…Славка выскочил на крышу, злой, трясущийся, и замер, уставившись на неё. Она была совершенно обычной бабулькой в выцветшем плащике, с фиолетово–седыми кудельками на маленькой головке, сухонькая, с тонкими ручками, сложенными на коленочках в «замок», со слабыми ножками, спрятанными в песочного цвета чулки, в туфлях с широкими, «ортопедическими» носками, про которые отец говорил «Прощай, молодость!».
Да, на этой бабульке, которую Славик растерянно рассматривал, были вот такие туфли. И да, она, бабушка, была самая обычная. Славик таким уступал место в трамвае, с такими толкался в очереди в продуктовом, такие сидели на лавках у старых, с облупившейся краской, пятиэтажек. И там им, бабкам, было самое место – на солнышке, в тишине и покое, они там «доживали». Или «доходили», как, ухмыляясь, говорил отец.
Но вот только Славкина бабулька, на которую он, оторопев, уставился, сидела не на лавке, а на крыше, на самом краешке зеленого, стылого от непогоды металла, сидела, свесив ножки вниз, и смотрела вперед. Тонкая полоска закатного солнца, прикрытая тяжелыми, иссини–черными тучами, чуть слепила глаза, и женщина прищурилась. Потом, повозившись рукой сбоку, достала беретик, натянула на голову, заправив скрюченными артритом пальчиками кудельки внутрь шерстяного убора. Её лицо было румяным от падающего на него отсвета.
Славка сглотнул.
Бабка тут ни к месту! Совсем ни к месту! Всё должно быть не так! Только он, Славик, несчастный, попавший в беду, всё решивший и шмыгающий носом, растрепанный, зеленая крыша, ребристая, скользкая от дождя, кое–где проржавевшая, прищур солнца, злой, насмешливый, жестокий, и ползущий внизу туман. И всё! И полет, короткий, страшный, тот, после которого Славика не станет, а мать будет всю жизнь мучиться, заламывать руки и рыдать над его, Славика, могилкой. Так Слава отомстит ей, он так решил.
Шерстяной берет спутал все карты, сбил со Славика спесь и решимость. Почему–то при зрителях стало неловко, не хотелось, чтобы бабулька принялась кудахтать и охать, истошно кричать: «Помогите, люди добрые!», хватать Славу за руки, штанины, ботинки… И все те, кто сейчас, как муравьи, бегут внизу по тротуару, задерут голову, и Славика узнают, позвонят матери, и она прибежит с работы, жалкая, в слезах, станет кричать, чтобы Слава одумался, что она его любит и не переживет!..
Отец Славика, Николай Викторович, работающий в каком–то НИИ, сказал бы про эту женщину «нормотипичная». Это слово проскальзывало у Николая довольно часто. Сосед Цветков совершенно не нормотипичен, его жена вообще с отклонениями. Учительница Славки — «норма», а вот преподаватель труда, старик Клементьев, который учил когда–то маленького Коленьку сколачивать табуретки, давно перешел грань «нормальности».
Папа Славки много знал, был очень умным, что–то вроде психиатра, но только не лечил, а лишь наблюдал, фиксировал, писал статьи. Одним словом, научный работник с большой буквы. Сам он про свою работу говорил так:
— Я, Славка, слежу, как дурнеет наше общество. Ты себе не представляешь, сколько накопилось у нас плохих качеств. Да взять хотя бы твоих одноклассников…
Николай уже вдыхал побольше воздуха, чтобы рассказать сыну, как у них, у одноклассников, всё несовершенно, но тут в разговор встревала Славкина мама, Светлана.
— Перестань, Коля! Это не этично! Слава дружит с этими ребятами, они все очень хорошие. Замолчи немедленно! Твои научные умозаключения противно слушать!
Отец тут же вспыхивал, и родители принимались ругаться.
Нет, маме не нравится, что он говорит. Да, она вышла за него замуж, зная, какой он, но…
— Ты изменился, Коля. Стал жестоким, судишь, оцениваешь, а сам…
— Я просто вырос, дорогая. А ты так и осталась девчонкой, верящей, что люди кругом тебя сказочно прекрасны. Открой глаза, сними свои розовые очки. Мы живем в мире уродства и вырождения. И Славик должен это знать!
Светлана зажимала уши руками, отрицательно мотала головой, уходила из комнаты.
Да, она полюбила его таким – умным, с неслыханно большим багажом прочитанных книг, талантливым. С ним было не стыдно сходить в гости, в театр, он умел поддержать беседу. Правда, казался Светкиным подружкам немного занудным, но это лишь их зависть!
В качестве мужа Николай тоже был как будто хорош, ну, или Светланка не знала, как может быть по–другому, не задумывалась.
Коля выбрал ее, приметил, стал ухаживать и делал это красиво. Не торопил, «в койку» не тянул, ждал. Дождался, был осторожен и нежен. А еще всегда хвалил Светочку, какая она у него умница.
Девчонка, живущая одна, в чужом городе, истосковалась по похвале. Матери и бабушке, с которыми жила все детство, угодить было сложно, Света всегда была «криворукая», «не уродилась», глуповатая и наивная.
А Николай относился к ней совсем по–другому. Он ее уважал, ставил на пьедестал, читал стихи и шептал такие слова, от которых Светино сердце ухало сначала вниз, куда–то ниже живота, а потом взлетало высоко–высоко, к самому горлу, не давало дышать…
Света проходила у него в НИИ практику, занималась скучной бумажной работой, вела статистику, оформляла какие–то заключения. Николай заметил ее среди сотни таких же среднестатистических девушек. Света была очень «нормотипичной», его полностью устроила. И понеслось…
Поженились. Николай тут же захотел детей. Света родила Славика, рожала неожиданно тяжело, долго восстанавливалась.
Коля был недоволен таким положением дел, но валил все на врачей.
— Криворукие! Засудить бы их всех! Да–да! Я ещё выведу этот роддом на чистую воду! — возмущался он, когда Света наконец приехала с новорожденным Славкой домой.
Славик был совершенно не похож на отца, рыженький, с бледной кожей, светлыми, почти белыми бровками. Коля хмурился, качал головой, но молчал, тем более что ребенок проявлял такую радость при виде папы, что все его «недостатки» в виде морковно–рыжих волос тут же ушли на второй план.
Мальчик раньше, чем сверстники, пошел, раньше заговорил, в три знал все буквы, в четыре читал по слогам, спасибо Колиной матери, Полине Федоровне, в пять с половиной Николай решил, что ребенка пора определить в школу.
— Он у нас не просто нормотипичный, Света! Он выше нормы, лучше! Это надо развивать.
Развивали. Школа, кружки, плавание. Света водила сына везде, куда записывал его отец, — спортивная секция, скрипка, театральная студия. А вечером оба – она и Славка – отчитывались об успехах.
Николай Викторович слушал, медленно потягивая из чашечки тонкого, полупрозрачного фарфора чай, отправлял в рот кусочки пастилы, кивал, иногда хмурился. Это значило, что успехи сегодня не столь выдающиеся, как ему бы хотелось. Но он, Коля, знает, что развитие–то идет скачками, и есть в нем «плато», места застоя, накопления, после которых, как из сорванной болячки, хлынет свежая ярко–красная кровь, поток достижений и его, Колиного, признания. Да–да! Ну а как по–другому? Чей сын Славик? Николая Викторовича! То–то и оно…
Славка рос, отец старел. Он был на одиннадцать лет старше матери, уже ходил с седыми висками – от переживаний, как он пояснял.
О чем переживал? О мире, конечно. Исследования приносили неутешительные результаты – дети глупели, взрослые черствели, искусство уходило в никуда…
— Ну ничего, Славик. Ты и такие же, как ты, ещё выплывите. Я–то этого уже не увижу, не доживу, – тут следовала трагическая пауза, и Коля ждал, что жена и сын кинутся убеждать его, что жить он будет долгого–долго, что еще понянчит гениев–правнуков, что…
Но Светлана почему–то не «кидалась убеждать». А Слава отворачивался и хмурился, становясь похожим на отца…
Родители стали всё чаще и чаще ругаться. Почему, от чего вдруг – Славка не знал, ему не рассказывали, гнали делать уроки.
Но так же бывает, что взрослые ругаются. Это нормально. Отец сам говорил, что это просто путь, ступенька на новую высоту.
— Поругаются и перестанут! — уверенно кивал и Славкин друг Мишка.
Мишины родители были не из «нормотипичных», а попросту алкоголики. Николай Викторович их не любил, запрещал сыну дружить с Михаилом. Но как тут не дружить, если Мишка добрый, веселый, с ним легко и просто…
Ругаться мать с отцом, вопреки надеждам, не перестали…
Однажды Славик, вернувшийся из бассейна, уставший, замер в прихожей.
На кухне кричала мама.
— Да как тебе в голову пришли такие мысли, Коля? Это же твоя мать! Твоя, понимаешь?! У нас большая квартира, давай возьмем ее сюда, будем помогать! Я давно предлагала! Нет? Хорошо, тогда наймем сиделку. Сейчас можно найти хорошую, опытную. Но сделать так, как ты… Так… Это жестоко, это черство и гадко, Коля! Это как выкинуть старую собаку на улицу!
Она осеклась. Сравнивать свекровь со старой собакой было, пожалуй, чересчур…
Отец что–то устало ей отвечал. Славка разобрал только несколько слов: «закономерно», «я всё продумал», а потом ещё что–то про маму.
Папа почему–то сказал, что разочаровался в ней, что она, как оказывается, совершенно его не понимает, а то, что смеет повышать на него голос, это вообще ни в какие рамки не лезет. Он, Коля, ее выбрал, изучив, конечно, предварительно ее «древо». У Светы не было отца, рано погиб, но тоже был хорошим человеком. Мать — довольно успешная, умная женщина, бухгалтер. Бабушка по материнской линии – бывшая заведующая детским садом.
— Все же хорошо! Всё, казалось бы, Света, отлично! — развел руками Николай, глядя на прямую, дерзкую спину жены, отвернувшейся к окну. — Но, видимо, я чего–то не учел. Что–то в родственниках… Некая червоточина. Ты должна во всем слушаться меня, поддерживать. Без меня ты никто.
— Благодаря тебе я никто, — тихо поправила его Светлана. — Хотя, ты прав. Я сама виновата. Боже, ты меня выбрал! Ты анализировал… Ты… Да, я помню, как гордилась тогда, что ты выбрал меня. Не Скворцову, не Панину, а именно меня. И я–то, глупая, думала, что это по любви, по воле сердца… — Светлана усмехнулась. — А оказывается, ты что–то там анализировал… Господи! Бабу Полю я тебе никогда не прощу! Никогда, понял? Пошел прочь!
Славка, растерянный, голодный, поймал случайный взгляд матери, брошенный в щель между дверью и стеной, не дал ей ничего сказать, выскочил вон из квартиры, помчался вниз по лестнице, вылетел из подъезда. И сломя голову побежал по тротуару. А в ушах еще звенел мамин голос и ее «Пошел прочь!».
Выгнала. Выгнала отца. Как же так?! Что же теперь будет? Как они станут жить? Папа всегда и всё знает, умеет, подсказывает, направляет. А теперь что?
Наконец парень остановился, согнулся пополам, уперся ладонями в колени, стараясь отдышаться…
— Нет, это ерунда. Она сгоряча. Завтра все будет по–прежнему! Я решил Славка и побрел домой…
А утром все и произошло. Николая Викторовича выставили с чемоданом и кульком, даже завтраком не покормили. В чемодан мать покидала рубашки и костюмы, ботинки и нижнее белье. В кулек собрала тапки и какую–то мелочь, которую сгребла с тумбочки – одеколоны, блокнотики, стопку карточек из магазинов, газетные вырезки, которые отец так любил хранить.
— …Да что ты творишь?! — орал Коля, бегал вокруг, пытался выхватить и вернуть на место своё имущество — флакончики, расчесочку, очки, приготовленные, чтобы перед сном почитать книгу, непременно классику...
Но Светлана ловко уворачивалась.
— Одумайся, Светка! Втемяшила себе в голову что–то, потому что дурная, потому что ничего ж в твой голове нет кроме пустой гнили! Хватит, всё! А ну отдай!
Он даже замахнулся на нее.
— Пошел вон, понятно? Что?! — Слава видел, как мать усмехнулась, нехорошо усмехнулась, зло, беспощадно. — Ударишь? Только и умеешь, что кулаками размахивать. Иди теперь, маши ими в другом месте.
И совершенно спокойно, с видом победителя, она вышла в прихожую, бросила кулек на пол, в нем что–то звякнуло, разбилось. Очки, наверное.
— Ты сама у меня сейчас пойдешь! Ты сейчас у меня голая по улице побежишь, слышишь! — раскраснелся от возмущения отец. — А потом на коленях приползешь, будешь проситься домой, а я тебя не пущу, я…
И Света ударила его. Дала пощечину, звонкую, такую, что стало больно руке. Женщина сжала ее в кулак, спрятала за спину и, приподняв бровь, прошептала:
— Это мой дом, понял. Мой. Ты сюда пришел, а теперь уходишь.
— Слава, твоя мать сошла с ума! Она опасна для общества! Я позвоню на работу, и тебя, Светка, уволят, поняла? Что ты творишь, дур а?! — тыкал в жену пальцем Николай, раздувал щеки на худом, вытянутом лице, корчил недовольную гримасу, от чего кончик его носа шевелился.
А Светлана уже открыла входную дверь и выбросила на лестничную площадку чемодан, замахнулась кульком.
Николай охнул, вцепился в пакет, вырвал его из рук сумасшедшей, зарычал, а потом ушел, всё еще повторяя, что сообщит, куда следует, и Светлану закроют в сумасшедшем доме.
Со Славиком отец не попрощался, наверное, забыл.
— Мам, а что происходит? — наконец спросил парень у матери, которая очень тщательно, с каким–то остервенением подметала в прихожей пол.
— Я больше не стану жить с твоим отцом. Он будет существовать отдельно, — не поднимая головы, ответила Света. — С сегодняшнего дня.
Славик оторопело смотрел на худую спину матери, потом прошептал:
— Ты же шутишь? Вы просто поругались, а потом все станет, как раньше, да? И папа вернется!
— Нет, — Света покачала головой, улыбнулась. — Как раньше, больше никогда не будет. Наконец–то. Папа не придет. Но ты всегда можешь позвонить ему.
И ушла на кухню, загремела посудой, даже, кажется, запела. Потом полилась вода...
Славка не ходил сегодня в школу, прогулял. Не до того ему! Надо подумать, обмозговать…
И как же теперь всё будет дальше? Как жить без отца? Почему–то это пугало и заставляло потеть Славкины ладони. Отец терпеть не мог, когда Славик брал его за руку своими потными ладошками, отталкивал, вытирал свои руки о пиджак или куртку.
Надо позвонить отцу, спросить, что теперь делать.
Славик, вот уже полтора часа бродивший по улицам, вынул из кармана сотовый, набрал Николаю Викторовичу. Но тот не ответил, а потом и вовсе сбросил звонок.
Славик начал злиться. Он всё звонил и звонил, а отец всё сбрасывал его вызов.
Наконец ответил.
— Что? Она тебя подослала? Передай своей мамаше, что она сама, сама должна приползти ко мне на коленях, ноги целовать и валяться в пыли, и вот тогда я, может быть, к вам вернусь. Понял? Понял ты? — заорал отец так, что у Славки зазвенело в ушах.
— Па, да я не про это. Я хотел спросить, я… — протянул парень.
Но отец не дослушал, обозвал их с матерью «т варями» и бросил трубку.
Но Слава не плохой! Папа все неправильно понял! Это мама поступила плохо, а мальчик тут совершенно ни при чем!
И она, мама, даже не объяснила, почему всё так. Значит, она не права. И из–за нее папа злится на Славика, отвернулся от него, кричит…
Вечером Светлана молчала, пила кофе, чашку за чашкой, курила, выдыхая дым в форточку, хмурилась. А на следующий день заявила, что им со Славкой надо забрать к себе бабу Полю, папину мать, Славкину бабушку.
— Зачем?! У нее же есть своя квартира. Нам будет тесно тут… — протянул Славик. Папа говорил, что бабушка стала «не нормотипичной», это было неприятно. — И баба Поля странная, она кукухой поехала!
— Замолчи! — ударила по столу ладошкой Светлана. — Бабе Поле просто нужен уход, она уже старенькая. Она много для нас сделала, Слава! Помогала мне, пока я была беременна. И когда было трудно с продуктами, а у нее были «заказы», она все отдавала нам. И сидела с тобой, потому что я ходила на работу, а ты в садике постоянно болел. Слава! Ну это же так понятно, так очевидно! Как ты не понимаешь?! Так будет правильно…
Славка поднял на мать строгие, оценивающие глаза. Он не знал, как правильно. «Правильное» решение знал у них только Николай Викторович…
— Ты всё решила за всех. А я не хочу! Ты всё разрушила! Почему? Почему?! — Славка вцепился в скатерть, скомкал углы.
— Мы с твоим отцом больше не можем жить вместе. Просто не можем. Мы разные люди, и… И он решил сдать бабу Полю в интернат. Но это же наша баба Поля, Славка! Это же твоя бабушка!
Светлана не стала больше ничего объяснять, разжевывать, доносить до сына простыми словами. Ни к чему! Он уже большой, должен сам все понять! Да и потом, раз мама сказала, значит так и будет.
Парень вскочил, ушел к себе в комнату…
Он всё придумал. Пришел на следующий день из школы домой, удостоверился, что матери нет дома, вырвал из тетради листок, написал, что во всем виновата именно Света, и что она уничтожила его жизнь. Пока писал, сам распалял себя, ковырял старые обиды, как корочки на царапинах. Грехов у мамы набралось много. Но самый главный – она выгнала отца. ОНА так решила. ОНА теперь перевозит к ним в дом сумасшедшую бабу Поле. ОНА…
…Славка стоял на крыше, его рубашка надувалась сзади парусом от холодного, пропитанного изморосью ветра. По спине побежали мурашки.
Бабульке тоже, видимо, стало зябко, она передернула плечиками, оглянулась, заметила мальчишку.
— Здрасьте, — выдавил из себя Вячеслав, сглотнул.
— И вам не хворать, коль не шутите. Тоже на солнышко пришел поглядеть? Садися, ооот тут местечко для тебя. Ага! — Качнулся шерстяной беретик, сухая тонкая ручка указала на место рядом с собой.
Слава хотел крикнуть, что не для этого сюда пришел, что не до заката ему, что там, в квартире, на кухонной скатерти, лежит записка, в которой он, Слава, проклял мать за то, что она испортила их с отцом жизнь.
Но не крикнул, подошел, осторожно ступая по скользкой кровле. Славке казалось, что подошвы кроссовок ужасно гремят, и все уже заметили, что на крыше кто–то есть, сейчас вызовут пожарных, полицию, начнется шум, суета, и ничего из Славкиной задумки не выйдет.
— Да садись, не спеши. Успеется, — сказала бабулька, как будто знала, зачем этот мальчишка прибежал на крышу. — Гляди, солнышко с землей целуется.
Слава поднял глаза, прищурился, наблюдая, как потихоньку смыкаются, словно уставшие веки, полоски облаков, прячут солнечный всполох.
Солнышко с землей целуется… Лицу Вячеслава вдруг встало жарко, мальчик судорожно втянул воздух ноздрями.
Ведь так говорила баба Поля, когда летом сидели на крылечке ее одноэтажного, выкрашенного в синий цвет домика и смотрели на вечернюю зарю. Слава плохо помнит это время, он был маленький, а потом отец запретил возить его на дачу, покупал путевки в лагерь. Но ведь было! И там, на горизонте, хорошо видном с пригорка, солнце, действительно, целовалось с землей…
А потом вспомнилась баба Поля, которую он видел месяца два назад. Дряхлая, высохшая, с потерянным, напуганным своей беспомощностью взглядом…
Старушка, пока Славка вспоминал, завозилась, заелозила, как будто устраиваясь поудобнее, потом чуть подалась вперед, ткнула вниз пальцем.
— Вон туда, — констатировала она.
— Что «туда»? — не понял паренек.
— Ну, туда сигай. Там место попросторнее. А то тама машины, — рассуждала она, размахивая рукой. — А тама сирень. Сирень жалко. Она тута давно. Хорошо сидим, да? — вдруг улыбнулась она, кивнула сама себе. — Скоро совсем тепло станет, красота! Но… Но тебе, поди, всё равно. Ты ж того–сь, — пожала она плечами. — ШлепОчком бряк на асфальт, люди набегуть, приедут врачи, тебя увезут. И в землюшку, кормилицу нашу, и упрячут. А лето все равно будет, но без тебя… А мож не надо? — протянула она вдруг жалостливо, потерла пальчиками глаза.
— Что не надо? Знаете, не ваше дело! И вообще, пожилым на крыше не место, это опасно! Идите домой! — разозлился Славик.
— Дык а где ж нам место, милый? — пожала плечиками бабулька, поправила воротничок плаща. — Везде мы в тягость, везде ни к чему. Пока на ногах стоим, головой светлы, то еще терпят нас, а потом… Ну ничего, нам недолго ещё. Это вы, молодые, попрыгаете, даст Бог, а нам мало отмерено. Так хоть последними денечками полюбоваться. Да…
Славик нахмурился. Отец терпеть не мог, когда старики плакались о своих немощах и неустроенности, высмеивал их вечное «А вот в наше время…», утверждал, что пожилые–то, как сыр в масле, катаются, все условия им, все удовольствия, а им все мало!..
И Слава тоже так думал, но...
— Идите домой. Вас там ждут, ищут уже, наверное, — строго приказал он. — Вечно вы создаете проблемы!
Так говорил отец о бабе Поле. Она создавала проблемы. То уходила куда–то, не говорила, куда, и ее искали, то забывала выключить конфорку, и от сгоревшей картошки по дому полз едкий, удушливый запах, то выносила мусор, и дверь квартиры захлопывалась, то… Одним словом, создавала проблемы.
— Да–да, сейчас! Сейчас пойду. Только вот… — старушка замялась. — Тебе ж без меня скучно будет, да? Я уйду, а ты тут один… Наворотишь еще дел! Зря ты. Зря! — Она уверенно закивала.
— Я сам решу! — сжал Славка кулаки.
— Сам. Сам, это конечно. Но мамка, поди, беспокоится.
— А вот пусть теперь локти кусает, пусть! Она все испортила, она всю нашу жизнь перековеркала. А я не дам! Я не хочу! Она отца выгнала, выставила за дверь, теперь тащит к нам бабушку. А я не хочу! Я имею право сам решать!
— Право–то ты имеешь… Но… Значит по–другому было невозможно… Так бывает, что надо разрубить, разрушить. Чтобы спасти… — тихо ответила женщина.
— Что разрушить? Разрубить что? Знаете, взрослые всегда думают, что они наши хозяева, что они вправе все решать – кем нам быть, что делать, чем заниматься, увлекаться, жить с обоими родителями или только с матерью. А вот и нет! И пусть остается одна, раз она такая! Мы жили нормально, а потом…
— Потом будет уже поздно, сынок. Надо сейчас… Ты поговори, ты спроси. И вот если уж и тогда решишь, что не надо тебе «быть», то сигай. Только сиреньку не трогай, не ломай. Пусть она будет, люди другие будут, и лето, а тебя не будет. Никогда больше не будет. Помучаешься немного, как уж без этого, а потом всё. Конец. Никогда уж не придется…
Это «никогда» как–то странно ухнулось внутрь сознания, загудело там. Никогда… И никогда не увидит он больше отца, никогда не сядет за руль машины, никогда не поцелуется с девчонкой, никогда никто больше не скажет о том, что Славка–то у нас «голова»!.. Ни–ког–да. Три слога, семь букв… И крик в конце «А–а–а–а!»…
Славка испугался. Нет, не за мать, ее он пока ненавидел. За себя. Как же так?! И самое страшное, что будет больно. Бабка сказала, что будет. Она знает, она жизнь прожила!..
На крыше стало вдруг темно и холодно. Облака совсем стянули красную полоску заката, спрятали ее, завихрились, задымили промозглыми сумерками. И захотелось домой.
Но… Но надо и старушку увести. Она сама не доползет до лаза на чердак, кровля совсем скользкая!
— Пойдемте к нам, чаю попьете, — вдруг предложил Славик.— Тут вам не место! Это опасно!
Он уже наклонился, потянул женщину за рукав плащика, но она схватилась ручонками за перила, упрямо покачала головой.
— Нет. Я тут хочу. У вас я ни к месту буду. Только возня лишняя. Иди. А я останусь, — велела она.
— Нет.
— Да! — Бабулька даже подпрыгнула, желая показать свое решительное упрямство.
И тогда Славка, пыхтя и оскальзываясь, пошел к чердачной двери.
Он сейчас позовет кого–нибудь. Маму! И они вместе уведут старушку прочь, помогут, найдут ее дом!..
…Светлана удивленно слушала Славкины сбивчивые объяснения, потом он просто схватил ее за руку и потянул за собой.
И они побежали на последний этаж, потом полезли по железной, без перил, лестнице, Славка распахнул дверь на крышу, показал пальцем туда, где сидела пожилая женщина.
Света сначала щурилась, пытаясь разглядеть что–то в сумерках, потом нахмурилась.
— Что за шутки, Слава? Ты всё выдумал? И зачем ты ходил на крышу? Зачем привел меня сюда? Нет тут никакой старушки.
— Она была! Вон там сидела, правда! А ей тут не место! Мама, а вдруг она упала? Соскользнула или голова закружилась, и…
Он кое–как подошел к краю, заглянул за перильца…
Света встала рядом, схватила его за руку, закрыла глаза.
Внизу никого не было. Вернее, были только те, кто и должен был быть – дворник, прохожие, вспыхнувшие вдруг разом фонари, собака, бегущая по газону.
— Ушла, наверное, да? — с надеждой посмотрел на мать паренек.
— Наверное…
— Она говорила, как баба Поля, что солнце с землей целуется. Помнишь, бабушка тоже так…
Света неловко опустилась на колени, потом села, вытянула ноги вперед. Лицо ее стало грустным, глаза заблестели. На крыше было прохладно, но Светлане нравилось, это остужало голову, на пользу!
— Помню. Баба Поля в интернате. Папа оформил документы, он имеет право… — Светлана бессильно опустилась на стул. — Я пришла к ней сегодня, навестить…А она… — Славка заметил, как у матери задрожали губы. — У них был ужин. Каша. У них часто каша. Санитарка сказала, что так им легче жевать. И бабе Поле не дали ложку. Просто забыли. Не хватает персонала, все спешат, я понимаю… И она… Слава, она ела руками, плакала и ела. Она постеснялась попросить. Она… Славка, милый, ты прости меня. Надо было сразу рассказать, но… Но я думала, что отец должен остаться для тебя хорошим, он же твой папа! Я думала, что мы просто заберем бабушку, будем ей помогать. И ты со временем всё сам поймешь… Слав, ей там не место. Она должна быть дома, чтоб уютно и чай по вечерам, а не казенная комната…
Света заплакала. Её–то мама была ещё «ого–го», звонила, строго спрашивала, как идут дела, что–то планировала, указывала, контролировала. Её время пока щадило, а вот Полину Федоровну – нет…
Славка не знал, что делают вообще с плачущими матерями. Но свою он просто обнял и прижался к ней, как раньше, в детстве, на даче, летней ночью, когда ему снились страшные сны, и он просыпался весь мокрый от холодного пота, напуганный и растерянный. Но мама была рядом, он шлепал босыми ногами к ее кровати, подлезал под одеяло, прижимался крепко–крепко и плакал. Ему было страшно рассказать, что приснилось, страшно, что мама тоже испугается. И она не спрашивала, а гладила Славика по спине и шептала, что всё хорошо.
И он сейчас шептал это матери. А она слушала, кивала и снова плакала. А записка, прощальная, страшная, лежала в мусорном ведре. И это отменяло все «никогда», которые надумал себе Слава…
…Забрать к себе бабу Полю было делом нелегким. Отец утверждал, что Света просто хочет получать пенсию свекрови, потому так и суетится, хочет, чтобы та переписала на нее всё свое имущество, запрещал главврачу пускать Светлану в интернат. Но как–то так получалось, что Свету все же пропускали, «закрывали глаза», делали вид, что заняты.
А потом Николай привел нотариуса, и баба Поля оформила дарственную своей квартиры и дачи на него, на Коленьку. Невестке и внуку не досталось ничего.
Это была цена свободы бабы Поли.
— Да забирай! Забирай эту старуху! Баба с воза, как говорится… — даже как–то радостно махнул рукой Николай. — Так даже удобнее.
И Полина Федоровна переехала к Свете и Славику. Было ли это легко? Нет. Но зато одно важное «никогда» точно случилось. Славик и его мама никогда не будут сожалеть о том, что бросили бабу Полю.
И часто потом Вячеслав вспоминал ту старушку на крыше, которой там было совершенно не место. Откуда она взялась? Он задирал голову, высматривая ее снизу, со двора, но так ни разу больше и не увидел. И среди жильцов такой не было. И быть не могло…
Но иногда, смотря на закат, Славик вспоминал эти кудельки и беретик, такие несуразные на крыше, но такие в тот вечер нужные. Они оба, Славка и бабулька, оказались в нужное время в нужном месте. И это хорошо. А уж была ли она на самом деле или это лишь видение, Славке все равно. Главное, что для бабы Поли, мамы и Славика солнце много–много раз будет целоваться с землей. Жаль, что папа этого не понимает. Он считает их «не нормотипичными», а если по правде, то вообще немного «ку–ку». Да и пусть считает. На то он и ученый, чтобы заблуждаться. Ни одна наука в мире еще не объяснила любовь. Она просто либо есть, либо нет. У папы ее не было…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".