Скажу сразу: я всегда считала себя человеком гибким, терпимым ко всему новому. Но тот вечер в феврале 2025-го в пермском садике №17 стал для меня моментом истины — реальность вдруг дала трещину, и из нее хлынуло то, к чему я была совершенно не готова.
Шла я на обычное родительское собрание. Ожидаемый сценарий был скучен до зубовного скрежета: отчеты о потраченном пластилине, разучивание песенки к 8 Марта... В общем, рутина. Но стоило мне переступить порог музыкального зала, как все мои шаблоны разлетелись в дребезги. Вместо привычных лиц соседок — море хиджабов, ярких тканей и разноязыкий гомон, в котором русская речь тонула без следа.
Честно? Первая мысль была идиотской: выйти и сверить номер на табличке. Может, я ошиблась этажом и меня телепортировало в какой-нибудь Душанбе? Женщины в зале были в закрытых нарядах, некоторые скрывали лица, оставляя лишь щелочки для глаз. Я, в своем обычном офисном платье, почувствовала себя не просто белой вороной, а настоящим пришельцем с другой планеты. Воздух пропитался насквозь тяжелыми духами пряностей и запахом горячих лепешек, которые принесли с собой, будто мы собрались не на официальное мероприятие, а на большой семейный праздник где-то в предгорьях.
Когда воспитатель — гость на собственном празднике
Самое сюрреалистичное началось, когда наша Елена Ивановна, добрейшей души человек, попыталась начать собрание. Ее голос просто утонул в восточном многоголосии. Оказалось, что главная тема повестки — не успеваемость и не поделки, а «адаптация». Вот только адаптироваться, как быстро выяснилось, предстояло нам и нашим детям.
В центр вышла эффектная женщина в изумрудном хиджабе, Зарина. С видом профессора, читающего лекцию, она начала мастер-класс по сервировке достархана. На столе появились узорчатые скатерти, пиалы, и полились объяснения: «Стол — это сердце семьи», а на сердце должно быть много жирного мяса, хлеба и сухофруктов.
Я сидела, как загипнотизированная, но внутри нарастал вулкан вопросов. Мы вообще где? В Перми? Почему в муниципальном детском саду нам объясняют, как правильно рубить овощи огромным ножом без доски, потому что «так принято в роду»? Зарина вещала про традиции, женщины в зале одобрительно гудели, а я лихорадочно соображала: а когда в последний раз меню нашего сада видело что-то, кроме пресных сырников? Выяснилось, что стандартная еда таджикским детям не подходит — им подавай только домашнее. И воспитатели вместо того, чтобы мягко приучать малышей к общим нормам, всерьез обсуждали, как вплести эти новые элементы в повседневный быт группы.
Язык: русский становится иностранным?
Дальше градус абсурда пошел вверх. Елена Ивановна с виноватой улыбкой сообщила, что педсостав теперь учит таджикские слова, чтобы «детям мигрантов было комфортнее». «Мы тоже должны проникаться их культурой», — сказала она. В этот момент мне захотелось себя ущипнуть. Моя Аня, наконец-то начавшая чисто говорить по-русски, теперь в группе будет слышать «нони точикй» вместо привычного «хлеб»?
Одна из мам в черном платке с золотом эмоционально выдала тираду на фарси, которую перевели: они настаивают, чтобы в группе крутили таджикские мультики и учили детей их традициям. Потом нам показали видео. Моя дочка — маленькая русская девочка — сидит в кругу ребят, которые сосредоточенно лепят лепешки, и копирует их движения. Воспитательница в это время с умилением комментирует успехи Рустама и Зухры, которые учат всех здороваться словом «салом». Это уже не просто интеграция, это стремительная замена одного культурного кода на другой. И мне стало по-настоящему жутко.
Хиджаб вместо бантиков: чья эстетика?
Особый цирк случился, когда заговорили о внешнем виде. Зарина с подругами взахлеб рассказывали, что их девочки с пеленок привыкают к платку — «символу чистоты». Ну ладно, их дело. Но когда одна из мам притащила в группу хиджаб для своей малышки, а воспитатели начали это публично расхваливать как «необыкновенную красоту» — тут у меня глаз дернулся. Представила свою Аню в таком облачении. Нет уж. Я хочу видеть свою дочь с косичками и бантами, а не замотанной по чьим-то чужим канонам.
На перерыве я перехватила взгляд знакомой Светы. По ее расширенным зрачкам поняла: она в том же шоке. «Оль, это не садик, это филиал Душанбе прямо у нас в центре», — шепнула она. Мы стояли у стенки, две русские матери, чувствуя себя лишними на этом празднике толерантности. А женщины в платках уже строили планы, какие еще национальные праздники устроить, чтобы «народы подружились». И тут меня осенило: а кто, собственно, нас спрашивал? Хотим ли мы такой дружбы, которая вытесняет наши собственные обычаи?
Побег из сказки
Когда собрание кончилось, я вылетела на улицу, как пробка из бутылки. Холодный пермский воздух показался спасением — слава богу, он пока не пахнет зирой и бараниной. Дома я вывалила все на мужа. Андрей сначала отмахнулся, думал, я сгущаю краски. Но когда увидел фотки того самого достархана в группе, помрачнел. «Значит, ищем сад, где вообще по-русски говорят?» — спросил он, и в его голосе прозвучала та же тревога, что грызла меня.
Всю неделю Аня приносит из сада новые слова. Рассказывает, как они «на ковре сидели и орешки ели». Моя дочь, которая должна расти на Пушкине и Чебурашке, впитывает культуру, которая ей абсолютно чужая. Света уже забрала документы — переводит сына в частный сад на другом конце города, лишь бы подальше от этого «обмена опытом». Я пока в раздумьях. Но каждый раз, когда утром вижу у входа толпу женщин в хиджабах, громко обсуждающих свои дела, понимаю: мой город меняется на глазах. И этот процесс стартует уже в песочнице.
Цифры и законы, от которых не спрятаться
Позже я залезла в интернет, чтобы понять масштаб. И нашла подтверждение своим страхам. Пока мы сидим на собраниях, в Пермском крае вовсю идет «системная работа» по адаптации: в ноябре 2025-го проходил целый круглый стол педагогов, где учителя делились опытом, как внедрять таджикскую культуру в быт садов — вплоть до изготовления кукол Лухтак и просмотра мультиков на языке мигрантов . Это не частная инициатива, это тренд.
Более того, на федеральном уровне уже заговорили о том, что в 2024 году в отдельных регионах количество детей мигрантов в садах доходило до 30–40%, и из-за многодетности мигрантов (дающей им льготы) русские семьи реально не могут попасть в сады . Вон, даже законопроект внесли в Госдуму, чтобы дать приоритет нашим детям, иначе 13 тысяч русских ребят по стране остались без мест . А в Перми, например, только половина детей мигрантов смогла сдать тест по русскому для поступления в школу в этом году . Получается, проблема уже настолько острая, что ее обсуждают на уровне правительства края, выделяя миллионы рублей на организацию учебного процесса для эвакуированных и мигрантов .
Итог: незнакомцы среди своих
Самое пугающее в этой истории — скорость, с которой привычное становится чужим. Еще год назад мы с соседками обсуждали сопли и прививки. Сегодня — решаем, как подстраивать программу под тех, кто не считает нужным учить наш язык. Лена, другая мама из группы, поделилась: ее Катя теперь закатывает истерики и требует платок, «как у Лейлы». Девочки в группе играют в «семью», где мама обязательно носит хиджаб и с утра до ночи печет лепешки у плиты.
Я не против культур. Но я за то, чтобы моя культура, наша культура, оставалась в садике, в который я привожу своего ребенка, главной. А пока складывается ощущение, что мы, русские, становимся у себя дома удобным, но неудобным большинством.