Вот хотел Алён и тебя чем нибудь порадовать... Рассказ старый, но помню тебе понравился.
Безномерной барак на пустыре
Побиты заколоченные окна.
И ветхий клён, давнишней бурей согнут,
Весь год в одной, октябрьской поре.
Этот, покосившийся от времени, и жизненных передряг барак на краю микрорайона Индустриальный, был как бы символ города. Возведенный на пустыре во времена индустриализации и "подъёма с колен" молодой республики, он пропустил через себя много поколений. Первые обитатели, те кто собственно его и строил были люди "разношёрстные", репрессированные, кулаки, казаки одним словом "ссыльные" или "декабристы" ну и "джентльмены удачи" люди лихие, куда ж без них. Строили быстро, на подъёме, что бы к зиме успеть переселиться из землянок, вырытых неподалёку. Так же рос как на дрожжах, промышленный комбинат, втягивая в себя как в воронку все больше и больше людей и обрастая все новыми постройками. Но барак жил своей обособленной жизнью, все перемены и надежды на лучшую жизнь обходили его стороной. "Система коридорная, на двадцать восемь комнаток всего одна уборная..." Донской казак Прохор отмахавший шашкой сначала у Деникина, потом у Буденного и угодивший на пять лет в лагеря, жил в крайней комнате со своей женой Настасьей и двумя сыновьями Николаем и Пашкой. По причине ранения в гражданскую и "ударного" труда на строительстве Беломоро Балтийского канала правая нога Прохора не сгибалась и ходил он с трудом, припадая на нее и тяжело дыша. Поэтому Прохор был пристроен на лёгкий труд, махал метлой на территории комбината и жили они на его небольшую зарплату, да на Настасьину работавшую там же прачкой. В комнате напротив проживал Мишка Баламут с супругой своей Ариной и дочкой Адой. Мишка в миру Мойша был сыном Одесского раввина и то ли греческой то ли румынской контрабандистки. Круговерть гражданской и красно - белого террора забрала родителей и отлично учившийся гимназист Мойша оказался на улице, где прибился к такой же безотцовщине и приобрёл много "интересных" навыков. Одним из главных, умение изобразить любой документ и подделать любую подпись. Попытка рисовать денежные знаки правда закончилась печально и оттрубив назначенные ему шесть лет Мойша - Михаил остепенился и осел в бараке. Однако же на завод не пошёл, а пристроился где то в комунхозе в должности то ли писаря, то ли нарядчика.
- Рожа жидовская! - как иной раз приняв на грудь, величал его Прохор.
Хотя говорил это без злобы, так больше для порядка, Мишка человек был неконфликтный и всегда выручал, на шкалик ежели опохмелится или курехой делился, не жалея.
- Мало мы вас порхатых пороли!
- Ой раздухарился атаман! Гляньте на него граждане! Одна нога пишет, другая зачёркивает! - не оставался в долгу Мишка.
- Кончилось ваше время, псы царевы!
- Тьфу ты нехристь обрезанная- ругнется в очередной раз Прохор и пойдёт к себе в комнату принять на ход ноги.
Мишка ему компанию не составлял потому что к спиртному был равнодушен. Все больше папиросы предпочитал. Курил редко, да метко. Производил какие-то манипуляции с мундштуком вытряхивал табак, потом опять его туда забивал.Окутывался дымом пряным и шальным, после чего вид имел задумчивый и одухотворённый. Ещё одной из ярких постоялиц барака была Люська, для своих Люся Неженюся, так ее прозвали наверное за то, что все пробовали, хвалили, но за муж никто не брал. Хотя и была раньше семья нормальная, муж снабженец, чеченец Ахмет, любил ее больше жизни, но грячая кровь и страсть к играм азартным до добра не довели... Как то ночью за ним пришли и поехал Ахметка в края далекие и холодные, без права переписки. Все что было в квартире хорошего изъяли, да и квартиру саму в счёт погашения недостачи. А Люське вместе с сыном Русланом пришлось в барак перебраться. Но духом не падала, работала где-то в торговле и со временем обзавелась ещё и двумя дочками Иркой и Светкой, но уже не пойми от кого. Из "постоянного состава" самым серьёзным был лишь один Арсений Палыч, то ли троцкист, то ли оппортунист, леший их там разберёт, но оттрубив своё, на партию и правительство обиды не держал, вид имел всегда серьёзный и всё свое свободное время посвящал чтению книг и прессы. Остальные же жильцы были "временного пребывания" кто недавно освободился и не имел ни кола ни двора, кого за грешки всякие обязали к исправительным работам. Их трудоустраивали и селили в барак, но тяги к ударному труду во благо и во имя ни кто не испытывал. Пьяные оргии, дым коромыслом, женщины с рихтованными фейсами, полуголодные и одетые кое как детишки, больше похожие на озлобленных волчат, дополняли картину "равенства и братства". Так и жили, отношение других жителей микрорайона к барачным и их детям было как к изгоям. Те же не комплексовали и сбившись в стаю не давали своих в обиду. Частые облавы НКВД, были делом обычным и повседневным, среди ночи выводили из барака, матерящихся мужиков, полупьяных баб шипевших и посылавших проклятия на голову мусорам, трущих глаза полусонных детишек, которым объясняли о преимуществе жизни в детдоме. На время наступала тишина и покой, пока не заезжали новые...
. Нет времени для памяти. Она
. Часов, календарей не наблюдает.
. Но там, где штукатурка отлетает,
. Там накрест дранкой схвачена стена.
. Здесь люди танки видели во сне.
. А их то награждали, то сажали.
. Здесь нас рожали. Почитай скрижали
. Над общей дыркой, прямо на стене.
После "зачисток" барак выглядел сиротливо и уныло. Вырванные вместе с замками двери жалобно скрипели, как будто жаловались кому то на свою судьбу, разбитые окна с остатками занавесок сиротливо смотрели куда то вдаль, словно надеясь на что-то... Оставшиеся из постоянного состава продолжали жить своей немудрёный жизнью, взрослые на работу, шкалик на выходные или вечером, детвора в школу, после которой находили себе развлечения, шлялись по посёлку, вступали в драку с фабричными, курили папиросы и "толковали за жизнь". Верховодили и были "в авторитете" Пашка сын Прохора среди шпаны "Паха" и Руслан Люськин по кличке "Абрек". Они сколотили вокруг себя малолетнее "отрицалово" и "учили жизни". Другой сын Прохора Колька напротив отбился от "правильных пацанов" и пошел по своей дороге. Председатель совета дружины, комсорг класса, отличник и спортсмен, большее время проводивший с книгами и тетрадями и активный участник всех школьных мероприятий и олимпиад. Мать Настасья сыном гордилась, Прохор покашливал в кулак от удовольствия, пацаны не понимали и не принимали его "увлечений" но не трогали. Пахин брат, это серьёзно! Время шло, пацаны взрослели и уже приударили "по взрослому" за барачными девчонками. Колька выбрал себе Адку девочку положительную и круглую отличницу, Пашка с Руськой соответственно Ирку и Светку, дочек Люськиных. Две весёлые хохотушки, на учёбе вообще не замороченных, но обожавшие пошляться с пацанами по району. Тучи опять стали сгущаться вокруг, теперь чекисты заходили не за "бродягами", они их как будто и не замечали, а стали выдёргивать старожилов. Первым счет открыл Арсений Палыч, когда его вели он шёл с гордо поднятой головой и смотрел не в пол, а куда то вдаль... Потом прихватили и Прохора, правда через неделю он вернулся но ногу стал приволакивать ещё сильнее, при этом надсадно кашляя. Мишка ушел "в сопровождении" с ехидной улыбкой, его застекленелые глаза не выражали никаких эмоций, при этом пытался напевать:
За що же мы боролись?
За що же ж мы сражались?
Но получив пинка от шедшего сзади чекиста, с кипой бланков и документов под мышкой, заткнулся. Стаю волчат то же не обошло... Первым уехал Руслан за драку и поножовщину, следом Пашка за кражу из магазина. Повыли, попричитали по бабьи Люська с Настасьей но деваться некуда. У одной сын Колька надежда и опора, у другой две девахи почитай на выданье. Да и Прохор так рявкнул, что и не по себе стало. Николай успешно сдал экзамены в институт, хотел на инженера, но тяга к языкам и литературе пересилила и поступил на филолога, где так же успешно занялся общественной работой. Ада подалась в мед и они иногда пересекались и планировали в дальнейшем.. Светка с Иркой после окончания ФЗУ трудились на комбинате так же весело и беззаботно. Да и в бараке то же все входило в колею, вместе побелили, покрасили, разбили клумбы. Но тут неожиданно, загрохотало с Востока.. И вроде наладивший спокойную жизнь барак опять наполнился звоном стаканов, криками, шумом, бахвальством в пьяном угаре:
- Порвём немчуру поганую!!!
И женским на пределе:
- Куда??? Не пущу!!!
И опять тревожное ожидание, гдядщие вдаль с надеждой окна и гнетущая тишина, изредка взрываемая диким, заполошным воем, после получения похоронки. Отгремела война, страна в очередной раз сцепив зубы, начала подниматься в гору. Людям хотелось побыстрее забыть все ужасы лихолетия и они торопились жить. Годы замелькали как фонари из окна поезда. Индустриальный расцвел, добротные пятиэтажки, широкие, освещенные улицы, парк культуры и отдыха. Всюду радостные лица и детский смех. Только вот идущий по улице старик, радости не разделял, он внимательно всматривался куда-то, идя на окраину поселка. Увидев,ускорил шаг, заторопился и стал как вкопанный возле него... Вросшие в землю стены, почерневшая крыша, разрушенные проёмы вместо окон и дверей. Из некоторых уже проросли деревья. Павел Прохорович шагнул внутрь, кучи мусора, пустые бутылки вырванные гнилые доски на полу, все говорило о том что уже много лет здесь люди "не ночевали". Дойдя до крайней комнаты, остановился, закурил. В его жизни было много бараков, унылый лагерный барак, сырые пропитанные потом и кровью блиндажи и землянки на фронте, где он "штрафбатил". Бараки ударных строек... Но почему он приехал к этому, понять не мог. Вдруг нахлынуло и как в кинозале начался "показ". Мать Настасья умела в 44-м после похоронки на сына Кольку, отец Прохор в 43-м замерз пьяный в сугробе.С братом как то пересеклись на войне, тогда после лихой атаки, штрафников осталось пятнадцать человек от роты. Стоял он грязный, оборванный и в крови. Неожиданно как из под земли появился Виллис из политотдела, впереди вальяжно развалившись сидел полковник, а сзади капитан, начищенный румяный, взгляд надменный. Колька???
Но капитан сделал вид, что не узнал, отвернулся... Ну да Бог ему судья. В госпитале придя в себя, увидел вдруг знакомое лицо, черные ехидные глазёнки, волос кучерявый..
- Адка?
- Ну что герой очнулся? Будешь жить, ты теперь в надёжных руках!
Все наговориться никак не могли, вспоминали, смеялись как дети малые... Интересно как судьба ее сложилась? Шум техники разговор и топот, отвлекли от воспоминаний.
- Ты бы отец, ушел отсюда, сносить будем барак.
Двое в касках, один в белой, деловито осмотрели все вокруг и двинулись на выход. Павел поплёлся следом. К бараку приближался бульдозер, зловеще рыча. Что то кольнуло в левом боку, когда Паха услышал, то ли вздох, то ли стон... И пошёл не оглядываясь.
Ты тутошний. Тебе не отвертеться
Ты плоть от плоти. Жив в тебе барак.
Мы ищем света в мутной темноте.
И нелегко живём, и верим в чудо.
. Безномерной барак, мы все оттуда.
. Пусть он стоит, как мамонт в мерзлоте.