Не знаю, как получается, но иногда, прямо в один день, всю школу охватывает какой-нибудь психоз всеобщий. Вдруг все сразу бросаются собирать или программки футбольно-хоккейные, или дребедень всякую. Календарики там с кошечками, этикетки дурацкие. У девчонок свои радости еще бывают — артисты популярные. А у нас, у настоящих ребят, — спортивные фотографии. Их надо из “Огонька” бритвой вырезать в библиотеке. Если повезет. Или рано утром, по пути в школу, опережая армию других “коллекционеров”, озираясь и прячась от прохожих, той же бритвой кромсать газеты, развешанные на уличных стендах. Потом необходимо наклеить все трофеи в специальную тетрадочку и смотреть! И подсчитывать их количество, и снова смотреть! До ряби в глазах! Такую тетрадочку иметь — все равно что у себя дома Палату Оружейную спрятать. Раз по триста в день можно любоваться черно-белым Вячеславом Старшиновым. Или хвастаться всем подряд глянцевым, из журнала, Зиминым, забивающим канадцам… И тогда все остальные толпятся вокруг тебя, счастливчика, звучно всасывают в себя воздух и выдыхают:
— Ух ты! Снимочки!
Бывает, что целую неделю повсюду все режутся в фантики безмозглые. Или между собой, или даже “класс на класс”. Старшие иногда “в трясучку” играют, на деньги. Можно, кстати, много выиграть. Если, конечно, учителя не засекут, а то еще запросто из школы вытурят. А то вдруг с понедельника все как один в шахматы начинают сражаться — на переменах или под партой на уроках. И тогда все разговоры исключительно о Капабланке и его ладейном эндшпиле…
Но такой ажиотаж обычно длится дней пять, не больше. Ну, от силы — неделю. Потом всем все надоедает, и внезапно наступает затишье. До очередного нового сумасшествия.
Но то, что однажды произошло в наших краях, сравнить тогда было просто не с чем. И мы с Колянычем, с другом моим самым лучшим, ввязались во все, даже ничего не обсуждая, с одного только взгляда.
С Коляном мы не просто в одном классе учились. Мы с ним еще и жили в соседних домах. И после уроков постоянно вместе где-нибудь пропадали: в футбол во дворе гоняли, по окрестностям шастали — дел-то всегда навалом. Но главное — мы с Колей были братья по крови. Честно! Мы на огне клялись. И поэтому подолгу никогда ничего не обсуждали — чего обсуждать-то, когда и так все ясно.
Вот и в тот раз, когда вся та история только начиналась, у Коляна бешено загорелись глаза, и он сказал только, что вот оно — наше время!
Не помню, у кого первого, но в школе вдруг появились… деньги. Нет, не мелочь на газировку, и даже не всемогущие родительские три рубля. Просто кто-то кому-то по секрету показал самые настоящие самодельные деньги, из обычной вроде бумаги. И уже через перемену полшколы разглядывало этот секрет.
Выглядели деньги в тыщу раз лучше, чем те, что у взрослых. На желтом клочке красовался корявенький носорог под пальмой, рядом водоем синий (говорили — океан), и сбоку карандашом красным были нацарапаны цифры — один и три нуля…
— Тысяча! — ошарашенно шептались в школе, — у него целая тысяча есть!
В тот же день после уроков мы с Коляном сломя голову помчались ко мне — пока родители на работе. Не теряя времени, мы наладили бесперебойное производство собственных денег. Я судорожно резал бумагу на точного размера листочки, а мой Коля макал в акварель ватку и делал те листочки зелеными — Колян убеждал меня, что у настоящих денег именно такой цвет. Затем, пока Коля красил остальные бумажки, я брал уже высохшую зеленую заготовку, подсовывал под нее гигантских размеров монету, где с одной стороны по-английски значилось — ONE PENNY, а с другой на фоне моря восседала великобританская королева со скипетром, и сверху закрашивал монету простым карандашом. Королева оставалась на нашей зеленой деньге. Это называлось “сводить”. Потом Колян красивым взрослым почерком писал на деньге заветную сумму — 10000 (мы решили не мелочиться). После чего ниже выводил слово — “стрейтов”. Словом этим я гордился ужасно — я его сам придумал!
— Слушай, а что такое “стрейты”? — часа через два обеспокоился Колян.
Откуда я знал, что такое “стрейты”…
— Стрейты, — говорю, — это… стрейты такие, деньги.
Честно сказать, мне просто хотелось, чтобы название свое было. А потом, “стрейты” — вроде солидно!
— Здорово ты завернул! — смекнул Коля. — Звучит! Десять тысяч стрейтов! — восхищался он. Затем горячим утюгом проглаживал очередные наши десять тысяч и складывал в пачки, которые после заклеивал двумя полосками крест накрест. — Сто раз по десять тысяч! Миллион стрейтов! — Его мысли куда-то неслись, он сглатывал убегающую слюну и бредил:
— У нас с тобой деньги в банке лежать будут! Мы разбогатеем и купим… все, что захотим!
— Зефира в шоколаде, — распалялся я.
— Да, зефира! И лимонада сто бутылок! И велик гоночный! — умножал наше благосостояние Колян. — Мы ведь с тобой — миллионеры!
На следующее утро мы с Колянычем, предвкушая грандиозный фурор, непривычно спешили в школу. Уже одна та мысль, что мы — миллионеры, будоражила жутко! У нас в портфелях томилось несколько миллионов настоящих “стрейтов”! “Наше время” обещало начаться минут через семь. Но то, что мы обнаружили, добравшись до цели, сбивало с ног.
Школьная раздевалка напоминала разворошенный муравейник — всюду процветала бойкая торговля всем, что представляло хоть малейшую ценность. В ход шли авторучки, закладки, ластики, фантики, старинные монеты, засохшие булочки с маком, огрызки чешских карандашей “Koоh-I-Noоr”, фотографии спортсменов, конфеты “Барбарис”, стеклянные шарики, жеваная жувачка, пустые флаконы из-под иностранного шампуня и даже пуговицы. Каждый уважающий себя школяр принес в тот день свои деньги — желтые, красные, сиреневые, немыслимые лоскуты бумаги. С нарисованными на них коронами, орлами и всадниками с пиками. С медведями и даже с хоккеистами. И тысячами шелестели кроны, франки, левы, лиры, тугрики и еще море всяких гульденов. Один парень из старших притащил самодельные доллары американские. Они оказались — как и наши с Колей деньги — тоже зелеными, и я было забеспокоился даже. Но зато “стрейтов” не было ни у кого! И это вселяло уверенность. К тому же никто не отважился на такую внушительную сумму на одной деньге, как у нас — десять тысяч. А это сильно повышало шансы разбогатеть.
В то утро в школе началась Золотая Лихорадка!
Наши с Колянычем деньги сильно ценились. Во-первых, у нас у единственных имелось поначалу собственное название, пока остальные не сообразили, что это — самое оно… А во-вторых, герб у нас какой был! Не зря же великая британская королева опиралась на свой скипетр…
Но и остальные старались не отставать. Теперь ежедневно все ребята заготавливали дома самого дикого вида деньги и массу полезных вещей на продажу. Школа превратилась в восточный базар. Все торговали со всеми. До и после занятий. На переменах. И даже во время уроков. И пока у доски кто-нибудь мусолил бессмысленную теорему, под партами шуршали деньги, деньги, деньги… А по классу ходили записки с деловыми предложениями — “одолжи миллиона три, отдам еще больше на последнем уроке”.
После занятий мы с Колей как заведенные рисовали свои “стрейты”. Пальцы ныли от ножниц — ежедневно я резал тонны бумаги. Руки Коляныча были неотмываемо-зеленого цвета. К тому же он где-то разузнал немыслимые слова — “фирмa”, “валюта”, “черный рынок”, и сыпал ими напропалую. А однажды прибежал ко мне домой и на полном скаку прохрипел:
— Мы с тобой должны скупить все чужие купюры и сорвать куш!
Что такое сорвать куш, я не знал. Мне даже показалось, что Коляныч и сам не очень-то в этом разбирался. Но он так хрипел, что я решил ему поверить. Тем более что еще ни от кого в жизни я не слышал таких залихватских предложений.
А чтобы скупить все чужие деньги, мы решили продавать все самое ценное. И уже поздно вечером, засыпая, я мучительно думал, что же у нас в доме есть такого ценного. Ну, тетрадка моя со снимочками. Но ведь в школе у каждого второго такая же. В голове беспорядочно мелькали разные вещи — телевизор, приемник папин. Книг целая куча. Что еще? Ну, мебель всякая. Но кому это продашь?
“И все, — вдруг понял я, — ничего больше у нас и нет. А мне казалось — дома полно всего…”
Правда, была еще красивая брошка мамина — серебряный кленовый листочек. Потом это… с блестящими циркулями, новая готовальня моего брата. И спрятанная в шкафу между книгами фотография “Битлз”. Но это — я знал — совсем уже на черный день.
Так прошла неделя. Может, и больше даже. Ажиотаж был жуткий. Ребята день и ночь рисовали новые деньги и вовсю продавали друг другу всячину всякую. Причем, очень скоро пуговицы, ластики и прочая мелочевка перестали вызывать интерес. Кому теперь нужна была вся эта дребедень, когда в ход пошли другие очень ценные вещи — сувениры типа “Царь-пушка” или Гагарин в пластмассовой ракете. Хотя для тех, кто ленился и активно деньги не делал, пределом мечтаний все еще оставались пустые стержни от заграничных шариковых ручек.
Некоторым сильно везло. Одному парню, например, удалось купить перочинный ножик. Немного сломанный, правда. Но всегда ведь пригодиться может. А у нас с Коляном… Я врать не буду, но у нас появилась зажигалка настоящая. И плевать, что она ни разу не зажигалась. Такую вещицу тяжеленькую даже просто так в руке подержать — и то здорово! Она к тому же, с ума сойти, как бензином пахла! У нас каждый просил хоть разочек понюхать…
Конечно, приходилось быть начеку — учителя все время пытались вызнать, почему это все постоянно шушукаются и меняются друг с другом какими-то бумаженциями цветными. И хотя в деньги полшколы играло, все хранили в строжайшей тайне нашу банковскую систему.
Это Коляныч мой придумал выражение такое. И еще он сказал однажды, что когда вырастет, обязательно станет министром финансов. Потому что тогда денег у него будет — завались и выше. Ребята все засмеялись только. Но я подумал, что как раз Колянычу министром стать — как нечего делать. А потом, он бы хорошим был министром. Точно говорю. У всех бы наших денег полно было…
А пока Коляныч министром не стал, мы с ним тысячами рисовали новые и новые стрейты. И богатели день ото дня.
Но вскоре произошло такое, чего не ожидал никто. Даже я. Хотя друга своего знал, как облупленного. Ни за что не догадаетесь, что Коляныч отчебучил!
Он отрезал у своей мамаши с воротника пальто морду пушистую. Клялся, что это настоящий полярный песец. Зверек и впрямь выглядел как настоящий. Ни за что не скажешь, что он дохлый уже. Полшколы смотреть сбежалось. Все трогали его за мордочку и руки отдергивали, как будто он укусить мог.
— Ценная вещь! — раздавались восхищенные цыканья. Но каждый понимал: чтобы такой штуковиной завладеть — лет сто нужно деньги рисовать.
Один только парень мог бы купить это сразу. Коляныч говорил про него, что он — самый главный наш конкурент. Это был тот самый парень, который придумал доллары американские. Он тоже миллионером был, как и мы с Колей. Ребята прозвали его “Джени-мама” — у него родители какими-то важными шишками были. Даже за границу ездили. И он считался богачом, потому что, во-первых, — это каждый знал — у него была настоящая жувачка. А во-вторых, он ее продавал за целые состояния, за миллионы самых красивых самодельных денег. И вот он-то и захотел купить у Коляныча песца того неживого. Но Коляныч мой не какой-нибудь там балбес бестолковый. Он сказал, что продаст зверька, только если Джени-мама сразу выложит все, что у него есть.
— Деньги на бочку, — гаркнул пиратским голосом Колян, — и песец твой!
Конечно, видно было, что Джени-маме жалко было взять да и отдать одним махом все свои деньги. Но и вещь такую заиметь — ничего себе… Ребята столпились и смотрели на него во все глаза. И молча ждали, что будет. А Джени-мама втянул голову в воротник, облизал пересохшие губы и… полез в портфель за своими долларами и другими тугриками.
— Только по-честному, все деньги давай, а то в случае чего — сам знаешь, что будет, — предупредил его Колян.
Джени-мама знал, что будет “в случае чего”. Это все знали. У Коляныча, конечно, все по справедливости было, но и дрался он лучше всех…
В тот же день после уроков мы примчались ко мне домой и раза три пересчитали все наши деньги. И, подбрасывая их вверх, орали до дурноты.
— Я тебе говорил, что мы куш сорвем! — ликовал Коля. — Говорил, что наши деньги в банке лежать будут! Тащи, давай, банку побольше!
На кухне я нашел пустую трехлитровую банку из-под яблочного сока, и мы стали запихивать туда все свои миллионы. Миллионов оказалось больше, чем когда-то было сока в банке, а потому все, что не влезло, мы поделили поровну и распихали по карманам. А саму банку спрятали у меня на балконе.
На радостях было решено, что на следующий день мы скупим у Джени-мамы еще и все запасы его же собственной жувачки. Нечеловеческое счастье было поблизости.
Но на следующий день выяснилось, что до счастья нам не дотянуться. Пушистый огрызок воротника Коляновой мамаши почему-то не остался незамеченным. Родители Коляна наутро прибежали к нашей классной, и шум поднялся жуткий.
В то утро в школе закончилась Золотая Лихорадка…
Сразу же после первого урока нас обоих вызвали в директорский кабинет и заставили все рассказать. Директриса сначала в толк не могла взять, о каких таких деньгах речь идет. Но когда мы вытащили из карманов свои миллионы, у нее глаза на лоб полезли. Хорошо еще, что большая часть нашего состояния в банке лежала. Про банку мы, конечно, ничего не сказали, а то еще пришлось бы притащить ее и ни за что все свои деньги отдать. А деньжищ у нас действительно целая куча была, мы сильно разбогатели. Хотя, честно говоря, меня это уже не радовало — нас грозились выгнать из школы. Директриса гремела так, что стекла звенели — мы, мол, и коллектив опозорили, и галстуки пионерские. А мы ничего и не позорили вовсе. Это просто игра такая…
И когда мы вышли из того кабинета жуткого, я только молчал понуро. А Коляныч мой — наоборот, как будто чокнулся. Он идиотски так улыбнулся и хмыкнул:
— Вот это песец! — Ткнул меня в бок и добавил: — Да пошла она со своими галстуками! И вообще, я буду жаловаться министру финансов!
Джени-маму тоже вызывали. И ту морду пушистую у него отобрали. Коляновым родителям вернули. Лучше бы мы ее сразу на место приклеили — я предлагал Колянычу, пока еще не заметил никто. У моего папы полтюбика клея отличного было, Бэ-эф. Схватил бы намертво!
Потом добрались и до всех наших и распекали по очереди. С вызовом родителей, с педсоветом. Со стенгазетой дурацкой. В которой написали, что нас, пионеров, “охватила преступная жажда наживы”. И что мы, “в погоне за богатством, предали идеалы и смазали картину образцовой дисциплины в школе”. Причем нас с Коляном ругали больше всех. Даже карикатуру намалевали…
Первое время после той истории ребята в школе ходили как пришибленные. А потом кто-то притащил свой альбом для марок — кляссер, как говорил мой брат, — и ненадолго все опять сошли с ума. Хвастали, менялись, играли друг с другом “на серии”… Мухлевали вовсю! Но дней через пять это все забылось. Надоело просто. После денег, пусть даже и самодельных, какие-то марки?
А к нам с Колянычем учителя по-другому относиться стали. Хуже. Честно говорю, я заметил. Не все, конечно, но многие. Ну, Коляна-то и раньше не особо жаловали, а ко мне придирались теперь постоянно. Оценки ниже ставили, дергали все время — не там сидишь, не то сказал, пострижен не так… Я даже как-то раз подумал: а может, Коля и прав, когда говорит свое “да пошли они все!”…
А банку ту с миллионами уже весной папа мой нашел, когда на балконе убирал. Он ее выбросить хотел, но я сказал, что мне все это надо. А потом, когда никого дома не было, я стал деньги горстями с балкона бросать. Они летели, как птицы разноцветные. Так красиво было!
И я… все до последней деньги по ветру и пустил… А че их жалеть-то?!
Дорогие друзья! Купить книгу Олега Чилапа и узнать, что произошло дальше с Олегом и Колянычем, можно в нашем vk маркете: https://vk.com/market/product/oleg-chilap-quotvosem-ruk-chtoby-obnyat-tebyaquot-226011572-12418368
А если вы еще не подписаны на наш VK, обязательно подпишитесь - там все новости издательства, розыгрыши и скидки!
Что такое музыка на костях? Почему Битлы не стригутся? Как сделать джинсы модней с помощью уксуса? Книга Олега Чилапа "Восемь рук, чтобы обнять тебя" читается на одном дыхании. Это летопись детства, где деревья были большие, друзья самые настоящие, а любовь самая неземная. Ее герои ищут клады, запускают воздушного змея, балдеют под "мафон" и клянутся «горячо любить свою Родину и защищать её до последней капли крови». Главы из книги публиковались в журналах «Новый мир», «Урал» и «Забриски Rider», а рукопись «Восьми рук…» вошла в лонг-лист национальной премии «Большая книга» (2006 г).