В сорок два года мы заходим в то дивное состояние, когда вера в алые паруса всё еще жива. Но в чемодан вместе с шелковым комбинасье ложится автоматический тонометр. Я смотрела на свой багаж. Это была не просто поездка в санаторий.
Это мой личный выход на бал к регенту. Только вместо золоченой кареты приехало такси до Павелецкого. А вместо версальских садов меня ждал терренкур номер два.
Чемодан застегнулся с трудом. Три платья в пол протестовали против соседства с мазью от радикулита. Но разве истинная леди позволит мелочам вроде защемления нерва испортить себе великое ожидание? Я была готова к чуду.
Кисловодск встретил величественным запахом хлорки и вареной капусты. Местное амбре заменяло аромат роз. Оно создавало особую, почти мистическую атмосферу советского ампира. Я стояла в очереди на оформление. Спина была прямой, как у дебютантки на первом балу.
— Номеров с видом на горы нет, — отчеканила администратор. Она не поднимала глаз от журнала.
Рядом со мной послышался вздох. Он был полон такого благородного страдания, что я невольно обернулась.
Там стоял Он. Рост под сто девяносто. Безупречная седина на висках. Кашемировое пальто было наброшено на плечи с той небрежностью, которая дается либо происхождением, либо многолетней практикой перед зеркалом.
— Увы. В этом мире всё меньше места для эстетики, — произнес он бархатным баритоном.
Слова были обращены в пространство. Я поправила каштановое каре. Моя внутренняя леди Дэнбери подозрительно прищурилась. Но я велела ей замолчать. Я приехала за сказкой, а не за сеансом психоанализа.
— Марина, — представилась я позже у бювета с нарзаном.
— Арсений, — он склонил голову.
В его глазах блеснула искра. Я по ошибке спутала её с родством душ.
— Позвольте помочь вам с этой кружкой? Нарзан в этих краях коварен, как парижские сплетни.
Мы гуляли по парку три дня. Арсений был идеален. Он цитировал Рильке. Жаловался на «сложную фамильную долю». Как-то вскользь упомянул, что временно ограничен в средствах. Виной тому была блокировка его мифических офшорных счетов.
— Душа моя, эти бюрократы не понимают главного. Свобода духа не измеряется цифрами, — говорил он на веранде.
Я слушала и таяла. Мои сорок два года молили о пощаде. Но я продолжала выгуливать платья. Я игнорировала ледяной ветер с гор. Арсений был так галантен, что я почти не замечала странных деталей. Например, того, что экран его айфона был покрыт густой сетью трещин. Или того, что его пальто странно гармонировало с вытянутыми на коленях трениками. Он стыдливо прикрывал их полами кашемира.
— Арсений, — решилась я на четвертый вечер. — Вы так много рассказываете о предках. Где же ваше родовое гнездо?
Он вздохнул и поправил шарф.
— Судьба разбросала нас, Марина. Сейчас я живу в полном уединении. Это помогает мыслить.
В этот момент за соседним столиком возникла Тамара Степановна. На этой женщине халат с леопардовым принтом сидел как броня. Три золотых зуба сверкали ярче любых бриллиантов. Она была местным старожилом. Тамара знала о санатории всё.
— Сенечка! — зычно крикнула она. Нас обдало запахом лавандового масла. — Ты чего тут сидишь? Мать звонила на пост. Говорит, ты опять таблетки от давления дома забыл. И коты твои, три морды, всю квартиру разнесли. Жрать просят!
Арсений втянул голову в плечи. Его кашемировое величие начало осыпаться, как старая штукатурка. Бархат в голосе исчез.
— Тамара Степановна, мы заняты...
— Чем вы заняты? Хвосты заносить? — она повернулась ко мне. — Девочка, ты его не слушай. Он из соседнего микрорайона. Ему ипотеку за однушку еще десять лет платить. А пальто это он у племянника-актера одолжил, пока тот на гастролях в Пятигорске.
В тишине раздался звук. Телефон Арсения ожил на столе. Мелодия «Владимирский централ» прорезала воздух с беспощадной ясностью.
— Алло... Да, мам... Нет, не забыл. Куплю я твой минтай, куплю!
Я смотрела на него. Внутри что-то щелкнуло. Это не было разбитое сердце. Скорее, звук закрывающегося гештальта. Принцы нынче пошли маломощные. С ипотекой и мамой на проводе. Но знаете что? Мой нарзан всё еще был холодным. А в сумке лежал припасенный на случай депрессии эклер из кафе «Снежинка».
— Арсений, — мягко сказала я., Кажется, коты, это святое. Идите.
Я шла к своему корпусу. В теле была удивительная легкость. В сорок лет надежда на роман — это не глупость. Это просто повод купить новое платье. Настоящая сказка начинается тогда, когда ты съедаешь эклер в гордом одиночестве. Ты смотришь на горы. Тебе не нужен герцог, чтобы чувствовать себя королевой. Особенно если у него треснутый экран и минтай в списке покупок.
В итоге в моем возрасте лучший роман — это тот, где в финале не нужно никого лечить. Или выкупать из ломбарда пальто его племянника.