ограничивается. А ведь сама литература с этого только начинается.
Хронологическая ловушка
И наконец, самая любопытная особенность программы — возрастная несостыковка.
Мы заставляем четырнадцати-пятнадцатилетних подростков читать «Войну и мир» или «Тихий Дон». Книги, написанные взрослыми, битыми жизнью людьми для таких же взрослых читателей. Книги об экзистенциальном кризисе, потере детей, супружеских изменах, крахе империй и поиске Бога.
Какого отклика мы ждём от подростка, чья главная драма сейчас — это неразделённая любовь за соседней партой, очередной прыщ на носу или ссора с родителями из-за цвета причёски? Для него метания Пьера Безухова — это белый шум. Это как кормить пятилетнего ребёнка сложным сыром с плесенью: он выплюнет и на всю жизнь решит, что сыр — это гадость.
В чём я вижу проблемы?
Государство не рассматривает школьника как автономный мыслящий субъект. Для него школьник — это объект передачи «культурного кода». Его личный опыт и мнение вторичны. Наша система видит в литературе инструмент воспитания гражданина и трансляции традиционных ценностей. Другими словами, литература максимально политизирована.
Вместо подготовки уверенных и харизматичных преподавателей, которые стали бы лидерами мнений среди своих учеников, вели дискуссии и позволяли детям заниматься сотворчеством, учителей всё больше превращают в проводников утверждённых методичек и администраторов, занимающихся контролем всех областей жизни учеников. Даже личной. А сам процесс образования становится всё более централизованным. В то время как сами ученики тонут в переизбытке однотипных упражнений и испытывают нехватку понимания, зачем они учат тот или иной стих или пишут очередное сочинение на тему, которую не в состоянии понять.
Необходим компромисс между школьной программой и развлекательной литературой. Между классикой и современными произведениями. Что бы литература не только учила, но и завлекала всем своим разнообразием. В нашу эпоху информации, когда у литературы огромное количество конкурентов за наше ограниченное время, это критически важно.
Текущий подход не только провоцирует школьников перекладывать скучную домашку на чат-ботов, но и заставляет саму систему спотыкаться о собственную несостоятельность, ведь своих целей она не достигает по причинам, описанным выше. Это приводит к тому, что все преимущества нашего подхода к изучению литературы — целостный анализ в историко-культурном контексте, внимание к авторской позиции, воспитание вдумчивого читателя — нивелируются отсутствием главного: искреннего интереса у учащихся.
Как вернуть себе литературу
Если вы взрослый человек, который со школы обходит классику стороной и читает только нон-фикшн или легкие детективы — вы не виноваты. Вас просто неправильно познакомили.
Сделайте себе одолжение: забудьте всё, чему вас учили на уроках. Снимите великих писателей с бронзовых пьедесталов. Стряхните с них нафталин.
Откройте того же Толстого, Булгакова или Гоголя сейчас. Никто не заставит вас писать сочинение. Никто не будет оценивать ваши выводы. Вы имеете полное право злиться на героев, не соглашаться с автором или пропускать скучные описания дубов. Читайте из позиции взрослого человека, который просто сел поговорить с другим умным человеком сквозь столетия. И вы удивитесь, какими живыми, дерзкими и современными окажутся эти тексты.
А теперь признавайтесь: какое классическое произведение вы всей душой ненавидели в школе? И удалось ли вам переосмыслить что-то из школьной программы во взрослом возрасте? Жду ваших историй в комментариях.