Дорогие друзья! Если вам понравилась предыдущая история, напишите об этом в комментариях. Сегодня мы продолжаем историю из игры Battle brothers.
Часть 1. Первая кровь
Вот они, мои ребята. Моя дюжина.
Торвальд — здоровяк с медвежьей силой и медвежьим же упрямством. Ему достался топор, обычный крестьянский топор. Говорит, что в роду у них были северяне, но по выговору он такой же северянин, как я рыцарь.
Густав — бывший браконьер. Худой, жилистый, с вечно прищуренными глазами, которые видят то, чего не замечают другие. Праща для него как продолжение руки. Свою добычу он никогда не упускал, а теперь… посмотрим, что скажут враги.
Вандер — тихий, незаметный парень, но именно он в суматохе ухитрился стянуть тесак у убитого сержанта. Пальцы у него липкие, но пока это нам только на руку.
Торстен — пришёл со своими «силами», как он выразился. Силы эти — огромные кулаки и полное отсутствие страха. Или наличие глупости, тут сложно разобрать.
Йост — рыбак. С собой притащил сеть. Спрашивается, зачем нам сеть в бою? Но он убеждён, что рыбацкая хватка и узлы, которые он вяжет, ещё пригодятся.
Ландрих — наш бард. Ну, «бард» — громко сказано. Парень, который знает три песни и умеет играть на лютне, не фальшивя через раз. Вооружён лютней — опасный тип.
Родерик и Ульрих — бывшие солдаты. Настоящие. С ними нам повезло больше всего. У обоих есть короткие мечи, а у Родерика — кожаный доспех, пробитый в двух местах, но всё же доспех. Держатся они вместе, сбито, по-военному, и это даёт нам надежду, что мы не просто сброд.
Эрлинг, Альбрих и Фридрих — три парня, которым пока нечего положить на плечо, кроме собственной злости. Но мы это исправим. В ближнем бою злость — тоже оружие.
У Густава, как выяснилось на первом же привале, есть ещё кое-что. Он развязал мешок и достал шлем. Из черепа тигра. Настоящего, с торчащими клыками, с начищенной медью по краям. Мы уставились на это чудо, а он надел его на голову и оскалился из-под пасти.
— Чтоб враги боялись, — сказал он.
— Чтоб ты сам себя боялся, — поправил его Родерик, но без злобы.
Да, у каждого свои тараканы. С этими тараканами нам и жить.
День первый. Деревня Ниевик
Ниевик встретил нас запахом навоза и дыма.
Маленькое поселение, каких сотни на этой земле — пара десятков домов, покосившихся заборов, тощая скотина на выгоне. Мы вошли в ворота, и первое, что нам преградило путь, были они.
Козы. Целое стадо серых, вонючих, наглых животных. Они уставились на нас жёлтыми квадратными зрачками, постояли секунду, оценивая, есть ли у нас что-то съестное, и, убедившись, что мы сами голоднее любой козы, презрительно отвернулись и принялись рыть копытами грязь в поисках прошлогодней ботвы.
Пастух — старик в лохмотьях, с лицом, похожим на печёное яблоко, — опираясь на корявый посох, подошёл к нам.
— Приветствую, молодые люди, — голос у него был скрипучий, как несмазанная телега. — Что ищете у нас в деревне?
— Мы наёмники, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал. — Ищем работу. Не знаешь случайно, где можно её найти?
— Наёмники? — Старик прищурился, оглядывая наши вилы и рваные рубахи. На его лице промелькнуло что-то вроде усмешки, но он быстро спрятал её. — А, может, и к лучшему. Наш хозяин искал крепких людей для одной работы. Может, как раз для вас. Вон тот дом, большой. Там и спросите.
Дом «хозяина» был не намного лучше остальных — тот же тёсаный брус, та же соломенная крыша. Только размером побольше да крыльцо покрепче. У входа валялась пустая бочка из-под солонины — видно, не бедствует.
Внутри было сумрачно, пахло квашеной капустой и старой мебелью. За столом, покрытым пятнами от вина, сидел мужчина средних лет. Первое, что бросалось в глаза — подбородок. Крупный, квадратный, выдающийся вперёд, словно таран. Таким подбородком можно было бы двери вышибать. Хозяин поднял на нас тяжёлый взгляд и не спеша отложил кусок хлеба.
— День добрый, — начал я, чувствуя, что здесь нужно быть осторожнее. — Мы наёмники. Нам сказали, у вас есть работа.
Мужчина молчал, сверля меня глазами. Потом медленно поднял руку и вытянул палец, указывая на пустую полку у себя за спиной. На полке, на выцветшей бархатной подстилке, лежала… пустота.
— Что там? — спросил я, хотя уже начал догадываться.
— Ничего, — голос у хозяина оказался низким, раскатистым. — Там должен быть мой фамильный артефакт. Серебряный кубок с гравировкой, доставшийся от деда. А теперь там ничего. Потому что бандиты совсем охренели.
Он с силой стукнул кулаком по столу, так что тарелка подпрыгнула.
— Пока мои люди на войне, я многое прощал. Мелкие кражи, потраву, даже драку у таверны. Но это — не мелкое. Это кровная обида. — Он подался вперёд, уперев свой подбородище в сжатые кулаки. — Либо мои люди пойдут их выбивать, но они могут не справиться. Либо это сделаешь ты. Я скажу где они прячутся. Вернёшь мне артефакт — заплачу двести восемьдесят монет.
— Сколько бандитов? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Немного, — отмахнулся хозяин. — Бывшие крестьяне, сброд. Проблем не будет.
— Информативно… — протянул я, бросив взгляд на Родерика. Тот едва заметно кивнул. — По рукам.
Ведь всегда можно передумать. Но денег у нас почти не было, а пустой желудок — плохой советчик.
Сначала мы зашли на рынок — три ободранных лотка, на которых продавали больше молитв, чем товара. Но мы нашли то, что искали: старый топор, два копья с едва заточенными наконечниками и ещё одни вилы. Всё вместе обошлось почти в сто монет, оставив нас с медяками в кармане. Эрлинг, Альбрих и Фридрих наконец-то получили оружие. Не бог весть что, но руки не пустые.
— Запомните, — сказал я, когда мы выходили из деревни. Голос мой звучал ровно, но внутри всё сжалось в тугой комок. Я не имел права учить их тому, чего сам толком не умел. Но у нас не было другого учителя. — Копьё держите крепко, обеими руками. Не хватайте за самый конец — потеряете равновесие. Цельтесь в живот. Туда легче попасть, и оттуда сложнее вытащить, если застрянет.
Я взял копьё у Эрлинга, показал хват. Ладони вспотели, древко скользило — точно так же, как тогда, в первый раз.
— Вилы бьют снизу, под рёбра. — Я перехватил вилы, выставив зубья вперёд, и сделал короткий выпад. — Если ткнёте в грудь — можете напороться на кость. Оружие застрянет, и вы останетесь с пустыми руками. А без оружия вы — мясо.
Фридрих смотрел на свои вилы так, будто видел их впервые. Пальцы его, грубые, крестьянские, сжимали древко то слишком сильно, то вдруг ослабевали, словно он никак не мог найти ту самую грань между страхом и решимостью.
— Если упадёте — не вставайте сразу, — продолжал я, чувствуя, как слова даются тяжелее, чем хотелось бы. — Катитесь в сторону. Хотя бы раз. Враг ударит туда, где вы только что были. А вы уже встанете у него за спиной.
Я посмотрел на каждого по очереди. Эрлинг слушал, чуть склонив голову, и в глазах его горело что-то опасное — не отвага, скорее злость, которую он пока не знал, куда девать. Альбрих стоял молча, опустив взгляд на свой топор, и просто кивнул. Коротко, тяжело, как принимают приговор.
— И не смотрите врагу в глаза. — Здесь мой голос чуть дрогнул, но я быстро взял себя в руки. — Смотрите на оружие. Куда летит топор — туда и уклоняйтесь. Глазами враг вас не тронет. А вот если начнёте смотреть ему в лицо — увидите там то, что заставит вас замешкаться. А замешкаться в бою — значит умереть.
Фридрих побледнел. Не той бледностью, когда вот-вот стошнит, а той, что бывает у людей, которые наконец поняли: назад дороги нет. Губы его шевельнулись, словно он хотел что-то сказать, но он промолчал. Только кивнул, медленно, словно сам себя уговаривая.
Эрлинг, наоборот, усмехнулся. Усмешка вышла нервная, злая — такая бывает у человека, который давно ждал разрешения ударить и теперь боится, что этого разрешения не хватит. Он с силой сжал древко копья, так что костяшки побелели, и повторил про себя, едва шевеля губами: «В живот. Под рёбра. Не вставай сразу».
Альбрих просто кивнул. Без лишнего блеска в глазах, без дрожи. Кивнул так, словно сказал себе: «Значит, так и будет». И от этого спокойного, тяжёлого кивка мне стало почти страшно. Потому что такие люди либо выживают, либо умирают первыми — и никогда не кричат.
— Всё, — сказал я, чувствуя, что больше их грузить нельзя. — Делаем, как учили. Держим строй. Не геройствуем. И помните – это просто работа.
Они оказались на указанном месте — за старым заброшенным амбаром, у высохшего ручья.
Амбар стоял покосившись, крыша его давно провалилась, и изнутри тянуло гнилым сеном и мышиным помётом. Ручей высох ещё летом, оставив после себя только трещины в пересохшей глине, похожие на морщины у старого человека. Мы залегли за кустами, и я насчитал их: восемь. Восемь мужиков, которые даже не выставили часового.
Они сидели прямо на земле, бросив своё оружие рядом — дубьё, мотыги, пара ржавых топоров. Один из них, самый здоровый, с расстёгнутой рубахой и волосатой грудью, грыз краюху хлеба и громко чавкал. Другой, молодой, с жидкой бородёнкой, ковырялся в зубах щепкой и смотрел в небо. Ни доспехов. Ни строя. Ни порядка. Просто толпа голодранцев, которые решили, что воровать проще, чем работать.
Я смотрел на них и чувствовал странную, неприятную вещь: они ничем не отличались от нас. Те же рваные рубахи, те же грязные руки. Только у нас за спиной были вилы и копья, а у них — мотыги и надежда на лёгкую добычу.
Я бросил взгляд на Родерика. Тот сидел неподвижно, положив руку на эфес меча, и смотрел на бандитов с таким спокойствием, будто уже прикинул, кого и как будет убивать первым. Рядом с ним Ульрих тихо перебирал ремни на доспехе, проверяя, ничего ли не болтается.
Я глубоко вздохнул и прошептал себе под нос то, что говорил им только что:
— Строй. Не геройствовать. Это просто работа.
— Восемь, — прошептал Торвальд, сжимая топор. — Нас двенадцать. Идём?
— Идём, — сказал я. — В два ряда, как нас учили. Родерик, Ульрих — в центре. Копья в первый ряд.
Мы выстроились. В тот самый строй, который поставил нас перед смертью несколько дней назад. Теперь мы были по другую сторону. Я смотрел на врагов, и в их глазах читался тот же самый страх. Точно такой же. Глазные яблоки бегали, руки тряслись, один из них судорожно крестился — не глядя, куда попало.
— Вперёд, — сказал я, и мы двинулись.
Восемь против двенадцати. Счёт не в их пользу.
Один из разбойников — молодой, с бешеными глазами — кинулся на Родерика, выставив перед собой короткий кинжал. Родерик не дрогнул. Шаг в сторону, короткий замах, и клинок бывшего солдата вошёл точно под мышку бандита, пробив лёгкое. Тот упал, захлёбываясь кровью, даже не вскрикнув.
Другой бросился на Ландриха. Наш бард попятился, но я уже был рядом. Вилы вошли в плечо бандита — неглубоко, он взвыл и развернулся ко мне, открывая бок. Этого мгновения хватило Ландриху. Бард опустил топор на голову врага, и тот рухнул замертво, даже не поняв, откуда пришла смерть.
Рыбак ткнул копьём, распоров куртку на груди противника, и тот взревел от ярости. Отвлёкся. Этого Йост и ждал. Он развернул свои боевые вилы и всадил их бандиту в бедро. Тот заорал, схватился за рану, и тут же получил удар от Ульриха, который выпрыгнул из строя и приземлился прямо на поверженного врага, добивая его коротким мечом.
— В строй! — рявкнул я, и Ульрих послушно вернулся на место, оставив бандита корчиться в пыли.
Вандер, наш тихий воришка, вдруг сорвался с места и бросился вперёд, схватил бандита за рукав и полоснул тесаком. Лезвие прошло по предплечью, оставив кровавую полосу. Бандит заверещал, попытался вырваться, но Вандер держал мёртво и резанул снова. Тот отскочил, зажимая рану, развернулся и побежал.
— Густав! — крикнул я.
Браконьер, который до этого безуспешно щёлкал камнями, наконец прицелился. Камень свистнул в воздухе и встретился с затылком беглеца. Хруст кости был слышен даже в суматохе боя. Бандит упал лицом вниз и больше не шевелился.
На Ландриха кинулся ещё один, с длинным ножом. Лезвие вошло барду в бок, чуть ниже рёбер. Ландрих охнул, отшатнулся, зажимая рану рукой. Я увидел это и ударил. Вложил в удар всю силу, которой научился, таская снопы. Вилы вошли в спину бандита на всю длину зубьев. Он заорал дурным голосом, забился, пытаясь слезть с железа, но Ландрих, сквозь боль, поднял топор и опустил его на голову врага.
Ульрих рванул к бандиту с дубиной и вонзил меч ему в живот, но бандит, оказавшись живучим, схватил Ульриха за руку и начал молотить дубиной. Первый удар пришёлся в плечо Фридриха — парень подставился, пытаясь помочь. Фридрих охнул, но устоял. Вандер пришёл на помощь, и они вдвоём, Ульрих и Вандер, закололи своего противника, пока тот размахивал дубиной.
Остался последний. Тот, что бился с Родериком. Бывший солдат методично теснил его, не давая ни секунды передышки. Бандит отбивался как мог, но его мотыга против солдатского меча была детской игрушкой. Когда мы подошли со всех сторон, он бросил оружие и поднял руки.
— Пощадите! — завопил он.
— Ты бы нас пощадил? — спросил я, вытирая вилы.
Он не ответил. Родерик коротко, без лишних слов, ткнул его мечом в горло.
На поле боя воцарилась тишина. Тяжёлая, хриплая тишина, нарушаемая только нашим дыханием и всхлипами раненого бандита, которого добил Ульрих.
— Живы, — выдохнул Торвальд, оглядываясь. — Все?
— Ландрих ранен, — сказал я, подходя к барду. Тот сидел на земле, прижимая к боку окровавленную тряпку. Лицо его было белым, как береста, но глаза смотрели осмысленно.
— Жить буду, — прохрипел он. — Неглубоко. Мясо резанул, кишки целы.
Фридрих тоже держался за плечо, но синяки — это не смертельно.
Мы обобрали убитых. Добыча оказалась небогатой — два щита, один хороший клинок, несколько медяков. Но для нас и это было сокровищем.
— Хорошо пошли, — сказал Родерик, когда мы двинулись обратно. — Но держаться строем надо крепче. Вандер выскочил, Ульрих выскочил. Если бы их окружили…
— Не окружили бы, — буркнул Ульрих, потирая ушибленную руку.
— В следующий раз могут, — отрезал Родерик. — В строю мы сила. Поодиночке — мясо.
Я промолчал, но запомнил. В строю — сила.
Дорога обратно в Ниевик тянулась медленно, хотя шли мы бодро. Слишком бодро для людей, у которых только что была резня. Адреналин ещё не выветрился из крови, ноги несли сами, а руки всё ещё сжимали оружие так, будто враг мог выскочить из-за каждого куста. Но никто не выскочил. Поле, лес, пара покосившихся изгородей — и вот уже показались первые дома деревни.
Я приказал остановиться на окраине.
— Вытрите оружие, — сказал я, сам не зная, зачем это нужно. То ли чтобы не пугать людей, то ли чтобы самим выглядеть менее дико. — И кровь с лиц уберите.
Торвальд вытер свой топор о траву, потом о рукав. Вандер старательно тёр тесак о штанину, оставляя на ней тёмные разводы. Ландрих, бледный, с перевязанным боком, просто опёрся на древко копья и ждал. Фридрих растирал ушибленное плечо и смотрел куда-то в сторону, на огородные грядки, где копошились куры.
— Выглядим мы, конечно, — протянул Эрлинг, разглядывая наши порванные и забрызганные рубахи.
— Выглядим так, что нас не захотят пускать даже в хлев, — буркнул Родерик, но без злобы. — Зато живые.
Мы вошли в деревню уже без прежней неуверенности. Не строем, но плотно, кучно, как и подобало людям, которые только что вышли из боя и не собирались расслабляться. Я шёл впереди, чувствуя, как взгляды падают на нас из-за занавесок, из-за плетней, из-за приоткрытых дверей.
Детвора, игравшая в пыли, увидела нас и замерла. Один мальчишка, лет десяти, посмотрел на мои вилы, на которых ещё не просохла кровь, и медленно попятился, натыкаясь спиной на забор. Матери быстро выскочили из домов, схватили детей за шиворот и уволокли внутрь, хлопнув дверьми. Где-то тявкнула собака и тут же умолкла.
— Боятся, — заметил Торстен с непонятной интонацией — то ли с гордостью, то ли с осуждением.
— Пусть, — ответил я. — Лишь бы не мешали.
У колодца мы столкнулись с тем самым пастухом-стариком. Он сидел на срубе, перебирая верёвку, и когда поднял на нас глаза, лицо его изменилось. Взгляд скользнул по нашим замызганным одеждам, по повязке Ландриха, по оружию, которое мы даже не пытались спрятать. Увидел он и то, чего мы не говорили: что работа сделана. И что цена за неё уже заплачена.
Старик медленно перекрестился — не глядя, куда-то в сторону неба, — и опустил голову. Ни слова не сказал. Только верёвка задрожала в его пальцах.
— Пойдём, — сказал я тихо, чтобы слышали только свои.
Мы двинулись дальше, оставляя за собой тишину. Деревня словно вымерла. Только козы — те самые, серые, вонючие — стояли посреди улицы и смотрели на нас своими жёлтыми квадратными зрачками. Но теперь они не рыли копытами землю и не искали еду. Они просто смотрели. И, кажется, впервые за всё время посторонились, давая нам дорогу.
Каллейн — так звали нашего нанимателя — встретил нас на пороге своего дома, прищурившись от солнца. Он стоял, уперев свои кулаки в бока, и разглядывал нас так же, как разглядывал, когда мы только пришли: свысока, оценивающе, словно скотину на рынке. Но в глазах его промелькнуло что-то новое. Уважение? Удивление? Или просто понимание, что мы оказались не теми жалкими голодранцами, какими показались сначала.
Когда я протянул ему серебряный кубок, покрытый грязью и кровью, он взял его двумя пальцами, словно дохлую мышь, и долго рассматривал.
— Цел, — сказал он наконец. — Не повредили.
Он повертел кубок в руках, провёл большим пальцем по гравировке, стирая присохшую грязь. Потом поднёс к свету — солнечный луч скользнул по серебру, и на мгновение я увидел, каким он был раньше: чистый, блестящий, дорогой. Артефакт, доставшийся от деда. Вещь с историей, которой не место в руках разбойников.
— Хорошо, — сказал Каллейн, и голос его прозвучал тише, чем утром. — Хорошо сделали.
Он убрал кубок в сундук, запер на замок и только после этого отсчитал монеты. Двести восемьдесят. Те же самые, о которых мы договаривались. Ни больше, ни меньше. Я спрятал их в кошель, чувствуя, как тепло расползается по телу. Первые честно заработанные деньги. Кровью, но честно.
За нашей спиной, где-то у околицы, залаяла собака. Кто-то из крестьян, осмелев, выглянул из калитки, чтобы посмотреть на нас. Я поймал себя на мысли, что мы больше не казались себе сбродом.
— В городе есть работа, — сказал Каллейн, пряча ключ в карман. — В Камштаде. Там таверна «Седой вепрь», спросите. Если передадите, что от меня, — помогут.
Мы пожелали ему удачи и двинулись в путь. Козы, наконец, соизволили убраться с дороги.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ